V

Следующий день выдался ясным. Сквозь легкие занавески солнечный свет проникал в дом мягкими лучами. Мошка валялась животиком кверху на подоконнике, блаженно жмурясь, Гордей и Настасья суетились в столовой вокруг маленького гнездышка, а Юлия сидела в кресле и читала заимствованную у Осипа книгу по орнитологии.  – Странно, что эта птичка не улетела на юг, – говорила она задумчиво, перелистывая страницы. – Тут написано, что горихвостки – птицы перелетные.  – Мало ли что в жизни бывает, – вздыхала Настасья, оборачивая вокруг гнезда одеяло. – Может крылышко ей подбили, как надо было улетать, вот она и забралась в хлев. Там же мошки всякие, червячки круглый год ползают, вот она и спряталась там, чтобы птенчиков прокормить… – А как они теперь одни будут? – спросил Гордей, смотря обеспокоенно на маленькие яички.  – А они не одни, мы их вырастим, – возразила Настасья, потрепав его по волосам. – В тепле подержим, а как вылупятся, выкормим так, что они вырастут большими и сильными.  И будут у нас в саду птенчики летать и чирикать! Но главное – это не забывать о них, заботиться… Гордей со всей ответственностью кивнул. Юлия не сдержала улыбки. – И делать все по науке, – указывая на книгу, добавила она. – Не хочешь тоже почитать?  Своеобразный птичник из старых одеял и ваты уже был окончен, и Гордей расположился рядом с Юлией. Так открыла перед ним книгу, и вместе они погрузились в изучение горихвосток, делясь порой занятными открытиями. Время от времени Юлия посматривала на племянника: тот уходил в чтение с головой, с непривычной для себя сосредоточенностью, и женщина видела, что в чрезмерном интересе своем к орнитологии он прятался от горя, что все еще лежало внутри их обоих тяжелым грузом. Сама же Юлия была, к собственному изумлению, спокойна. Невозмутимый фатализм напал на нее. Все, что могла, она сделала. С утра она послала телеграмму Илье с предложением передать ему временно права на распоряжение долей пароходства, что теперь принадлежала Гордею; Зелинского попросила связаться со всеми заинтересованными лицами и сообщить, чтобы те не обращались к ней до того дня, пока распорядитель наследства не станет окончательно известен. Обосновала приостановку дел она трудностями с разделом имуществ, хотя настоящая причина была в другом – ее могли арестовать в любую минуту. Здесь уже Юлия ничего не могла поделать и смиренно дожидалась своей участи. Она не знала, как скоро Обнорский отчается отыскать Женю и Вадима и возьмется за нее – может через день-два, может и позже. И если это были последние ее дни дома, то она хотела провести их как можно спокойнее, будто ничего и не было. Единственное, что он сделала, это рассказала обо всем случившимся Матвею, чтобы тот передал все Ковалю. И теперь она ждала его возвращения от дяди.  Матвей постучался в гостиную около полудня. Весь красный от мороза, с блестящими от растаявшего в тепле инея ресницами, он, на ходу снимая шарф и шапку, отозвал Юлию в сторону. Та оставила Гордея и Настасью, что все еще возились с гнездом, и вышла вслед за молодым человеком в коридор.  – Я не смог его найти, – сказал Матвей. – Дома его нет, в управлении тоже. Там, к слову, совсем пусто: должно быть, Обнорский разослал всех на поиски. Но кое-что радует: я поспрашивал местного дежурного – никаких из ряда вон выходящих вестей нет… – Слава богу, – вздохнула Юлия. – Главное, что все было не зря.  Матвей улыбнулся ей с облегчением. – Да. Вы сделали большое дело – освободили две души… – Мы освободили, – поправила его Юлия. – Дай бог у них теперь все будет хорошо… Молодой человек кивнул и перекрестился. И в этот миг раздался оглушительный стук в дверь.  