Нашествие 2010. День третий.

      Эрика проснулась первой.       Открыла глаза и не сразу поняла, где она. Не её потолок и простыня. Не её воздух. Здесь пахло по-другому: сигаретами, едой, затхлой пылью за батареей. Солнце нахально врывалось через открытые шторы. Снаружи доносились утренние звуки фестиваля: перекрики техников, сигналы машин, кто-то что-то громко вываливал из кузова, а где-то вдалеке уже сходили с ума фанаты, опьянённые перегретым пивом. Обычный беспорядок чужого утра.       На ней только его футболка, уже пропитавшаяся её кожей. Она вспомнила весь вчерашний день.       То озеро, первое откровение, лошади... Как он ловил её за руку, чуть придерживая. Как шёл рядом, молча и не лез ни с чем. Как в номере было странно спокойно. Как он лежал рядом, не касаясь, но ближе, чем кто бы то ни было за последние годы. Солнечное сплетение болезненно сжалось. Приятно, почти сладко.       Она медленно повернула голову.       Миша спал на спине, его одеяло сползло почти до пупка. Дышал тихо, с лёгким сопением. Рот приоткрыт, губы сухие. Щетина с примесью светлой седины у подбородка. Лицо неравномерно загорелое, с лёгкой сеткой морщин от солнца и сцены. Грудь крепкая, с естественным рельефом мышц, вздымалась от спокойного дыхания. Где-то чуть мягкий, где-то с тяжестью в плечах, как те, кто уже не лепит себя в спортзале. В его теле ощущалась сила, но не угроза.       У неё внутри всё смешалось: влечение, нежность... Хотелось дотронуться. Пальцем провести по его скуле, чёткой, красивой, почти вызывающе правильной. Запомнить каждый изгиб. Но и это было страшно: нарушить, испортить или случайно разбудить. Она осталась лежать, осторожно, не двигаясь. Смотрела. И чувствовала, как затапливает. Эта близость была уже не случайной. Он спал рядом. Тепло от него всё ещё тянулось к её боку. Эрика улыбнулась, ей уже не хотелось убегать.       С минуту она просто лежала, вслушиваясь в его дыхание. Видела, как едва шевелятся ресницы. Как на ключице бьётся едва заметная жилка. Как будто тело само пело что-то тихое, недоступное, но до жути притягательное. Потом медленно, как будто пробираясь сквозь воду, Эрика потянулась к телефону, лежавшему под её подушкой.       Экран мягко вспыхнул в ладонях. Зазудело. Хотелось проверить. А вдруг он… женат? Или у него кто-то есть? Или её ощущения ошиблись, и он просто один из тех, кто умеет быть таким внимательным и чутким, почти нежным, но только на короткий, удобный только ему, миг?       Она смотрела в телефон, пока не нажимая ни на что. В голове короткое: «загуглить». Но сама эта мысль вдруг показалась неправильной. Словно она вторгнется куда-то, где быть не имеет права. Словно предаст то, что было вчера между между ними.       Пальцы дрогнули и легли обратно.       Не нужно. Пока.       Ей не хотелось узнавать его из слов других людей. Не из форумов, не из фанатских сплетен. Она прекрасно и сама знала, как это бывает. О ней всегда несли всякую чушь: от стервы до иконы. А он... Он был другой. Мог быть грубым, мог молчать, смотреть из-под лба, материться, но потом взять в руки лошадиную уздечку так, будто с ней разговаривает.       Ей не нужен чей-то чужой пересказ. Не хронология, не интервью пятилетней давности и не заголовки. Всё это не он. Точнее, не тот, что сейчас здесь, рядом. Тот, который умеет молчать, не заполняя паузы и просто быть.       Миша вдруг шевельнулся во сне, щека уткнулась в подушку. Эрика сразу убрала телефон. Уронила его куда-то под бок, не разбирая. Он снова замер. Эрика чуть улыбнулась и осталась рядом.       Просто смотреть.

