VI

Где-то скреблась мышь. Юлия, что за чистотой своего дома следила тщательно и не подпускала подобных гостей, не могла уже выносить этот звук. Казалось, что он раздавался где-то внутри нее, дрожью проходил по всему телу, вызывая гадкую щекотку, что не давала спокойно сидеть на месте. Но бежать было некуда. Камера, куда Юлию поместили по прибытии в тюрьму, была крохотной, едва больше подвальной комнаты, где жила раньше Женя, и в ней вздохнуть было тесно, не то что убежать от собственных страхов.  С наступлением темноты ощущение это лишь усиливалось. Тонкая свечка, выданная надзирателями, положения не спасала. Напротив, на фоне жалкого огонька ее тьма казалась еще мощнее, а стены – тяжелее. И Юлия, что не могла ни спать из-за мышиного шуршания и клопов, что бегали по ее койке, ни бодрствовать полноценно во мраке, сидела, закутавшись в шубу у холодной стены в тревожной полудреме. Как когда-то давно у постели больной Жени, она вспоминала всякие истории про деда. Те путались в ее голове, сливались в самые невероятные сюжеты, но неизменно грели ей душу, не давая сойти с ума… Днем было легче. Солнечные лучи, что пару часов погостили здесь, хоть немного бодрили. В коридорах вечно кто-то ходил, ворчали надзиратели, гремели двери – не было место той похоронной тишине, что пришла с наступлением ночи. Да и у Юлии все время была надежда, что ее вызовут на допрос или еще как-то развеют ее одиночество. Но она ошиблась. После того, как она заявила Обнорскому, что сказать ей ему по-прежнему нечего, тот, видимо, решил взять ее измором. Юлия надеялась, что рано или поздно он отчается поймать Женю или просто сжалится над самой Юлией и ее отпустит. Но для этого нужно было время. А оно в одиночестве тянулось слишком медленно. Минуты и часы вязли, как топкое болото, конца и краю которому видно не было, и Юлия со всем бы потерялась в нем, если бы не единственный ее дневной гость… – …пять часов вечера.  – Точнее. – Пять часов и шесть с половиной минут.  Зелинский явно был удивлен тем, как недружелюбно, с допроса, Юлия его встретила в тесной своей камере. Обижать его она не желала, но ей жутко чесалось узнать время. А когда она, удовлетворив свой интерес, пустила в голову иные мысли и поняла, зачем пришел Зелинский, ей захотелось его выгнать. Она и ему самому, и возможности связаться с волей была рада, но от мысли, что он, не зная и половины об ее положении, начнет лезть с расспросами, ей подурнело. Радовало одно – Зелинский явно умел говорить с заключенными. Он не повышал голоса, что после тишины камеры было бы невыносимо, не болтал, а произносил короткие, обдуманные фразы. Поэтому, пусть Юлия и не желала принимать его помощь, к обществу старого приятеля она быстро прониклась. – Лариса Васильевна мне все рассказала, – говорил Зелинский. – Имел ли место ваш ночной разговор – судить не берусь, но все что знает Обнорский, он знает лишь с ее слов. Значит, нужно стоять на своем до конца.  – Так я и делаю. – И это похвально. Я вытащу вас из этого беспредела, дайте время.  Юлия всмотрелась со снисходительной улыбкой в серьезное лицо приятеля. Она мало знала об опасностях адвокатского ремесла, но могла представить, какой удар претерпит карьера Зелинского, если его подопечная посреди дела вдруг сломает линию защиты и раскается в своем преступлении. – Не вмешивайтесь, – попросила она тихо. – Вы рискуете своей репутацией и вряд ли получите что-то равноценное взамен.   – Будем считать, что вы мне хорошо заплатите, – усмехнулся Зелинский, а затем добавил уже без улыбки: – Я понимаю, что после событий последних дней вам везде мерещатся козни и корыстные мотивы. Но уверяю вас, что люди все еще способны помогать от чистого сердца… – Не вы ли учили меня, что в жизни ничего не дается просто так?  – Я. Но это было до того, как я увидел вас в тюрьме. Мне кажется, что свой урок вы выучили, и пора бы вас отсюда забрать.  Зелинский тепло улыбнулся Юлии, она постаралась ответить тем же, но получилось у нее скверно. Уже под конец выделенного свидания, он рассказал, что родных к ней Обнорский до окончания следствия пускать отказался. Только после долгих препирательств он разрешил Настасье на следующий принести всю необходимую одежду, предметы гигиены и что-нибудь из еды. Книги же он категорически запретил, что Юлию поначалу вогнало в жуткую тоску, но она постаралась радоваться и тому, что завтра к ней в руки попадут хотя бы крохотные частицы дома. Неужели зря она училась годами читать истории по самым незначительным предметам? Юлия смеялась про себя: умение, что всеми признавалось бесполезным, годным лишь в качестве умственного упражнения, теперь могло сохранить ей рассудок. Ведь даже ныне, пока передачка лишь ожидалась, она развлекала себя изучением собственных вещей – шубы, платья, заколок. Особенно ее впечатлило пенсне – приглядевшись к нему, она заметила, что оно были жутко заляпанным, запылившимся, с следами зеленой грязи по краям и на пружине. Уже месяц как, со дня, когда она открыла письмо, оно за всеми прочими делами хозяйки оставалось нечищенным. Вот была бы хорошая улика для Обнорского! Даже странно, что он этого не заметил – сам же был из племени четвероглазых… Такими полуабсудными рассуждениями Юлия развлекала себя, пока в камере не стемнело. Затем же и зрение ее притупилось, и мысли с приходом ночи стали мрачнее, и она задумалась еще раз о том, что делать дальше. В кабинете Обнорского она решила потянуть время и продолжила строить из себя невинность. Полковника, что уже пошел на унизительную для себя сделку, это окончательно вывело из себя, и он, подписав официальную бумагу об аресте, приказал доставить Юлию в тюрьму, чтобы там она “подумала как следует”. И Юлия подумала. В предложенной сделке ее смущала, в первую очередь, искренность самого Обнорского. А не пытался ли он ее обмануть? Что если, сдайся она, он сохранит верность Сухомлинову, нарушит обещание и все равно упечет ее в тюрьму? Ради Гордея она рискнула бы, если бы на другой чаше весов не находилась бы Женя. Но ее выдать Юлия никак не могла. Прошел всего день с побега, они с Вадимом еще были слишком близко. Да и идейно Юлия противилась такому шагу. Тяжелым камнем на сердце ее лежало предательство Ларисы. Каждый раз, когда она думала об ее обмане, о том, как та шептала теплые слова теми же губами, коими лгала, слезы негодования подступали к глазам. Даже если ее показания Обнорскому не помогут, Юлия не хотела быть на этом месте. Да и что это было за место? Тонкая, пыльная щель между двумя скалами – властью и ее врагами – где не было ни света, ни движения, ни пути… Лишь медленное гниение без всякого смысла… А пока она молчала, смысл был, была борьба. Может, не за будущее страны, но хоть за две молодые жизни. И Юлия понимала, что даже если Обнорский ее не отпустит, она должна была держаться. Пока до утра. А там уж как пойдет… Стараясь не замечать, что даже сквозь шубу влажный холод стал облизывать ее тело, Юлия старалась заснуть. Тревожные ведения, перемешанные с сюжетами из жизни деда, что оживали перед ней его лубочными акварелями, затухали, темнота окутывала разум, и женщина уже почти провалилась в сон, как вдруг послышался лязг запора. Юлия встрепенулась, села прямо на койке, зажмурившись от яркого света, что проник в камеру. Но не успела она привыкнуть нему, как уже узнала пришельца по голосу и с облегчением вздохнула. – Наквасили вы капусты, ничего не скажешь, – пробурчал Скуратович. – С моим дурындой чуть второй обморок не случился.  