Не успела Юлия осознать еще, что рок нагрянул, как на лестнице раздался нетерпеливый стук каблуков. Лариса в графитовом платье с кружевами сбежала по лестнице и остановилась на нижней ступеньке. Усталая медлительность оставила женщину, вся ее фигура была необычно жива и подвижна, на что Юлия взглянула с холодной обидой. – Что такое? – невпопад спросила Лариса, пока в дверь продолжали стучать.  – По мою душу пришли, – ответила ей Юлия.  Обнорский явился в сопровождении двух жандармов. За спинами их маячили люди Сухомлинова, злорадно взиравшие на Юлию. Но торжеством от них не веяло. Напротив, в порывистости, с которой Обнорский вошел, в нетерпении, с которым заговорил, слышалось беспокойство.  – Вы арестованы, Юлия Лавровна, – без предисловий начал он. – И отправляетесь со мной в управление на допрос.  – По какому праву? – По доносу госпожи Юргенсон.  Юлия взглянула на Ларису. Та все побледнела, прижала руку к губами, уставилась на подругу и замотала головой. Но Юлия смерила ее взглядом настолько убийственным, что женщина тут же осеклась. Посмотрела на нее изумленно, а затем, осознав, что на лице Юлии не отразилось ни грамма удивления, посерела и застыла в ужасе, а аккуратное кружевное платье повисло на поникших ее плечах, как новое одеяние на сломанной фарфоровой кукле.  Обнорский на их переглядку взирал с болезненным довольством. Видимо, ожидал от Юлии истерики, но когда та уже спустя мгновение повернулась вновь к нему с самым невозмутимым видом, разочарованно приподнял седые брови.  – Лариса Васильевна, – продолжил он немного смущенно, – рассказала, что вчера вы прямо признались в укрывательстве государственной преступницы, бежавшей из мест заключения. Вы отрицаете этот факт? – Отрицаю, – твердо ответила Юлия. – Вы не можете верить на слово человеку, что заинтересован в моей виновности. Тем более, душевнобольному.  Краем глаза Юлия заметила, как Лариса покраснела от гнева, но угрызений совести не почувствовала. Пусть теперь попробует доказать, что ночной разговор не был плодом ее фантазии. Если совести хватит. Лариса долго раздумывала, но все же решилась. – Она лжет, – прошептала она через силу. – Евгения была здесь, я знаю. Игра на пианино, шорохи, ее странное поведение. А вчера Юлия прямо во всем призналась – это железное доказательство… – Нет, это слово против слова, – отчеканила Юлия. – И я утверждаю, что такого не было.  Женщины встретились взглядами: в глазах Ларисы пылал гнев, в глазах Юлии леденело презрение. Она видела, что подругу разрывало от раздражения, что жилка у нее на лбу пульсировала бешено, но стыд за совершенный поступок, будто невидимая стена, ограждал ее от Юлии, мешал броситься в атаку. Этим можно было воспользоваться. Переглянувшись с Матвеем, что застыл тенью рядом, Юлия уже хотела изложить Обнорскому свою версию событий, но тот жестом прервал ее. – Мне не интересны женские споры, – нетерпеливо проговорил он. – Основание арестовать вас у меня есть. И более того, есть и причина практическая. Ваших молодых друзей мы так и не отыскали, несмотря на все усилия, а значит, ваша помощь в этом деле нам не помешает… Обнорский наклонил голову и многозначительно взглянул на Юлию из-за оправы очков. Затем с важным видом сдвинул их к переносице, вновь горделиво подняв подбородок, и скомандовал: – Одевайтесь!  – В кандалы не закуете? – усмехнулась Юлия.  – Много чести.  