***

      Миша просыпался. Сначала едва заметно: дёрнул плечом, поморщился. Потом медленно выдохнул сквозь нос, и на секунду снова замер. Эрика не двинулась. Лежала, затаив дыхание. Сердце билось чаще обычного, но не от страха. От странной, тихой радости.       Он открыл глаза. Медленно, пробираясь сквозь сон обратно в реальность. Несколько секунд смотрел в потолок, щурясь, потом повернул голову. Взгляд остановился на ней. — Доброе… — хрипло, сонно. Голос низкий, будто простуженный. Он приподнялся на локте, тут же зажмурился от света, провёл рукой по лицу. — Солнце, ё-маё… — пробормотал и снова откинулся, как бревно.       Эрика чуть усмехнулась, но не сказала ничего. Он лежал с закрытыми глазами, морщась от утра. Несколько секунд просто дышал. Потом снова посмотрел на неё. — Всё нормально?.. — спросил тихо, вглядываясь в неё. Эрика кивнула: — Угу. — Не замёрзла ночью? — Чуть сбивчиво. — Нет, — голос у неё был глуховатый.       Он снова замолчал. Пауза была долгая, но не тяжёлая. Он не приближался и не тянулся. Просто лежал рядом, хмурясь от солнца и недосыпа. — Тут… — Миша перевёл взгляд к окну, — вообще сколько времени? — Эрика глянула в телефон. — Что-то около девяти. — А, ну зашибись. У нас сегодня саундчек в одиннадцать. Значит, ещё можно это… полежать как люди. — Он потянулся, зевнул, что-то хрустнуло в спине. — Эх... кофе бы... — Я могу принести, — тихо предложила она. Не чтобы сбежать. Наоборот, в этом было что-то почти домашнее. Хотелось встать, надеть шорты, проявить к нему заботу. Такую, какую он дал ей вчера...       Миша повернул голову: — Ага. И пусть тебя по пути пятнадцать человек сфоткают, а потом напишут, что я тебя к себе затащил силой. — Он добавил уже тише: — Я к тому, что... не хочу, чтоб ты... ну, из-за этого парилась. — Мне всё равно, — пожала плечами Эрика. Он заметно удивился. — Вот так, да? — Ну, пусть пишут. Если им от этого теплее.       Миша молча смотрел на неё несколько секунд. Не усмехнулся, а просто вгляделся. Словно что-то уточнял для себя. — Ладно. Тогда ты по утрам у нас будешь за храбрость. — Эрика слабо улыбнулась. — Я, наверное… схожу в ванную. И заодно Максу со Стэном отпишусь. А то они, скорее всего, уже успели объявить меня в розыск.       Она потянулась к краю кровати, собирая волосы в небрежный узел. Футболка на ней чуть задралась на бедре, и показался край трусов. Миша отвёл взгляд будто невзначай. — Скажи, что я тебя не похищал, — пробурчал он, уставившись в потолок. И уже тише, почти неразборчиво: — Хотя, чёрт его знает... может, и стоило бы.       Эрика скрылась в ванной. Дверь не хлопнула, просто закрылась мягко. Миша остался лежать, глядя в потолок. На губах появилась слабая усмешка. Такая, будто он сам не понял, как оказалось, что ему вдруг стало хорошо.       В висках немного загудело. От неё.       Он хотел, очень. Но не так, как обычно.       Он хочет её рядом. Пальцы в волосах. Её голову у себя на груди. Он хочет услышать, как она выдыхает его имя: не только в страсти, но и в доверии. Он знает этот тип желания. Самый опасный.       Не на одну ночь, и не ради эго. А на каждое это грёбаное утро.       Он медленно провёл ладонью по лицу — неуверенно, словно стирал с себя что-то лишнее. Остаток голода, эту хищность. Всё то, что могло бы разрушить то хрупкое, что только-только начало рождаться между ними. Ничего не хотелось спугнуть. Он протянул руку на ту сторону, где спала Эрика, и смял в ладони простынь, словно пытаясь поймать тепло, что оставило её тело.       Эрика закрыла за собой дверь и на секунду прислонилась к ней спиной. Не набирала вызов сразу, просто стояла. На коже всё ещё ощущалась его постель. Плотная ткань футболки прилипала к лопатке. Из-под подола выглядывали её бёдра: светлые, прохладные от утреннего воздуха, в мурашках.       Всё это было… неправдоподобно спокойно. Она поправила прядь волос и набрала Макса. — Жива? — просто спросил он, без "алло". Голос немного такой, будто он ещё не дошёл до кофе. — Жива, — так же просто ответила она. — Всё нормально... Спокойнее, чем за долгое время. — Он помолчал. — Понял. Через сколько ты будешь? — Думаю, через час. Может, чуть позже. Передай Стэну, что всё хорошо. — Хорошо. Чек у нас в два. У тебя есть роскошные три часа, чтобы попить кофе, собраться и поразмыслить, не было ли это ошибкой века. — Эрика чуть улыбнулась. — Я… не думаю, что это ошибка. — Тогда отлично, — сказал Макс, и в его голосе появилась та лёгкость, с которой он умел развеивать напряжение. — Спасибо, — тихо сказала она. — Мы с тобой оба знали, что это когда-нибудь случится. — ответил он. — Что? — Это. — Пауза. — Ладно, давай, до встречи. И, пожалуйста, если решишь остаться ещё — просто напиши об этом пораньше, а то Стэн уже начинает моргать асимметрично.       Вызов отключился. А в зеркале на неё смотрела почти счастливая девушка, в чьих волосах ещё пахло его подушкой.       Эрика не стала принимать душ, вчерашнего вечера было достаточно. Простыня, чужое дыхание рядом... Сегодня ей хотелось сохранить это ощущение на весь день, как тонкий налёт на коже. Она лишь умылась холодной водой, вернув себе ясность и почистила зубы новой одноразовой щёткой, которую дал ей Миша.       На секунду задержалась у двери, выдохнула, обернулась к своему отражению. Поймала свой взгляд, немного усталый, но светлый. Почти неприлично светлый. Будто кто-то побывал внутри и включил лампу.       Но странность не тревожила. Она согревала.       Эрика вышла обратно в комнату. Миша всё ещё лежал, прикрыв глаза, будто не спал, но и не просыпался окончательно. Он чуть приоткрыл лениво один глаз: — Ну что, как твоя экспедиция в ванную? — Выжила, — Эрика мягко усмехнулась, поправляя на плече футболку.       Миша приподнялся, облокотившись на локоть. Его плечо сместилось, на свету обозначилась тяжесть руки, изгиб ключицы. Эрика старалась не разглядывать, но всё внутри снова сжалось: не страхом, а чем-то нежным и бесстыжим. — Слушай… эт самое, — начал он, почесав небритую щеку. — Там внизу, если что… вроде ещё кормят. Столовая. Еда не ахти, но кофе настоящий. Не растворимый ад, как везде. — Она чуть приподняла бровь: — Это что, приглашение на завтрак? — Это тонкий намёк на то, что я сейчас, блин, сдохну, если не съем чего-нибудь. — Эрика чуть склонила голову, губы дрогнули. — Постараюсь переварить то, что там подают… исключительно ради твоей компании.       Миша хмыкнул, потянулся и встал, чуть сутулясь, с тяжёлой походкой того, кто уже много лет просыпается не по будильнику, а по расписанию гастролей. Потянулся к своей футболке.       Эрика вдруг чуть замялась. Провела ладонью по рукаву, словно убирая несуществующую пыль: — Там… внизу… скорее всего… будут люди, да? — Она старалась сказать это легко, но голос всё-таки выдал напряжение. Миша сразу обернулся, посмотрел на нее серьёзно: — Слушай. Я тебе гарантирую: если хоть один тип ну... там сделает тебе что-то не так — он окажется на улице быстрее, чем подумает, как это произошло. — Она опустила глаза, чуть улыбнулась. С той тёплой растерянностью, которая бывает, когда тебя видят насквозь. — Я просто… — начала она. — Не надо ни че объяснять, — мягко перебил он. — Забей, я же рядом. Всё будет нормально.

