III

Юлия оставила Матвея дежурить у комнаты Осипа, а сама обошла дом, дабы оценить масштаб беды. С десяток полицейских, что следили за женщиной с праздным любопытством, расставлены были у выходов и окон – их было немного, но достаточно, чтобы закупорить ловушку. О том, чтобы переговорить с Женей и Вадимом, не могло быть и речи. Скуратовича отослали. Юлия чувствовала себя как никогда беспомощной и одинокой. Она вошла в гостиную, взглянула на пианино. За ним теперь сидел, дремля, городовой, а ведь еще несколько дней назад, в сочельник, они с Женей играли здесь на Шопена… И тогда девушка была такой счастливой, ведь все казалось возможным, но теперь счастье обратилось в медленную агонию.  “Прекратить?” – спросила себя Юлия. – “Признаться? Выхода все равно уже нет…” Так хотя бы Гордея она могла защитить… – Как ты, дружок? – спросила Юлия, присаживаясь рядом на скамью. Они были в людской – похожая на простую русскую избу с большой печью и пучками зверобоя, развешанными по стенам, она, столь отличная от остального дома, успокаивала ум. Гордей смотрел неотрывно на носки своих ботинок, коими пытался достать до пола. И сквозь важное свое занятие пробормотал: – Держусь. Юлия улыбнулась и прижала его бочком к себе. Час был поздний, красные глаза мальчика слипались, а сам он покачивался из стороны в сторону, будто дремлющий лунатик. – Юлия Лавровна, – обратилась к ней Настасья. – Гордею бы на боковую… Давайте его в комнату Осипа Соломоновича положим… Юлия встрепенулась, отчаянно пытаясь найти возражения, но не могла – других свободных комнат в доме не было. К ее счастью, вмешался Гордей. – Не хочу спать один, – запричитал он, прижимаясь к Юлии. – Не хочу! – Тогда будешь спать со мной, – сказала она. – Но Юлия Лавровна, – осторожно вмешалась Настасья. – Там же… Она испуганно замолчала, озираясь по сторонам, будто боялась увидеть покойника. – Убрали уже, – тихо возразил Ильич, что перевязывал у печи веники, пряча старческую печаль в дубовых ветвях. От его слов Гордей вздрогнул, и Юлия сжала его крепче.  – Я рядом, птенчик… – тихо сказала она. – Помнишь, как дедушка говорил: нам надо лишь стайкой сбиться, и тогда мы все переживем… Гордей тихо всхлипнул и прижался к ней сильнее. Собравшись с мыслями, Юлия принялась рассказывать ему первую пришедшую на ум историю, а сама, тем временем, подняла мальчика на руки и бережно понесла его к своей комнате.  – Ты знаешь, отчего у нас такая фамилия? – спрашивала она, проходя в коридор. Гордей качал головой. – Горихвостки – это такие птички. Они маленькие, но очень красивые. Мы с дедом как-то ходили к бабушке на кладбище и видели стайку – они крохотные, но резвые, с оранжевыми пузиками. У мальчиков, конечно! Мужчинам в нашей семье она очень подходит – огненные вы у нас, и каждый горит все ярче… И ты когда-нибудь запылаешь – так красочно, как никто до тебя… Гордей слегка улыбнулся, но тут Юлия, коей учтиво открыл дверь городовой, шагнула в библиотеку. Взгляд мальчика тут же устремился к тому месту, где еще недавно они сидели с отцом, а теперь было пусто, но Юлия тут же коснулась бережно его лица и повернула к себе.  – Если хочешь, можем пойти как-нибудь в лес и поискать горихвосток, – сказала она, сама едва сдерживая слезы. – Они водятся здесь, но редко показываются в городе. А в лесу даже гнезда их можно найти, но это нужно постараться – самочки-горихвостки неприметные… – Почему? – спросил Гордей. – У них нет цветного пузика? Юлия, что вошла наконец в свою комнату, опустила племянника на кровать и с облегчением принялась расшнуровывать его ботиночки, продолжая забалтывать печаль: – Оно у них бежевое. Только хвостик оранжевый, но не такой яркий. – А почему так? – Природа так решила, чтобы они могли прятаться от хищников и охранять свои гнезда. Видишь, все как у нас, – Юлия тихо рассмеялась. – Мужчины летают на приключения, а я пока берегу наш дом… “А теперь еще и наследство Коли”, – невольно подумала она. – “И Гордея”.  – А меня защитишь? – точно прочитав ее мысли, спросил он.  – От кого, дружок? – тихо спросила Юлия, помогая ему снять через голову костюмчик.  – От всех, от мамы, от дедушки… Мне здесь будет лучше, ты же знаешь.  Юлия расстелила кровать, уложила Гордея и укутала его одеялом по подбородок.  – У меня опасно, милый мой, – мягко возразила она. – Ты же видишь – жандармы, полиция… Лицо Гордея вдруг приняло очень серьезное, недетское выражение. Он взглянул на Юлию твердо и произнес: – Я внук Василия Горихвостова. Я не боюсь жандармов. И теми людьми водиться не хочу! – Ты о деде?.. – Да!  – Но почему? Гордей замялся. Его детское чутье искало разумный ответ, но это было в конце концов лишь наитие, поэтому он признался: – Не знаю. Просто они другие. А я хочу быть здесь, с тобой. С отцом… Там, где он хотел быть. Юлия кивнула и отвернула ненадолго лицо, чувствуя, как горечь вырвалась наружу и слеза покатилась по щеке. Утерев ее быстрым движением, она поцеловала Гордея в лоб и прошептала: – Постарайся уснуть. Утром станет легче… Ночь давила темнотой и холодом, что проникал в дом изо всех щелей. Долго Юлия просидела у постели, гладя по голове племянника, складывая, разворачивая и складывая вновь его одежду, напевая все колыбельные, которые помнила. Сверху раздавались шаги, но скоро они стали утихать. Городовые, чьи разговоры доносились из комнат, тоже вскоре утомились болтать. Гордей порой открывал глаза, спрашивал тетю о чем-то, затем снова успокаивался, и вскоре уснул. Стало совсем тихо. Юлия потушила лампу и на пару минут осталась одна в темноте. И только теперь, свободная во мраке, беззвучно зарыдала, выпуская на волю страх и горечь минувшего дня… Но времени горевать не было. Вытирая слезы, она вышла в гостиную, где под взглядом городового встретилась с Ларисой.  – Пойдем покурим? – предложила та. – Пойдем. Конечно, ни одна из них не курила – это был повод. Закутавшись в шубы, они вышли на улицу. Стоял январский мороз. Снег перед домом истоптали следами. Небо было усеяно звездами, но месяц не показывался – вместе с Женей он прятался где-то. Юлия обернулась и взглянула на дом. Он был темен – лишь в гостиной и у Матвея горели окна, а в остальном гнездо Горихвостовых, обычно яркое, дремало в ночном трауре.  – Все разъехались, – выдыхая облачка пара, говорила Лариса. – Ну кроме полиции… Слава богу, такой был шум… – Как ты? – спросила Юлия, вглядываясь в темноте в ее лицо. – Не разболелась голова? Лариса отмахнулась.  – Перестань! Лучше скажи, как ты… Юлия пожала плечами. Не зная, что сказать, она хотела скрестить на груди руки, но Лариса успела обнять ее. Юлия прижалась к ней и, изгибая шею, чтобы дотянуться до плеча женщины, что была ниже ее, уткнулась лицом в мех ее шубы.  – Я с ума схожу, – призналась она.  – Понимаю, – прошептала Лариса.   Долго они стояли так, наслаждаясь теплом, что среди колючего мороза обжигало до боли горячо, но жутко приятно.  – Ларис?  – М? – Ты бы смогла простить предательство? Лариса отстранилась, наклонила голову вбок и нахмурила темные брови. Глаза ее, что блестели из-под покрытых инеем ресниц, побежали по лицу Юлии. – Тебе – да, – ответила она глухо. – А себе – нет. – Почему? Лариса потерла рукой один глаз. Иней на ресницах растаял, и теперь правый глаз ее был белый, а левый – чернее черного.  – Ты простой человек, а я боец. Должна была быть им… Она отвернулась и взглянула на бордовые во мраке гроздья рябины.  – Ну же… – прошептала она, и мука прозвучала в ее голосе. – Говори, если есть что сказать… – Ничего, – покачала головой Юлия. – Я просто…  Юлия взяла Ларису за руки и сжала их, ледяные, в своих.  – Я храню одну тайну, что может стоить мне и моей семье всего, – зашептала она. – И теперь, когда меня почти прижали, не знаю, как быть.  