Сборы были короткими, но такими насыщенными, что Юлии казалось, будто она вот-вот с ума сойдет от шума вокруг. Она была бы рада уехать тихо, но ей нужно было предупредить и успокоить Гордея. Пока она, обнимая племянника, пыталась убедить его, что ничего страшного не случилось и она скоро вернется, Настасья смотрела с ужасом то на нее, то на жандармов, и в тот миг, когда они с Юлией на миг встретились взглядами, разрыдалась и бросилась хозяйке на шею. Пока та пыталась ее успокоить, на плач прибежали Ильич с дочерью. Завидев Обнорского, и они тоже все поняли, принялись причитать. Гордей все это время удивленно оглядывал взрослых, а затем бросился к Юлии и обнял ее за пояс такой мертвой хваткой, что Матвею пришлось оттаскивать его силой. У Юлии при виде брыкающегося ребенка сердце кровью обливалось. Она все время гладила его по голове, плечам, успокаивала нежными словами, а про себя молилась, чтобы эта сцена скорее закончилась. Но кое-что полезное в этом было. Когда она оказалась рядом с Матвеем, он шепнул ей: – Я найду дядю, он поможет. Юлия посмотрела на него с благодарностью и кивнула. Но в том, что Коваль мог еще что-то сделать, уверена не была. Словами предательницы вина ее была доказана. Одна была надежда – убедить всех, что Ларисе нельзя было верить – мастер юстиции вроде Зелинского, быть может, и способен был это провернуть, но слишком много влиятельных людей было заинтересовано в ее обвинении. Презумпции невиновности здесь места не было.  – Тебя сошлют, как дедушку? – спросил Гордей сдавленно, когда Настасья и Матвей наконец сумели оторвать его от тети. Юлия покачала головой. – Я ничего серьезного не сделала, – ответила она, целуя племянника в лоб на прощание. – И скоро вернусь.  Выходить из родного дома под конвоем двух жандармов было унизительно, особенно, под взглядом Ларисы, что глядела на сданную ею подругу сверху вниз с лестницы. Чтобы не предаваться унынию, Юлия вспоминала, какой путь, полный унижений и каждодневной борьбы, прошел ее дед после ареста, сколько пережила Женя. А ведь на нее ни кандалов не надели, ни рук не заломали, и даже лицом в пол не бросили! Женщина смеялась про себя, разбавляя вымученными шутками горькую настойку страха. От одного смех не помогал. Когда она, прежде чем сесть в сани, обернулась и увидела бледные лица родных и Матвея на крыльце, ей стало до ужаса больно. И только образ дома, что возвышался над их головами, укрывал их от мороза яркими крыльями, успокаивал ее тревогу за судьбы любимых. Обнорский, сознавая, что шансы его найти Вадима и Женю с каждой минутой тают, решил начать допрос прямо в дороге. Расположившись перед Юлией, которую с двух сторон зажимали жандармы, он с холодным терпением чугунной пушки принялся бомбардировать женщину вопросами. Та сначала собиралась молчать, как стойкий боец, но вскоре поняла, что на половину вопросов вовсе не может дать ответа. Обнорский спрашивал ее о “Красном кресте”, связях с “Народной волей” – та же ничего об этом не знала, разве что могла раскрыть ему личность Коваля. Только ближе к управлению начались вопросы о Жене, о ее побеге, об укрывательстве. Здесь Юлия продолжала гнуть свою линию – утверждала, что Лариса лгала.  Хотя учительский тон Обнорского, порой перетекавший в откровенные угрозы, и пугал Юлию, она была рада, что он отвлекал ее от тяжелых мыслей. По сторонам женщина старалась не смотреть. Редкие в морозный день прохожие оборачивались вслед саням, и эти взгляды очень ее смущали – чувствовать себя пойманной преступницей было стыдно. Особенно паршиво ей стало, когда на одном из перекрестков они пропустили мимо увешанные оберегами сани, в который сидел, листая книгу, Морозов. За своим занятием Юлию он поначалу не заметил, но затем случайно зацепил ее краем глаза, а когда понял, кого видит в жандармском экипаже, уставился на нее с ужасом. Ничего сказать ей он не успел, ведь сани быстро разминулись, но Юлия, вся