***

      В столовой, к их счастью, было пока что малолюдно. Звук приборов, фоновый гул голосов, запах горячего хлеба, кофе и чего-то яично-масляного — стандартное утро в отеле. Кто-то уже сидел с тарелкой каши, кто-то вонзался в яичницу с сосисками. За дальним столом вполголоса спорили двое техников, видимо, делили чьи-то гитарные примочки. Ближе к окну дремал мужчина, уронив голову на руки. Кажется, это был лидер «Чайф» Вова.       Миша придержал для неё дверь, а потом на секунду отстал, чуть сбоку, будто хотел подсмотреть.       Эрика шла так, словно всё это пространство ей знакомо. Спокойно и уверенно. Как будто не в чужом городе, не после ночи не у себя и не без макияжа. Очки те самые, большие: скрывали большую часть лица. Она несла себя так, как будто через минуту её ждали в переговорке те, кто вершит музыкальную индустрию.       Ни одного лишнего движения. Всё собранное, хрупкое, но отточенное.       Она знала, что кто-то будет смотреть. И заранее решила — пусть. Миша был прав: головы начали поворачиваться. У ближайшего стола кто-то провёл ложкой мимо рта. Миша не стал отворачиваться. Просто посмотрел в ответ, вызывающе и ясно — он всё видит.       Эрика тоже заметила: — По-моему, половина столовой сейчас проходит интенсив «как есть кашу, не глядя». — Ну… — Миша понизил голос, — может, лучше столик в углу? Или можно взять еды и назад ко мне, м? — Давай столик.       Он кивнул, и повёл её дальше. Мимо взглядов и мимо чужого шепота, к самому дальнему столику у окна. Где никто не мог их услышать.       Но сначала, конечно, надо было наполнить подносы едой. Ей всё здесь казалось чужим, но не враждебным — просто… не её мир. Воздух пах подгоревшей кашей и чем-то жирным — словно в этом месте ели одни и те же сосиски уже третий год подряд. Крупа в котелке, яичница, пожухлые овощи, жёлтые от маргарина блинчики. Эрика взяла себе два ломтика огурца, немного омлета и кусочек чёрного хлеба. Миша положил себе на поднос какой-то горячий сэндвич с чем-то мясным, блинчики и кофе, как обещал, из настоящей кофемашины для них двоих. — Ты так ешь, будто у тебя гастрит, — заметил он, тяжело плюхаясь за стол и сдвигая к ней чашку с кофе. — Просто не люблю, когда завтрак пахнет не... — она замялась, — ...едой. — Ха, ладно, справедливо, — хмыкнул Миша.       Они принялись завтракать. Даже когда ел, Миша не терял своей харизмы. Это было в том, как он держал вилку, как смотрел в окно, чуть прищуренно. В том, как почесал шею тыльной стороной ладони. Как прикусил губу, на секунду задумавшись. Все в нём было слишком ествественно. От него невозможно было отвести взгляд.       Даже сейчас: от полусонного, небритого, с этим блинчиком на тарелке.       Эрика смотрела, как он жуёт, чуть наклонившись вперёд. Как-то по-мужски. Просто и небрежно. И чувствовала, что ей рядом спокойно. Не надо держать спину. Не надо проверять, как она выглядит со стороны. Просто... сидеть, пить кофе. И смотреть, как он ест. Это утро не могло стать ещё более идеальным.       Она отломила уголок чёрного хлеба. Омлет суховатый, как и следовало ожидать. Но почему-то… не раздражало. Она не помнила, когда в последний раз завтракала так. Не по расписанию, не перед записью в студии и не в своем номере с идеально выверенным освещением.       И да, ей всё ещё было странно. Сидеть здесь, среди этой еды, в столовой с подозрительно одинаковыми сосисками и уставшими занавесками. Не с миндальным молоком и не с грейпфрутом. А с этим кофе, которое отдавало металлом и остывшим омлетом. — Слушай, — Миша откинулся на спинку стула, глядя на неё. — Ты ведь… ну, совсем не так же представляла себе это страшное «Нашествие», да? — Эрика усмехнулась, не отрывая взгляда от своей чашки. — Ну, скажем так… Никто не ожидал, что нам на голову рухнет шатёр, знаешь ли. — Ну, ничего, — он усмехнулся. — Если бы не рухнул, так бы вы и сидели у себя, тухли. — Я даже рада, — призналась она. — Не знаю, как бы мы ещё… ну. Просто оказались у вас. — Он кивнул. — Значит, и херовая погода иногда в тему. — А какие у тебя планы сегодня? — спросила она. Миша потёр подбородок. — Ну… — он вздохнул. — Саундчек через пару часов. Его, в отличие от прессы я, увы, пропустить не могу. — Он сказал это без раздражения , скорее как усталую констатацию факта. Эрика кивнула. — Ага. Понятно. — А ты? — спросил он, склонив голову к ней. — У меня тоже скоро движ начнётся, — медленно произнесла она. — Надо по-тихому возвращаться. — В номер? — В реальность, — уточнила она, немного тоскливо окидывая взглядом его лицо.       Миша смотрел на неё в ответ чуть дольше, чем было нужно. В глазах мысль, которую он всё ещё не решался озвучить: "а после фестиваля? после этой жары, криков и толпы?.. когда всё это пройдет, и каждый поедет в свою сторону?" Он знал, где она живёт — Осло. Далеко. И знал, где живёт сам — Питер. Абсолютно другая реальность. Никаких случайных встреч по определению. Но всё в нем почему-то говорило: не толкай, не торопи. Дай ей двигаться в твоей жизни самой. Поэтому он просто вздохнул. — Ну, значит, это, как его... увидимся тогда вечером на поле? — Значит да, — кивнула она.