Заперев дверь и оставив на краю койки яркий фонарь, Скуратович сел напротив Юлии на принесенный им стул. То ли от непривычно яркого света, то ли от волнения, лицо его казалось совсем белым, а усы, брови и едва заметные обычно морщины, напротив, чернели тенями, что придавало ему ореола серьезности и даже загадочности. Выглядел Скуратович усталым: на стул он опирался тяжело, плечи его гнулись к полу, а голова так и норовила упасть на грудь. Но взгляд его при том был ясен, и Юлия видела, что пока Скуратович замотан был жандармской службой, Коваль только лишь занял свой пост и был полон сил. – Говорить будем тихо, – сказал он. – Я только с поисков – Обнорский ничего не добился, но уже догадывается, что его обдурили. Завтра он свяжется с жандармскими управлениями в соседних городах – беглецы будут на мушке… – Их поймают? – похолодела Юлия.  – Зависит от них и старушки-удачи. Я не к тому веду… Скуратович устремил взор на Юлию, и в нем, обычно насмешливом, она неожиданно разглядела что-то мягкое, дедовское… – Вы неплохо справились, – усмехнулся Скуратович. – Наворотили, конечно, дай бог, но то ладно – главное, девчонку сберегли. А теперь пора бы вам с истории этой соскочить… – И как же? – Признайтесь. Даже мышь на миг перестала скрестись. Юлия посмотрела на Скуратовича с ужасом, а затем почувствовала в груди скользкое подозрение. Ну не мог же он быть тройным агентом?  – Успокойтесь, новых разоблачений не будет, – прочитав ее мысли, усмехнулся Скуратович. – Понимаю, звучит неблагородно. Но положение у вас незавидное. Очень уж самонадеянно было переубеждать Обнорского – он вредный, как мелкая собачонка, и от попытки вашей им играть лишь больше остервенел. Теперь он вас отсюда не выпустит. Только один человек вас спасет… Скуратович многозначительно поднял палец вверх.  – Пишите на высочайшее имя. Пока прошение дойдет, Женя уже будет за сотни верст отсюда, так что можете рассказать все совершенно искренне. А в купе с тем кляните на чем свет стоит Обнорского, пишите о его делах с Сухомлиновым. Пусть царь знает, что вы молчали, потому что боялись его слуг, не доверяли им, не чувствовали защиты, а вовсе не из злого умысла. Убедите его в своих верноподданнических чувствах и призовите разобраться в сибирских делах! Поверьте, после провала с “Красным крестом” он живо поверит в то, что местные царьки его обманывают, а вам еще высочайшее “спасибо” скажет. Вот таким образом вы, во-первых, заручитесь его поддержкой, а во-вторых, избавитесь от Обнорского и сморщенной руки Сухомлинова в нашем управлении, и тогда уже с вашими-то связями выкарабкаетесь быстро. Особенно, если во главе управления встанет сговорчивый человек… – Например, вы? – спросила Юлия, чувствуя, как внутри растет неприязнь. Скуратович сощурил хитрые глазки и пожал плечами.  – Не сердитесь, – то ли шутливо, то ли устало вздохнул он. – Признайте, план хорош. Вы – на свободе, я – в дамках, оба вернемся к своим делам. Вон у вас как хорошо о вашем деде говорить получается – если б не эта Польша-проститутка, что вечно где-то вылезает, я б тогда заслушался… Будете дальше за книжками сидеть. А мне на новом посту товарищам вашим ой как сподручно будет помогать… – Как и свою жизнь устраивать. Кто знает, может так сладко заживется, что вы и бросите свое “ремесло”? Какое-то время Скуратович глядел на Юлию с невозмутимой полуулыбкой и молчал. А затем разгладил усы и сказал: – Это я уж сам решу. Впрочем, вам есть о чем покумекать, окромя моих моралей. И сделку я вам предлагаю выгодную… Юлия поднялась с койки. Пройдя в темный угол, она спрятала во мраке лицо, лишь бы избавиться от взгляда, что ворошил ей душу, и тогда стала думать. Верить Скуратовичу было сложно. Вот и мелькало порой в его глазах что-то теплое, и слышалось в его словах что-то человечное. Может, и не лгал он, когда говорил