побагровевшая, поняла, что через полчаса все Виноградовское общество уже будет знать об ее аресте, а потом слухи пойдут и дальше. От мысли этой стало не по себе: кристально чистой репутации у Юлии не было никогда, но быть в центре всеобщего обсуждения все равно не хотелось. Уже теперь она чувствовала, как ростки внимания заползают ей под кожу, и ощущала себя совершенно беззащитной. Все-таки в чем-то знакомые ее были правы – ей стоило больше времени уделять своей репутации, ведь так она знала бы, что делать в сложившемся положении. Особенно теперь, когда ее арест мог угрожать Гордею, это было особенно важно. Она взглянула украдкой на Обнорского, что замолчал на время, делая записи карандашом в журнале. Рассматривая его непреклонный римский профиль, Юлия попыталась встать на его место и построить стратегию допроса себя самой. Самый простой путь был – давить силой, но Юлия могла все отрицать. Мог ли он как-то с ней договориться? Юлия, холодея, поняла, что нет. Пост Обнорского зависел от того, будет ли доволен им Сухомлинов. А Сухомлинову Юлию нужно было уничтожить, значит, никаких уступок ей ждать не приходилось. И с одной стороны, это было паршиво, но с другой, открывало возможность для отчаянной атаки. – Вы же осознаете, – начала Юлия осторожно, – что даже знай я что-то о вашей Евгении, не сказала бы вам? Обнорский, что уже привык к ее сдержанным ответам, посмотрел на женщину немного удивленно, но тут же безразлично опустил взгляд в журнал. – Вы даже не представляете, как часто я слышу эту браваду, – проговорил он устало. – Вернемся к делу… – Это не бравада, это логика, – перебила его Юлия. – Вы хотите в землю втоптать мою репутацию, чтобы выслужиться перед господином Сухомлиновым. А значит, стала бы я говорить или нет – все едино, вы все равно добьетесь моего осуждения… Жандармы по бокам, что успели задремать в пути, начали поглядывать на Юлию с интересом. Обнорский же пронзил ее ледяным взглядом и проговорил вкрадчиво, будто удав, что медленно скользил к жертве: – Прекрасные рассуждения, но надуманные. Я – слуга царя и закона, и мое призвание – их оберегать. Теперь моя цель – найти преступников, и я буду допрашивать вас, пока не получу нужные мне для того сведения. Ваша же скромная персона меня нисколько не волнует.  Юлия хотела возразить, но Обнорский добавил с напором: – И если вы продолжите говорить в прежнем ключе, то ко всем подозрениям в вашу сторону добавится еще и попытка давления на представителей власти.  Признавая свое поражение, Юлия замолчала. Обнорский пристально смотрел на нее пару мгновений, ожидая ответа, а затем захлопнул с важным видом журнал и обернулся в сторону жандармского управления, что показалось из-за угла. – Что же, если вам больше нечего сказать, самое время вернуться к делу. Естественно, в подходящей обстановке.  – Согласна, – ответила Юлия. – Мне давно пора побывать у вас в гостях, ведь вы бывали у меня даже слишком часто.  Обнорский ее выпад проигнорировал. Юлия и не надеялась после его отповеди, что сумеет добиться уступок, но все равно ей показалось, что слова ее полковника уязвили – уж больно грубо, не в своей обычной манере, он ответил ей. Эту обнадеживающую мысль она старалась держать в голове, пока ее вели по коридорам жандармского управления. Здание это было не таким страшным, как тюрьма. Помещения были чистыми, светлыми, пусть и заваленными разными бумагами, и главное, в отличие от тюрьмы, в которой каждой деталь обстановки кричала о том медленном гниении, что происходит от часа к часу в ее чреве, здесь виделись признаки жизни: где-то валялись окурки, забытые каски, сложенные из отчетов бумажные самолетики, но особенно умилила Юлию вешалка для шинелей, где над одним из крючков висела табличка: “Для шубы опричника”. Но крючок этот, к ее сожалению, пустовал.  