Лариса приоткрыла рот, будто хотела что-то сказать, но замерла и захлопала глазами. Растерянность отразилась на сосредоточенном обычно лице, но лишь на миг, а затем уже она перехватила руки Юлии и сжала их чуть ли не до боли.  – Так это правда, – прошептала она, приблизившись так тесно, что они с Юлией едва не соприкоснулись носами. – Про каторжанку?  Сердце Юлии остановилось. И голова, будто от нее отлила кровь, бессильно опустилась в кивке. Лариса выдохнула так, словно ее ударили, и, согнувшись, схватилась за живот.  – Так, спокойно, – сказала она, гладя Юлию по плечу. – Ситуация непростая, но все будет хорошо, я помогу… Где она теперь?  Юлия чуть с ума не сошла от облегчения. С искренней благодарностью она взглянула на Ларису и зашептала горячечно, оглядываясь по сторонам: – Прости, родная, что тебя впутываю в эту историю… Но я боюсь, что без плеча я сорвусь. Сделаю черный поступок, что до конца жизни потом у меня на сердце углем будет лежать… – Я понимаю-понимаю, – нервно произнесла Лариса, всматриваясь в лицо Юлии. Щеки ее нездорово пылали. – У нас нет времени на слова… Где она? Юлия взглянула на окна второго этажа, и взгляд этот дался ей тяжело, будто она подняла над собой камень, что нужно сбросить с шеи, и остаток сил вложила в этот рывок. Вновь опустив взор на подругу, она уже хотела с облегчением передать ей свою ношу, как вдруг луч света пронзил полумрак. Раздался скрип полозьев, глухой стук копыт, и большие сани показались у калитки.  Юлия испуганно осеклась и вышла вперед. Навстречу ей, растеряв обычную грацию, устремилась Герда, чья шуба, неровно сидевшая по фигуре, волочилась за ней, как погибшее животное.  – Я вернулась, – произнесла она с надрывом, обращаясь к Юлии. – Не могла не вернуться. Поговорим, прошу тебя. Юлия беспомощно обернулась к Ларисе. Та ободряюще сжала ее руку и, хотя ее саму трясло от нетерпения, кивнула.  – Жду у себя, – сказала она тихо и пошла к дому. Юлия, сдерживая тремор, кивком головы пригласила Герду за собой… В гостиной дремал, привалившись к стене, городовой. Тяжело опершись руками в колени и не снимая шубы, Герда села в криво стоящее кресло, что возвращено было сюда из столовой, после того как утром его утащил Николас. Мошка, спавшая рядом на диване, тут же проснулась и, учуяв запах другой кошки, покосилась на Герду с подозрением, а затем юркнула под стол. Женщина проследила за ней безразличным взглядом, а затем подняла глаза на Юлию. Та, что желала всем сердцем убежать к Ларисе, стояла перед ней, как неприкаянная, уже смотря носками туфель на дверь.  – Это она твоя дама сердца? – вдруг спросила Герда. Юлия то ли от неожиданности, то ли от стыда залилась краской и промолчала. – Разумеется, – сама себе ответила Герда. – Не удивляйся, хотя я бы на твоем месте хоть немного следила за сплетнями о себе… – Сплетни меня не волнуют, – отрезала Юлия. Раздражение за сорванное спасение делало ее тон необычно резким. – Счастливые люди их не замечают. – Счастливые ли? – женщина усмехнулась, и в смешке этом Юлии почудилась то ли горечь, то ли злорадство. – Впрочем, это неважно… Она огляделась устало по сторонам, закрыла глаза. Тонкие веки ее, усеянные сосудами, казались голубоватыми.  – С Гордеем все хорошо? Он спит? – Да. Завтра ему будет легче. – Всем нам, – все еще не открывая глаз, со смирением мудрой вдовы проговорила Герда, будто вознося молитву. Юлия возмущенно выдохнула – внутри нее зарычал зверь. – Не притворяйся, что тебе не все равно, – резко начала она. – Ты сидишь там, где еще утром сидел он. Ты ни слезы по нему не проронила, все думала, что о наследстве… Да это ты свела его в могилу, ты предала его, ты его никогда не любила… Герда слушала ее, не открывая глаз, точно спала. И только на последних словах она распахнула веки, резко повернула к Юлии острый подбородок и пронзила ее ледяным взглядом. – Ты не знаешь, о чем говоришь, – прошептала она горячечно, поднимаясь