***

      Дверь отеля закрылась за её спиной мягко. Их снова встретил привычный июльский зной. Со стороны сцены уже грохотала одна из выступающих групп. Миша шагал рядом чуть вразвалочку, руки в карманах.       На парковке её уже ждал чёрный джип. Блестящий, с зеркально чистыми дисками и глухой тонировкой. Эрика заранее вызвала машину, чтобы не идти пешком обратно и не привлекать лишнее внимание. Водитель вышел навстречу и открыл дверь. Миша на это едва слышно фыркнул.       Эрика на секунду замерла, повернувшись к нему. Хотела что-то сказать, что-то значимое или весомое, но слова скомкались где-то на вдохе. Даже простое «пока»: всё звучало заранее как-то глупо. — Ну, это... давай, что ли. — выдохнул Миша, будто тоже не нашёл, за что зацепиться.       Она кивнула, села в машину. И вдруг: — Подожди, — сказал он тихо. Она замерла, глядя на него с вопросом. — Дай руку. — Эрика чуть замешкалась. Потом протянула, как в замедленной съёмке, молча, с настороженностью. Тонкие пальцы, холодная кожа. Миша не сказал ни слова. Он взял её руку: не сильно, но с той самой уверенностью, которая не просит разрешения.       И сразу поцеловал.       Коротко, сухо, почти грубо. Прямо в сгиб запястья.       Никакой нежности и игры: только жар его губ и укол щетины. Мгновение, в котором не было сомнений. Эрика вздрогнула, но не от страха. От чего-то другого, что глубже. Как будто всё её тело на секунду обнажилось, но не перед ним, а перед самой собой. Запястье вспыхнуло, будто изнутри. Пульс сбился.       Миша отпустил её медленно, не объяснил. Просто посмотрел в глаза: он понимал, что сделал, и не собирался возвращать это назад.       Внутри её всё оборвалось и снова собрало себя незнакомым ощущением. Не тревогой, а чем-то… теплым, даже горячим. — До вечера, да? — хрипло сказал он. Она кивнула, не доверяя голосу. — Ну вот, — Миша будто хотел улыбнуться, но не стал. — Получается это.. Не на вечность же.       Он закрыл дверь машины сам. Быстро, почти резко. Джип тронулся. Стекло поднялось плавно. Миша не двинулся с места. Эрика смотрела на него, пока автомобиль не свернул за угол.       И всё, что оставалось внутри: ожог от его губ на коже.