Обнорский, заметив, что Юлия расслабилась и даже начала улыбаться, сделал все, чтобы это исправить. Усадив женщину за стол напротив себя, он поставил жандармов по бокам от нее так, что краем глаза она видела их сабли, запер демонстративно дверь и завесил шторы, погрузив кабинет в полумрак. В купе с голубыми стенами, расписанной под гжель военными сюжетами печью и синими мундирами, обитель Обнорского производила впечатление ледяной пещеры, в которой Юлия, то ли и правда от холода, то ли этой иллюзии, невольно поежилась даже в шерстяном своем платье. А ведь на стене еще и висел под наклоном портрет императора, что напирал на женщину тяжелой своей фигурой... Одно радовало – гробовой тишины вдобавок ко всему Обнорскому было не устроить. С улицы, где буквально через один дом строилось большое здание университета, все время доносились крики, смех, шум работы. И Юлия, запертая в голубых стенах, чувствовала себя за столом перед Обнорским не такой одинокой, ведь знала – где-то еще была жизнь.  Допрос не задался с самого начала. Обнорский, что все время смотрел на часы, задавал вопросы быстро, жестко, не давая вставить лишнего слова. Юлия очень сильно нервничала и часто отнекивалась даже тогда, когда могла бы дать ответ без вреда для кого-либо. Обнорский в эти разы жутко на нее раздражался, что делало и без того напряженную атмосферу еще хуже. От разговоров уже спустя полчаса в комнате стало очень душно. Жандармы, спарившиеся в мундирах, пахли потом, отчего у Юлии кружилась голова, и соображать ей становилось все сложнее, что еще сильнее злило Обнорского.  – Видит бог, и я не хочу сидеть здесь с вами, – не выдержал он спустя час вялого допроса. – Скажите мне ясно – в какое время и куда направились эти двое? – Я не знаю, где теперь Вадим, а вашу Евгению вовсе никогда не видела, – устало отвечала Юлия. – Вы ничего от меня не добьетесь… – Я не добьюсь, так тюрьма добьется. Вы же понимаете, что отсюда вы отправитесь прямиком под стражу. А ведь вы, мне известно, часто бывали в местах заключения, и должны знать, что ничего хорошего вас там не ждет.  Юлия, что смотрела безразлично в стену, вдруг очнулась – все же Обнорский попался на крючок! – Так я все равно там окажусь, – осторожно завела она старую песню. – Вы же отчего-то свято верите Ларисе, значит, считаете меня виновной, а значит, закроете за решеткой. Так какая разница, буду я говорить или нет? Обнорский сложил перед собой руки в замок и посмотрел на Юлию очень внимательно.  – Повторю еще раз, – угрожающе-холодно заговорил он. – Я не намерен устраивать торги. – Тогда не теряйте со мной время, – вздохнула Юлия. – Думаете, мне хочется, чтобы где-то на свободе разгуливала опасная преступница? Но я и правда ничего не могу вам сказать… – Что же, тогда молчать вы сможете и без моего присутствия, – заметил Обнорский, а затем добавил: – В тюрьме.  – На каком основании вы… – На основании того, что с этой минуты я возбуждаю против вас дело о пособничестве государственным преступникам.  