медленно и разводя в стороны широкие плечи, будто кобра, что раскрывала угрожающе капюшон. – Да, я предала его – можешь так это называть. Но это не значит, что я не любила. Я до последнего дня верила, что однажды он меня полюбит. Я дважды уезжала сегодня из этого дома, и дважды возвращалась, надеясь, что увижу какой-то знак, намек, что не все было так дурно у нас, что не так сильно он меня презирал… Да, я его предала. Да, душа моя черна, и он знал об этом. Но я так верила, что он поймет меня однажды. И если не полюбит, то хоть пожалеет… Но он… – женщина горько рассмеялась и упала назад в кресло. – Он был выше таких мелочей.  Юлия, удивленная ее порывом, присела рядом на стул. Боясь вновь оказаться под прицелом злых глаз, она уставилась на шкаф с посудой, но все же решилась взять Герду за руку. Ладонь ее была жесткая и очень холодная, кожа слегка шелушилась.  – Пусть Гордей остается у тебя, – вдруг сказала женщина. – Если это спасет его от судьбы Николаса, пусть! Мне все равно на семейные дрязги – все, чего я хочу, чтобы он жил в достатке, тепле и покое… Последнее слово она произнесла с нажимом и вновь посмотрела на Юлию, вынудив ту встретиться с ней взглядом. Герда взирала на нее многозначительно и грозно. – Кончайте со своими страстями, – сказала она. Затем поднялась, оправила шубу и добавила совсем тихо: – И помните… Любовь не исключает предательства.  Еще раз задержавшись на Юлии взглядом, Герда прошла мимо дивана, обогнула стол, направляясь к дверям. По пути она взглянула на открытое пианино. Остановилась на миг, пробежалась по клавишам тонкими пальцами, оставив за собой флер мелодии, а затем вновь посмотрела на Юлию. И только после растворилась в дверях, как поземка над дорогой, будто ее и не было.  Несколько минут Юлия озадаченно глядела ей вслед. Короткий бессодержательный визит невестки виделся ей ужасной глупостью. Казалось, его и вовсе не было, настолько быстро Герда ушла. Даже городовой, что дремал у стенки, не проснулся, как будто все это и впрямь Юлии лишь приснилось. Герда ведь даже Гордея не захотела увидеть, так к чему приезжала?.. Юлия подошла к пианино, провела задумчиво рукой по клавишам, следуя за тенью ускользнувшего призрака. Городовой поморщился и тихо засопел во сне. Юлия оглядела комнату, освещенную тусклым светом лампы, будто ища ответы, что вот-вот должны были открыться ей, но не услышала ничего, кроме отзвуков своей игры и треска тишины.  “К черту”, – подумала она. – “Мне нужно к Ларисе…” И тут она остановилась. Нащупала что-то. Не в комнате, не в доме, а внутри. Чувство опасности, колючее предостережение… “Счастливые ли?” Слова Герды острой льдинкой шевельнулись в сердце. Юлия подняла взгляд к потолку. Закрыла глаза, прислушалась. Сверху порой раздавался тихий стук каблуков.  “Комната Ларисы над гостиной”, – вспомнила она. Но ведь в тот вечер они трое, Юлия, Вадим и Женя, говорили так тихо, как могли. Неужели она все равно расслышала? Юлия покрутилась на месте, вглядываясь в потолок, и тут наткнулась спиной на ледяной угол пианино. Обернулась испуганно, словно то подкралось к ней незаметно, и похолодела.  “Она услышала нашу игру”, – поняла Юлия, и мозаика из битого стекла с хрустом и скрежетом сложилась в ее голове. Ноги подкосились, Юлия упала на стул. В голове ее запульсировали мысли… Сколько раз Лариса говорила ей о том, что ее руки при игре шли вразнобой, сколько раз сама Юлия шутила об этом – и не догадаться сразу! Она едва не рассмеялась от собственной глупости, но страх предательства тут же сковал ее вновь.  