о ее деде, но задеть за живое точно хотел. И как это сочеталось в нем – безупречная честность и жуткая хитрость? Обнаженная человечность и грубый цинизм? Что-то и впрямь роднило его с крысой – такой мягкой и гладкой, но при том упитанной, довольной и способной очень больно укусить… “А я ведь могу стать такой же”, – вдруг подумала Юлия с ужасом. Вот перешагнет она теперь через свои принципы и через тридцать лет найдет себя такой же остроумной от душевной пустоты дородной барыней. Быть может, она, как и Скуратович теперь, не станет никому вредить, а даже напротив, будет помогать – деньгами, связями, убежищем. Но идейно меж ней и теми, кого она по молодости называла товарищами, пролегать будет пропасть. Она вспомнила Ивана Сухинова, отважного соратника деда, вспомнила Жениных подруг с каторги – все они не просто пытались помочь товарищам, они моральные силы им давали идти вперед, погибая самоотверженно ради их общей свободы, душевной свободы. Останься Юлия в этих стенах – и она будет вольна духом, но если выберется – закует себя в кандалы сделкой с совестью до конца своего века… – Я не согласна на ваш план, – сжав до боли кулаки, ответила Юлия. – Я не верноподданная, и доносов писать не стану… – Глупая вы женщина, – покачал головой Скуратович. – Кончайте геройствовать, это никому не повредит… – Мне повредит. И самой сути человеческого достоинства, самому понятию идейности. Неужели вы не понимаете? Я трусиха. Я не нажму курка револьвера, не подниму знамени, не выйду к народу… Вся борьба, что есть у меня, она здесь! – Юлия с силой сжала свою грудь у сердца, смяв ткань платья. – И кем я стану, коли и это потеряю? Коли ради себя и пары ценных только мне людей пойду на сделку с совестью? – Юлия заглянула в глаза Скуратовича, но тот смотрел на нее так плоско, что она едва не взвыла. – Да откуда вам понять?! Вы весь смысл жизни своей давно растеряли – только и осталось вам что смеяться и остроумничать… И если вы хоть немного тяготитесь этой пустотой, взгляните ей в лицо и поймите, чего я боюсь… – Вам смерти надо бояться! – вдруг повысил голос Скуратович, поднимаясь вслед за ней. – У вас в руках огромные деньги, верфи, суда… Вас убьют здесь, как вы не понимаете?! Геройствовать вздумали! Нет ничего проще, чем сморить молодую богачку в тюрьме. А может, и до того не дойдет – траванут вас и все! Вам выбираться отсюда надо как можно быстрее или, по крайней мере, обеспечить себе защиту! Напишите на высшее имя – и вас не посмеют тронуть, ведь сам царь поставит вас на карандаш. А будете брыкаться – и он с удовольствием закроет глаза на смерть опасной и очень богатой особы, чтобы ее капитал беспрепятственно перешел к преданному Его Величеству Сухомлинову! Юлия отшатнулась к стене и взглянула на Скуратовича с ужасом. Она пыталась убедить себя, что он лишь пугает ее, но выходило с трудом. Скуратович стоял перед ней, он был необычно распален, а в глазах она увидела – неужели беспокойство?! Юлия недоуменно заморгала. Вот уж и правда – чудеса… – Я помню, как кончил мой отец, – уже спокойнее произнесла Юлия. – Я знаю, что в нашем мире от подлости защититься целиком невозможно. От нее лишь одну часть себя можно уберечь – душу. И я не позволю ее тронуть. Мой дед не позволил, отец и брат не позволили, и я не позволю. Это мой огонь, огонь Горихвостовых, что не должен погаснуть. Простите, что не хочу помогать вам, но я не смогу через себя переступить. – Это же так просто… – покачал головой Скуратович. Юлия улыбнулась. – Вы думаете? Обессилено Юлия опустилась обратно на койку. Скуратович проводил ее задумчивым взглядом и тоже сел, а затем вдруг похлопал себя по бедрами и принялся моча рыться в карманах. Долго он искал там что-то и вдруг бросил Юлии маленький блестящий предмет. Женщина же, одеревеневшая за день в камере и сонная, вовремя его поймать не успела. Упав со звонким звуком о каменный пол, предмет, похожий на монетку, прокатился по кругу и растворился в темноте под кроватью. – Если что важное, доставайте сами, – безразлично сказала Юлия. Скуратович же махнул рукой: – Да бог с ней… Хотел вам на память оставить, но так даже лучше… Пусть катится.  