***

      Эрика лежала на животе в их с Максом номере. На идеально заправленной кровати, вытянувшись, как кошка, в одной из своих любимых футболок: старой, выстиранной до нежности, с принтом их первого сингла. В зубах протеиновый батончик. Перед ней ноутбук с плейлистом на сегодняшний сет. Но мысли были не о треках и не о предстоящем закрытии феста.       В комнате пахло полировкой для гитар, салатом из их личной доставки и новым сет-листом. Конечно, VOID решили сыграть немного другую программу для финала Нашествия, представив публике пару свежих треков с грядущего альбома. Вокруг всё было как обычно. Всё, кроме неё.       Миша.       Как будто прикоснулся к ней изнутри, но так бережно, так не по-мужски мягко, что теперь всё внутри гудело в ожидании.       Эрика посмотрела на время. До встречи еще часов пять. А может и меньше, если удастся пересечься между их выступлениями пораньше. И только небо знало, как она ждала его взгляда навстречу её глазам. Погода на этот раз стояла солнечная, без единого облака, и VOID наконец-то спокойно, без эксцессов, разместились в своём личном шатре. Хотя Эрика сейчас была бы рада урагану. Или даже самому захудалому смерчу.       Пара личных ассистентов переодически заглядывали в номер с аккуратной деловитостью, как будто боялись потревожить сам воздух. Один сверял расписание, не поднимая глаз, второй проверял костюмы, висевшие на вешалке у стены. Всё слаженно, почти бесшумно.       Они не задерживались.       С VOID всегда было по-другому. Не громко, не эпатажно, но иначе. Словно внутри их пространства действовали другие правила. Здесь никто не кричал в трубку, не метался туда-сюда с какими-то списками, не приносил кофе в одноразовом стакане с перепутанным именем. Здесь было тихо, как в зале перед первой нотой. — Ты вообще слышишь, что я говорю? — Макс оторвался от ноутбука, прищурился. Его волосы торчали в разные стороны от того, что он только что снова дергал их от волнения. — М-м… что? — Эрика приподнялась на локте. — Я говорю, мы вторую песню ставим «Through Hollow Glass» вместо «Mirrorkill». Думаешь, фанаты не загрызут? — Не загрызут. — Она отмахнулась. — Она сильнее по тексту, пусть и новая. Мне нравится. Особенно припев. — Окей. — Макс снова вернулся к своему ноутбуку, но мысли его были не в треках.       Он видел, что она не тут. Потому что по-другому не умел: он любил Эрику так, как любят кого-то, кто стал тебе всей семьёй.       Но не в том смысле, в каком теперь начинал любить её Михаил Горшенев.       Он слушал, как она рассказывала про вчерашний вечер. О том, как они купались в реке, о том, что она раскрыла ему свою травму... Как сидели и ели в его номере каку-то дикую еду. Как он дал ей лечь рядом, не прикасаясь. Как они проснулись вместе. Про завтрак, про поцелуй...       Макс кивал, когда она говорила. Но внутри у него начинало подниматься что-то липкое. Не злость, а тревога, снова.       Она уже менялась. Почти незаметно. Он видел это в том, как она перестала поправлять складки на постели. Как не сказала "нет" на изменения в сет-листе. Как впервые не вздрогнула, когда их личный ассистент нечайно подошёл слишком близко.       Что-то в ней отпускало. Не сознательно — телом. И это пугало его больше всего. Он знал её. Знал, как она держалась за свои ритуалы, за своё «правильно». Потому что это спасало. Потому что порядок был единственным способом сказать миру: я выживу.       А теперь Миша.       Горшенев действовал на неё, как странный антидот: расшатывал её систему. Нелепо, бестактно, и при этом… как будто точно туда, куда больно. У него было такое на нее влияние: как будто вся Эрика сложный, выверенный механизм, а он мощный магнит, который выводил его из строя. И она даже не сопротивляясь.       Макс не знал, чем это закончится. Не верил в «вот и появился тот самый». Не верил в «любовь как спасение». Но видел, что этот человек, как спичка: или согреет, или сожжет.       Тем временем Эрика уже витала в себе и вела себя почти так, как ведут те, кто только начинает влюбляться. И в этом было что-то тихо прекрасное. Быть просто девчонкой: живой, чувствующей, в ожидании его.       Она представляла, как он будет выглядеть. Снова в своей растянутой футболке, с сигаретой в пальцах, с этим нахальным прищуром. Её будто швыряло с обрыва каждый раз, просто от мысли, что она скоро увидит его снова. И в этом падении не было страха. Была только тяга.