Лариса… Ее Лариса. Больная, но сильная. И такая родная…  “Нет это глупость!” – сжимая кулаки, воскликнула про себя Юлия. Столько раз Лариса ее спасала, оберегала, столько давала советов… Нет, это было невозможно… Или… Юлия вспомнила письмо Константина. Все сходилось. Как иначе Лариса могла получить послабление, если не через связь с охранкой? Тогда выходило, что ради возвращения домой она шпионила на Обнорского? Должна была выследить и сдать ему Женю, если обнаружит ее в Юлином доме? Но она же не делала ровным счетом ничего, чтобы добиться этого… Или делала? Юлия вдохнула и выдохнула несколько раз, а затем начала методично, будто очередную книгу деда, перебирать все события последних недель. Первый обыск Обнорского – разве Лариса тогда не защищала ее? Хотя он тогда пришел сам, нашел повод – поиски Вадима. И если Лариса вызвалась найти Женю, а Обнорский сделал бы это без ее помощи, сделка бы, должно быть, сорвалась. Вот почему она так нервничала тогда… А во второй раз? А во второй раз она уже Юлию не защищала, маячила лишь призраком где-то поблизости, будто ожидая ее разоблачения. И как тогда же она убеждала ее, что дома кто-то есть, принуждала к признанию! И Матвея она выжить из дома пыталась, догадываясь, что тот шпионил на Скуратовича, а значит, был ее соперником… Слезы обиды выступили у Юлии на глазах. Она вспомнила ту встречу в коридоре, в ночь, когда Лариса обо всем догадалась. Вспоминала мрачное торжество в ее взгляде, что мешалось с жалостью и отчаяньем. Вспомнила все разговоры, что они вели последние недели – когда Лариса буквально раз за разом признавалась ей во всем, кляла себя за слабость, на чем свет стоит, а Юлия не понимала… А теперь все стало ясно. Юлия почувствовала, как слезы заструились по ее щекам. А самое ужасное ведь было то, что она раскаивалась, что ей было жаль. Герда знала, кто был предателем. И она очень хорошо Ларису поняла. Сердце Юлии сжалось. Как легче было бы, окажись ложью все, окажись Лариса коварной злодейкой. Но все-таки та ее любила. И от этого становилось еще хуже… Чувствуя, как новая тяжесть давит на плечи, Юлия не сдержала тихого стона и закрыла лицо руками. И тут рядом с ней раздался тихий кряхтящий голос: – Не ревите, барышня. Юлия убрала руки и посмотрела пожилого городового, которого разбудила своим плачем. Тот глядел на нее с сочувствием. – Человек когда сам себя убивает, ему другого не остается значит-с. Со зла человек так не сделает… Юлия посмотрела с ненавистью на клавиши пианино. И от воспоминаний о том, как их касались руки Ларисы, они, белоснежные, показалась ей грязными. Нет, у той был выбор. По крайней мере, сначала. И она между собой и Юлией выбрала себя. И уж намеренно или нет, едва не лишила ту, кому клялась в любви, всего. И если себя еще Юлия могла ей простить, то дом, деда, Николаса с семьей, Вадима и, наконец, Женю – никогда.  Первая мысль была – выгнать ее прочь. И Юлия уже поднялась с места, дабы привести ее в действие, но тут взглянула еще раз на городового. Нет, слишком опасен был открытый разрыв. Да и вдруг она снова ошибалась, как было с Матвеем?  Юлия уже захотела дать себе передышку, обдумать все хорошенько, но тут вспомнила разговор на морозе, и ноги ее едва не подкосились от страха. Она же все выдала! Лариса теперь точно знала, что Женя где-то здесь, а значит, если теперь выставить ее прочь, то вернется она уже с Обнорским и новым обыском. Но это могло произойти и в том случае, если бы Юлия промолчала… Стараясь скрыть свое смятение от городового, Юлия лишь потерла лоб, хотя ей кожу с головы хотелось сорвать, только бы найти в глубинах сознания хоть какой-то выход. И тут огоньком надежды мелькнула в ее голове неожиданно разумная мысль… На пару минут Юлия замерла, смотря в стену и обдумывая напряженно пришедшую к ней идею. А затем улыбнулась с мрачным болезненным торжеством. Она придумала. И как проверить, правда ли Лариса была предательницей, и как спасти если что Женю… Ей очень хотелось это обсудить. Прямо теперь она могла бы поехать к Скуратовичу, но если Лариса заподозрила бы что-то, то в это время в дом мог бы явиться Обнорский. Нет, нужно было действовать самой.  