Мышь в углу замолкла. Несколько минут они просидели в тишине, слушая лишь тяжелое дыхание друг друга. Юлия разглядывала Скуратовича. Опершись предплечьем на колено и уронив лысеющую голову на ладонь, он долго о чем-то думал.  А затем, так ничего и не сказав, поднялся и постучал в дверь камеры. Пока по коридору к ним приближались ленивые шаги, она повернулся к Юлии в последний раз. От вида лица его ей стало страшно. Темные тени от фонаря залегли глубоко в морщины, сделав его стариком. И глаза… Глаза смотрели так изможденно, так пусто, что Юлия, будь у нее такая способность, полдуши своей отдала бы ему… – А все-таки не стоит вам геройствовать, – тихо сказал Коваль. – Бывайце, добрая жанчына. Свет фонаря отрезала дверь. Юлия задула свечу, камера погрузилась во мрак. Шаги в коридоре быстро стихли. И теперь, когда вокруг была тишина, Юлия тяжело прислонилась лбом к стене и уснула тяжелым сном.  “Геройствовать надо, но с умом…” – последняя была ее мысль.  Поднял Юлию грубый окрик надзирателя и грохот двери. Вдобавок к тому проснулась она с ощущением, что все тело ее переломалось. Юлия спала сидя, прислонившись головой к стене, отчего у нее жутко болела шея и ныла спина. Решив заведомо, что завтра она предпочтет этой боли клопов волосах, женщина неловко поднялась с койки и оглядела удивленно надзирателя.  – Подъем, – скомандовал он. – Начальство требует на допрос. – Уже утро? – удивилась Юлия.  – Предрассветный час самый темный.  Убрав кое-как волосы и разгладив руками помятое платье, Юлия пошла за надзирателем по тесным коридорам, надеясь, что ее вывезут через улицу в управление – уж больно ей хотелось подышать воздухом. Но и от простой ходьбы сознание ее немного прояснилась, и она даже нащупала внутри росточек гордости. Она пережила первую ночь! Сколько бы испытаний не ждало ее дальше, первый шаг уже был сделан ею. А первый шаг самый сложный… Когда надзиратели остановились перед местной допросной, она даже не слишком расстроилась. Шагнула с ледяным спокойствием внутрь комнаты, где не было ничего, кроме голых стен и стола со стульями, посмотрела невозмутимо на Обнорского, что стоял у небольшого закрытого решеткой окошка и наблюдал за женщиной с тонкой улыбкой. И лишь когда Юлия увидела Ларису, что сидела перед ним за столом и глядела на бывшую подругу со смесью жалости и нетерпения, решимость на миг покинула ее.  – Доброе утро, – поприветствовал ее Обнорский обычным своим важным тоном. – Надеюсь, вы хорошо выспались? Юлия, что в это время присаживалась за стол, морщась от боли в шее, через силу кивнула. – Хорошо. Значит, у вас будут силы для небольшой очной ставки. Уж больно мне хочется выяснить, с кем вы рождественской ночью давали концерты… Подавляя страх, Юлия взглянула на Обнорского, затем на Ларису. Та выглядела совсем несчастной. Видимо, понимала, что сегодня ей придется поупорствовать в своем предательстве, ведь Юлия была готова врать и напирать на нее до конца… – Итак, госпожа Юргенсон, – начал Обнорский. – Правильно ли я понимаю, что вы утверждаете, будто в доме госпожи Горихвостовой с начала прошлого месяца проживала Евгения Григорович? Лариса сглотнула нервно и прошептала: – Да. И тут из-за спины Юлии со стороны приоткрытой двери раздался резкий крик: – Чушь! Не успела женщина опомниться, в допросную влетел Скуратович. Выглядел он еще бодрее, чем обычно. Николаевская шинель развевалась за его