— Можешь продолжать делать вид, что работаешь, — сказал Макс, не поднимая глаз от экрана. — Может, трек сам сведётся. Ну так, из сострадания. — Эрика всё растекалась по простыне, как будто тяжесть дня не касалась её вовсе. — Я думаю. — Ага. Думаешь. Как он пах сегодня утром, или как хорошо на нем сидели те шорты. — Она хмыкнула. — Иди к чёрту. — Уже здесь.       Дверь открылась без стука. Просто щёлкнула, и в комнату вошёл Стэн, как обычно: будто он тут жил. Никто не встал, не обернулся. Всё продолжалось в том же темпе. Эрика лежала, не меняя позы: вытянуто, лениво, покусывая батончик, как будто у неё впереди был полный безделья, а не выступление. Макс сидел у ноутбука, в наушниках, расставляя дорожки по цвету.       Стэн прошёл мимо, окинул обоих быстрым взглядом, не останавливаясь. Сел на пустующую кровать Макса, где постельное белье собралось в хаотичный комок. Рация на его поясе сегодня снова не затыкалась и хрипела почти без перерыва. — Саунд отстроили. — бросил он, не глядя. — Мониторка по шаблону. На сцену без чека, сразу в эфир, поле забито народом с шести утра, что, впрочем, и ожидалось. — Макс кивнул ему. — Да, все ок, в мобильной я всё добил. По ушам нормально. — Окей. Тогда без сюрпризов. Главное не мельтешите на входе, вас будут ловить. — Стэн поднял глаза, и только тогда посмотрел на Эрику. — И да. — Пауза была короткой, почти невидимой. — Prinzessin, про тебя и Горшенева уже говорят. — Она не шелохнулась. Только взгляд стал чуть жёстче. — В смысле? — Голос у неё был ровный, почти ленивый. — В смысле, уже не шепчутся. Вас видело, кажется, все поле. И ваш милый совместный завтрак сегодня — это хэдлайнер сегодняшних сплетен. — Стэн говорил спокойно, словно сообщал ей прогноз погоды. Эрика нарочито зевнула. — Пусть думают, что хотят. — Думают, уж об этом не переживай. — кивнул он. Рация на поясе у Стэна снова коротко хрипнула, он сбил звук пальцем: привычным, почти ласковым движением.       Эрика замерла на секунду, но тут же выпрямилась, стряхнула с колена крошку от батончика и сказала: — Люди много на что смотрят, особенно когда им нечем заняться. — Она улыбнулась — холодно, слегка перекошено. В эту улыбку была завернута старая, выученная роль. Та, что спасала, когда становилось по-настоящему страшно. — Я же не обязана всем объяснять, как я дышу, правда? — Не обязана, — спокойно сказал Стэн. — Просто учти, что за тебя это уже начали делать другие. — Он встал, поправил планшет под мышкой. — Ты можешь не смотреть на это. Но оно уже смотрит на тебя.       Пауза повисла, но Стэн не дал ей разрастись. Просто вернулся к прежнему тону, чуть суше и чуть громче. — Через час вы выезжаете. Машина будет у входа. В шатре финальные сборы, грим, гарнитура, проверка ушек. — Он говорил быстро, без нажима, будто называл вещи, которые и так должны быть понятны. — До сцены семь минут ходу через техзону. Там начнётся настоящая давка, так что не тормозите по дороге. — Макс слегка кивнул, отвлекаясь от ноутбука.       Стэн на секунду задержал взгляд на Эрике, не навязчиво, но чуть дольше обычного. Она лежала, словно и не слушала, но пальцы теребили край подушки. — И не говорите с прессой по пути. Даже «нет комментариев» теперь звучит как ответ. — Он подошёл к двери, на секунду обернулся. — Я зайду за вами, будьте готовы. — И ушёл. Дверь захлопнулась глухо, как будто за ней начался совсем другой мир: суетливый, яркий, с прожекторами и криками. Здесь же снова воцарилась тишина.       Эрика не двигалась. Лицо острое, глаза в никуда. Через пару секунд она медленно провела пальцем по экрану ноутбука, как будто стирала что-то невидимое. Потом резко закрыла крышку и отбросила его в сторону. Макс не сказал ни слова.       Лёд внутри неё снова начал нарастать: старый, знакомый. Такой нужный. Он не спасал, но делал стены гладкими.       И пока он был рядом, она могла делать вид, что её это всё не касается.

***

      Вот и настало время сборов. Макс первым ушёл в ванную. Поправить волосы: как всегда — вода, гель, расчёска. Всё быстро и чётко.       Через пару минут он вернулся. Уже в чёрной облегающей майке, строгих тёмно-серых брюках и кроссовках, которые стоили, кажется, как неделя работы всей их технической команды, но выглядели так, будто достались ему с барахолки в Бергене. На запястье тонкий кожаный браслет, подаренный Эрикой год назад. Он коснулся маленького блока на поясе: беспроводной приёмник ушей мигнул, показывая, что заряд в норме.       Эрика тоже надела сценическое. Сняла футболку. Переоделась спокойно, молча, прямо в номере, без застенчивости. Макс даже не обернулся: он знал каждый изгиб её тела, как знают свой инструмент.       На ней теперь был короткий чёрный топ, как влитой. Плотный, лаконичный, будто приклеенный к коже. Затем графитовые брюки с высокой посадкой, застёжки, ремни. Всё как всегда: минимализм, чёрно-серые оттенки, линии, будто вычерченные циркулем. Как второй её скелет. Образ собирался на ней по кускам как броня. Стягивал тело, выравнивал плечи.       Она достала очки, протёрла мягкой тряпкой, надела, лицо исчезло. Теперь она — VOID.       И в этот момент дверь снова открылась. Стэн. Он мельком оглядел их обоих, не останавливаясь: — Машина на месте. Через две минуты — вниз.