Сжав кулаки, Юлия отправилась на второй этаж. Двое городовых дежурили у входа, другой – у лестницы. Еще двое, она видела из окна, бродили по морозу на улице – Юлии их даже стало жаль. На втором этаже слонялся из стороны в сторону в полудреме жандарм. Проходя мимо, Юлия кивнула ему, стараясь не смотреть в сторону комнаты Осипа, и подумала вдруг, что могла бы предупредить хоть Матвея, но в этот миг дверь в комнату Ларисы отворилась и женщина мгновенно утянула Юлию за собой.  Бывшая детская освещена была тусклым огоньком свечи. Юлия обвела взглядом милую обстановку, что подавлена была строгими вещами Ларисы, ее книгами, листами, исписанными острыми нотами, и почувствовала, что поняла все верно. И как она только могла пусть Ларису сюда – в самое нежное место дома, место, где сама она, Юлия, училась с первых дней жизнь доверять тем, кого любила? Она взглянула на Ларису. Та встала у двери, опершись на нее спиной и будто закрывая Юлии путь к отступлению. Волосы ее выбились из обычной зализанной прически и провисали до плеч свободными прядями, опуская обычно строгое лицо к полу. Черты Ларисы тоже смягчились, потеряли силу, глаза смотрели вопрошающе, но без напора. Все ее лицо, такое же красивое, но изможденное, выражало лишь мольбу, чтобы все это поскорее окончилось. И Юлия, чье сердце дрогнуло, едва не поддалась этой жалости. – Ну что? – спросила Лариса нетерпеливо, устало. Ход был неловкий, и жалость тут же отступила. Юлия почувствовала, как гнев поднимается в ней, но тут же улыбнулась, изображая облегчение, и проговорила: – Все хорошо! Есть надежда… Лариса оторвалась от двери и шагнула к ней. На лице ее отразился испуг. – Что случилось? – Ничего дурного, не переживай, – злорадно растягивая время, заговорила Юлия так ласково, как могла. – Им удалось сбежать! Как я рада… Лариса шагнула еще ближе, на свет, и Юлии показалось, что подруга поседела на глазах.  – Правда?! – выдохнула она, улыбаясь только лишь высохшими губами. – Это прекрасная весть! Но смогут ли они выбраться – везде патрули… – Смогут! Вадим сказал, что они с Женей сбегут через пустошь за кирпичными заводами – он знает там лазейки. Думаю, к утру они пересекут город и будут там… Юлия смотрела на Ларису во все глаза. Та вся сжалась от напряжения и бегала взглядом по стенам.  – Что же, – проговорила она наконец. – Я рада, что все обошлось. Ты, наверное, хочешь вернуться к племяннику? Мстительная сущность в сердце Юлии едва не решилась поиздеваться над Ларисой еще немного и навязать свою компанию, но терять время на месть было нельзя. Давя в груди горечь разочарования, Юлия поднялась с места и легонько коснулась на миг руки Ларисы – большего бы не выдержала.  – Да. Спокойной тебе ночи, – сказала она мертвенно невозмутимо, а внутри горько посмеялась своей иронии.  – И тебе, – откликнулась Лариса. Голос ее, необычно тонкий, впервые предал ее. Глаза, широко распахнутые, блестели слезами, но Лариса все равно подняла на Юлию взгляд и посмотрела на нее так жадно, будто каждую черту пытаясь запечатлеть навеки в своей памяти. И тут Юлия отчетливо поняла: для них это был конец. Ведь Лариса теперь думала, должно быть, что видит ее в последний раз перед неминуемым арестом… И даже слезу не пустила. Какая-то надежда еще теплилась в груди Юлии. Но вот она спустилась к себе, села в столовой в темном углу и стала смотреть в окно, прислушиваться к тишине. К прекрасной тишине, невинной, что давала надежду – она все выдумала, а Лариса спокойно легла спать… Но тут Юлия уловила сначала тихие голоса, затем крадущиеся шаги в коридоре. Выглянула в окно и увидела, как по дорожке, прижимаясь к забору, покидал ее дом жандарм. Он уходил все дальше, натягивая какую-то нитку в груди женщины, и когда он скрипнул калиткой, та будто оборвалась… И тогда горечь отступила. Юлия застыла в темноте, как пешка на краю доски – холодная, пока недвижимая, но готовая вот-вот броситься в решающий бой.