спиной, барашковая шапка сбита была на один бок. Белое лицо раскраснелось на морозе, рот приоткрывался от быстрого дыхания, а глаза бегали во все стороны. Бросившись к столу, Скуратович припечатал к нему тонкую стопку бумаг с такой силой, что под Юлией и Ларисой зашатались стулья, и от грохота обе они невольно зажмурились. Скуратович же посмотрел на них обеих по очереди, а затем отошел чуть назад, призывая кивком взглянуть на бумаги. Глаза его светились торжеством. – Вы считаете, что свидетельница лжет? – будто не заметив его выпада, спросил Обнорский. Скуратович игриво поднял руки, будто пленный. – Что вы, нет, – заговорил он привычно шутливо. – Лариса Васильевна, быть может, и не лжет. Просто она помешанная! Лариса часто задышала, впившись в Скуратовича взглядом, Обнорский нахмурился.  – Это справка из ее дела, – продолжал невозмутимо Скуратович. Приблизившись к столу, он начал водить пальцем по листам. – Там написано, что она склонна к галлюцинациям и мании преследования – неплохая основа, чтобы выдумать в доме лишнего жильца! – Но это не отрицает, что он мог там быть, – резко возразил Обнорский. Лариса посмотрела на него с надеждой, но Скуратович лишь усмехнулся. – Бесспорно. Вот только я точно знаю, что это выдумка. А все потому, что Евгении Григорович в доме Горихвостовых быть не могло. – Почему же?  И в этот миг, когда с губ Обнорского слетел вопрос, Юлия, что до того не понимала выпада Скуратовича, все осознала. Она взглянула на него и едва не подскочила, словно стремясь перехватить его ответ в воздухе, но осталась на месте, и услышала спустя миг короткие, но мощные, как удары молота по наковальне, слова: – Ее укрывал я.  Будто громом пораженные, Лариса и Обнорский застыли. У Юлии закружилась голова и она прижала с силой пальцы к вискам, будто пережать пыталась сосуды, по которым сердце бешено гнало кровь с нарастающим гулом. Скуратович же, точно не заметив общего смятения, поставил себе стул, расположился на нем вальяжно и снова, будто охотник у костра, начал свой рассказ, поглядывая хитро на присутствующих:  – Мое имя – Коваль. С восемьдесят первого года я служу агентом известной партии и выполняю ее поручения. Так, этой осенью попала ко мне Евгения Григорович… Сколько он говорил, Юлия не запомнила – уже на первых словах мысль ее, растопленная огнем благодарности, растеклась и уже не собралась обратно. А затем очнулся Обнорский и поднял такой жуткий визг и панику, что в ней смешалось все. Что-то кричала ему Лариса, бросаясь на полковника, как разъяренная львица, недоумевающе галдели прибывшие жандармы, затем Скуратовича начали крутить, кто-то из подчиненных принялся его защищать, и среди этого безумия после резкого окрика Обнорского Юлию вытолкали из допросной. От нервного потрясения она едва могла идти, и до камеры ее дотащили надзиратели. Когда она оказалась внутри, чужие руки, что держали ее, исчезли, и женщина обессилено повалилась на пол. Колени ее и ладони ударились о камень, боль разошлась по телу гулом и сдавила виски, комната поплыла перед глазами. К горлу подступила тошнота. Испугавшись, что ее вот-вот вывернет наизнанку, Юлия зажмурилась и медленно опустилась на пол, коснувшись его холода щекой. Так она и пролежала бог знает сколько, не думая ни о чем, а лишь прогоняя через себя раз разом слова Коваля, пока не почувствовала, что буря внутри улеглась.  Медленно она открыла глаза. Посмотрела безразлично на слой грязи и пыли перед собой и выдохнула порывисто. Обвела взглядом пол под койкой и вдруг увидела почти прямо перед собой что-то маленькое. Протянув ушибленную руку, Юлия взяла предмет, а затем, оправив другой рукой съехавшее пенсне, поднесла его к глазам.  И на потемневшей от времени медали она прочитала:  “За усмирение польского мятежа”.