***

      Теплый воздух шатра был насыщен запахом пудры, лака для волос и чего-то сладковато-металлического от гримировочных красок. Лампы по бокам зеркал светили ярко, но с жёлтым, почти уютным оттенком. За тонкими стенками то и дело гремели усилители, мелькали тени пробегающих техников, что-то грохало и лязгало: всё дышало ожиданием. Вечер сцены приближался.       Эрика сидела на высоком стуле, в чёрной футболке, надетой задом наперёд, чтобы не запачкать костюм. В зеркале: зрачки расширены, взгляд как перед прыжком в ледяную воду. Она вся была как натянутый трос. — Эри, не крутись, ради бога, — Марта, их преданная гримёрка, фыркнула, ловко ведя кисточкой вдоль скулы. — У тебя сегодня столько нервов. Где твоя зеркальная гладь, м? — Я в порядке… просто всё как будто... — Эрика замялась, выдохнула. Слов не нашлось. — Ну вот, смазала линию. — Марта потянулась за ватной палочкой. — Всё как будто чего? — Как будто мир стал плотнее, понимаешь? Воздух, как сироп. Всё вокруг... искрится. И вот тут... — Эрика приложила ладонь к животу, — там всё... горячо так. — Марта приподняла бровь и хмыкнула. — Конечно, бывало. Особенно когда в Berghain амфетамином накидалась. — Играючи пожала плечами. Эрика прыснула. — Нет, не в этом смысле. Я серьёзно. Это... будто всё внутри пульсирует. — Ага. — Марта отступила, оценивая своё произведение. — Пульсирует, значит точно по уши. Только ты глянь на себя, та, которая могла взглядом заморозить стадион, сейчас светится, как гирлянда. — Серьёзно? — Эрика посмотрела в зеркало. Глаза светлые, почти прозрачные, действительно чуть горели. — Девочка моя, ты сияешь. И сиять надо, не бросаясь опрометью в объятия. Мужики должны сами с ума сходить, а не ты. — Это он бросается, не я. — губы сами растянулись в хитрой улыбке. И в этот момент ей захотелось быть слабой. Хоть чуть-чуть. — Так, не раскисай. — Марта поставила баночку с краской, поправила свои кислотно-фиолетовые волосы. — Это тот Gorshok, да? Безумный панк, что таскался с тобой? Он мне кстати показался какой-то дикой смесью Джонни Роттена и Линдеманна.... — Он... — Эрика глубоко вдохнула. — Он не такой, как все. — Вот с этого всё и начинается, — покачала головой Марта. — Смотри, чтоб не закончилось тем, что я выковыриваю кисточки из его... — Марта! — рассмеялась Эрика, подхватывая интонацию. — Всё будет хорошо, — добавила уже мягко. — Обидит — скажу. — Вот и умничка. Но лучше не давай повода.       Макс устроился на складном стуле у стола, заваленного их привычным творческим хаосом: ноутбук, пачка грецких орехов, мятая салфетка с каким-то черновиком текста, мятный бальзам для губ и айпад, на котором мигал метроном. Он отбивал ритм пальцами по бедру. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Глаза сосредоточены, губы плотно сжаты. Грим уже был нанесён: глубокие, матовые смоки подчёркивали резкие черты, делая взгляд ещё тяжелее. Несколько мокрых прядей падали на лоб, цепляясь за висок. Он выглядел именно как рок-звезда с постера: холодный, точный и недосягаемый. И, кажется, в этот раз половина зала снова влюбится не только в его музыку. — Если Марта будет выводить тебе скулы ещё полчаса, мы официально опоздаем. — Голос сухой, но с легкой доли нежности. Он даже не поднял глаз. — Не умничай, — бросила Эрика, заливаясь румянцем, которого на ней почти никогда не было. Марта довольно приподняла бровь, будто всё это было частью её большого плана. — Я не умничаю. Я спасаю шоу. — Эрика закатила глаза, но не смогла не улыбнуться.       Она соскочила со стула, откинула волосы на одну сторону и стянула футболку, оставаясь в топе и брюках. На ключице выступила тонкая россыпь веснушек, плечи немного подрагивали: то ли от волнения, то ли от легкого сквозняка. — Ну всё, — сказала Марта, присматриваясь к линиям её спины. — Сейчас нарисуем тебе тело, и в бой.