Юлия похолодела. До этого казалось, что все происходящее не затрагивало ее напрямую, что она все еще была наблюдательницей, второстепенным героем в чужой истории, а теперь… А теперь трагический конец мог ждать и ее саму. Перед глазами возникли столь знакомые тюремные коридоры, запах сырости, измученные лица друзей – людей стойких, но едва выносивших заключение. Но что страшнее всего, уже здесь, в запертом кабинете, она ощутила холодное прикосновение одиночества, полной оторванности от людей и любого дела. И ведь мало того, что она, привыкшая к работе, зачахнет там. Ее ждала еще и полная беспомощность перед лицом тех бед, что могли свалиться на ее семью теперь, еще и в час, когда главный ее защитник был мертв. – Доказательств нет, – прошептала Юлия из последних сил. – На основе чего вы принимаете это решение? – Есть подозрения – этого достаточно, – отозвался Обнорский. И тут в его глазах мелькнул хитрый огонек. – Хотя вы правы, что основываться только лишь на словах госпожи Юргенсон не совсем верно с моей стороны. Я это делаю лишь потому, что доверяю ей – он так долго и упорно мне помогала… Но если же вы пойдете мне навстречу, кто знает, может мое расположение к вам и перевесит? – Не думаю, что его было бы достаточно, чтобы спасти меня от тюрьмы, если я признаю справедливыми ваши обвинения, – ответила Юлия, стараясь выбросить из головы образ Ларисы. Решалась ее судьба – нужно было держать себя в руках и выглядеть уверенным игроком. – И я все еще настаиваю, что вам выгодно мое заключение. Так что я выиграю – ваше доброе слово? Обнорский впервые за разговор улыбнулся. – Господа, – обратился он к жандармам. – Покиньте нас на пару минут… Жандармы тут же подчинились и вышли за дверь. Юлия вздохнула чуть свободнее без конвоя, но тут же сжалась вновь и посмотрела с подозрением на Обнорского. Тот снял очки и, покручивая их в руках, заговорил назидательным тоном, поглядывая порой на Юлию железными своими глазами: – Меня поражает то, как в вас сочетается ум и жуткая неприспособленность к жизни. Если бы вы что-то знали о репутации, то понимали бы, что человеку во власти нельзя иметь лишь одну точку опоры. Никакой Сухомлинов не будет мне угрозой, если я поймаю преступницу, которая своими делами во всех смысла влепила унизительную пощечину нашим властям. За ее поимку мне будут благоволить самые высшие чины вплоть до Его Величества… Вы знаете, что он лично… – Обнорский невольно бросил взгляд на нависающий над ним портрет, – следит за судьбой Григорович и ждет не дождется, когда мы ее схватим? Однажды это произойдет, и вот тогда я, человек, что смог исправить ошибку карийского начальства и угомонить Сибирь, смогу удержаться на посту без сторонней протекции. И вас тоже смогу вытащить из всей этой истории. Так что, Юлия Лавровна, не поздно еще исправить свою ошибку. Да и к тому же заручится моей поддержкой, что с вашими нынешними делами вовсе не помешает. Обнорский замолчал, ожидая ответа Юлии. Та оправила воротник платья, что вдруг стал казаться ей жутко колючим, а затем молча вздохнула. Она уже думала, что парад судьбоносных решений в ее жизни окончился и она могла отдаться на волю рока, но и снова ей приходилось выбирать. И в этот раз на одной части весов стояло не только ее спокойствие, не только дом, но и Гордей с Ильей – самые родные ее люди. А на другой спасенная ею жизнь, ее лилия, с заботой взращенная, все пережитые ими обеими опасности и все жертвы, что оставлены были позади. Юлия посмотрела еще раз на Обнорского, и меж его морщин, ровных, будто проведенных по линейке, ей померещились вдруг мягкие морщины деда, взгляд его глаз, таких же серых, но ясных, светлых, с переливами, похожих на тучи, пронизанные солнечными лучами, и она представила на миг, что это он сидит перед ней – живой, строгий, но понимающий. “Что мне делать?” – спросила Юлия мысленно, едва сдерживая слезы, что от нервного напряжения вот-вот готовы были хлынуть из глаз. Призрак долго молчал. Воспоминания кружились вокруг, она искала нужное… И вот – нашла.  “Не лезть на пушки без приказа”, – проворчал дед из глубин прошлого. – “Геройствовать надо с умом”.