***

      Эрика шла быстро, будто могла догнать сам смысл происходящего. Земля под её тяжелыми ботинками была сухая, горячая, вытоптанная: от солнца и трех дней людской суеты. Охранник, едва поспевая, бросал на неё обеспокоенные взгляды, но не осмеливался вмешиваться. Её лицо было как из воска. Она знала, что у «Короля и Шута» выступление меньше чем через час. Их шатер был совсем недалеко. И что, он к ней даже не зашел? Ни слова? Ни взгляда?       Ткань палатки распахнулась под её грубым движением руки. Внутри пахло сигаретами, какой-то едой и дешёвым алкоголем. Атмосфера беззастенчивая, шумная, небрежная, в отличие от лоска шатра VOID.       Эрика молча сканировала пространство. Первым делом увидела Яшу. Она рванула к нему.       Но по пути заметила его.       Миша.       Стоял у импровизированного стола, рядом с ним миловидная блондинка. Они были близко. Её рука едва касалась его плеча. И в этот момент внутри Эрики будто что-то хрустнуло. — Яш, кто это рядом с Мишей? — без прелюдий, в лоб. — Эр… эй, привет, ты чего тут? — Яша замялся, удивлённый её внезапным появлением. — Я спросила, кто это? — голос не дрожал. Он просто был чужой. — Это… это Оля. Его жена, — ответил он. — Эрика, они уже... — быстро продолжил Яша, пугаясь стремительно меняющегося выражения её лица.       Но было поздно.       Она уже ничего не слышала.       Слово «жена» будто разорвало ей барабанные перепонки. Всё сместилось, как будто кто-то повернул линзу в глазах. Картинка поплыла. Пространство стало кривым. Неправильным. Чужим. Всё застлало. Мир, словно покачнулся и потемнел. Задребезжал. Мурашки пошли по спине, как от удара током. Руки похолодели. Грудь сдавило. Голоса терялись в низком гуле, который встал в ушах, и рос с каждой секундой. В нем тонуло всё. Сердце застучало настолько быстро, что она его уже не ощущала.       Эрика сделала полшага назад.       Нет. Только не это. Не сейчас.       Она выдохнула так, будто внутри что-то лопнуло — и… потянулась к ближайшей бутылке шампанского. Рука двигалась отдельно от воли, будто не её. Будто она смотрела на всё со стороны. Звенящая, слепящая ярость сдавила виски.       Бутылка полетела мгновенно, точно в них, но рука дрогнула. Злость перехлёстывала так сильно, что сбила траекторию. Шампанское разбилось, не долетев до цели. Шипящий фонтан стекла окатил полстола и визжащую Олю. Миша развернулся, резко, с матом, зло, как зверь, которого потревожили, но в тот же миг его лицо изменилось.       Весь огонь спал с него мгновенно. Он увидел её.       Но у неё уже вторая бутылка. Пиво. Она бьёт со всей дури ей об угол столешницы: сухой хруст, стекло осыпается на пол. "Розочка" острая, как крик. Эрика полетела вперед: раненая, яростная, обезумевшая душа, отравленная предательством.       Дальше всё стало рывками. Мир кадрами. Сердце билось уже не в груди, а в горле. Горячее. Сырое. Зрение то вспыхивало, то гасло. Все лица в шатре слились в пятна. Только Миша: резкий, яркий, как удар молнии. Она бежит, как во сне, тяжело, медленно, сквозь кисель. Её охранник не дает к ней приблизиться, местные секрьюрити тормозят, все в шоке и не успевают понять, что делать.       Она почти у цели. И вдруг кто-то подсекает её под ноги, она кубарем летит на землю, розочка выпадает из ладони. Ей должно быть больно, но она ничего не ощущает. — Эрика! — голос. Знакомый. Кто-то схватил её. Силы, как у стальных клещей. Удержал.       Князь.       Он успел сориентироваться первым. Макс уже прорывался сквозь шатёр, белее мела, с глазами, как у человека, попавшего в автокатастрофу. За ним Стэн и его чёрная свита.       Реальность возвращалась с отсрочкой. как через искажённую оптику. Везде напуганные взгляды. Крики.       И только голос Макса слышался сквозь всё это. Он взял её лицо в ладони, в надежде пробить истерику: — Диана! Диана, это я Максим, очнись!       Князь тут же передал её иностранцам, так как лица их охраны становились всё жёстче. Они угрожающе двинулись к нему. — Блять, а что я должен был делать?! — Андрей всплеснул руками, голос его взлетел. — Если бы не я, она бы блин себе вены раскрыла, или вон им — бошки! — Андрей, сейчас не надо. Не здесь, — К нему подлетела брюнетка, успокавающе гладя его по мощному плечу. — Brenn i helvete, jævel! — Эрика изрыгала даже не огонь — её ярость можно было грести руками. Волосы после столкновения с землей встали дыбом от лака, лицо багровое, словно маска демона. Миша же стоял просто остолбеневши, сильно растерявшись. Ни одной эмоции, только шок. — Увести ее. Сейчас же! — отдал приказ Стэн, параллельно по рации вызывая медиков. В руках своей охраны Эрика уже обмякала, словно безвольная кукла. — А с тобой. — Он ткнул пальцем в Мишу, медленно, словно обвиняя на суде, — Мы продолжим. — Сказал по-русски, с сильным акцентом, но было понятно. Всё вокруг тут же будто стянуло тишиной. Лицо Стэна стало таким холодным и точным, что его не хотелось разглядывать. Будто сама тишина хотела отойти подальше.       Такой Стэн не кричал. Он ломал.

***

      Полчаса спустя, в своём номере, Миша сидел на полу, облокотившись о кровать, и глушил какое-то дешевое вино из пакета. Пахло кислым и картоном. Он смотрел в стену остекленевшим взглядом, словно пытался разглядеть в ней выход.       Выступление группы сдвинули. Уже шли разговоры о неустойках от VOID, а там такие суммы, что ребятам из «Короля и Шута» даже не возможно было представить.       Князь ушёл минут десять назад. Его вызвали организаторы и их директор Слава. Мише не понравилось выражение лица Андрея, когда тот выходил из его номера. И особенно то, как он, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Только сиди здесь. Не уходи никуда, понял?       С тех пор напряжение будто заклинило в комнате. Руки ходили ходуном, в голове будто отсчитывался таймер: тикающая бомба, которую он сам же и завёл. Вопрос не в том, взорвётся ли — а когда.       Он пытался очистить мозг хоть на минуту. Но мысли метались, больно отскакивая от стенки черепной коробки. Прошло ещё минут десять. Миша всё так же сидел на полу, в той же позе, с тем же заторможенным видом, когда дверь резко распахнулась. Он дёрнулся, вскочил, будто его застали в чём-то постыдном.       В комнату зашла целая делегация. Первым вошёл Князь. Подошёл к Мише и сжал ему плечо. Жест был короткий, но ободряющий. За ним Вячеслав, их директор, бледный, с напряжёнными скулами. Следом Стэн и двое незнакомцев в чёрных костюмах. Выглядели так, будто прибыли не на фестиваль, а на опознание. И охранники. Снова.       В комнате стало тесно, как в коридоре перед операционной. И Миша понял: сейчас будет один из самых неприятных разговоров в его жизни. — Михаил, добрый день. Меня зовут Отто, я сегодня перевожу для моих коллег — герра Стэна Майне, продюссера группы VOID, и герра Болдера Хубера, их главного юриста. — Очкастый с залысинами говорил сухо, с деловым немецким акцентом.       Миша только кивнул. Он мгновенно оторопел. Вроде всё понимал: слова, лица, интонации, но вместе оно звучало как-то слишком... нереально. Он все еще не мог поверить в происходящее.       Юрист, хер в идеально сидящем костюме, смерил Мишу взглядом, в котором не нужно было даже слов: «А тебя, немытый панк, я закопаю без единого усилия, даже не поперхнувшись». В этом взгляде была сталь. Холодная и безошибочная. Мишу окатило жаром по спине. Он внутренне сжал кулаки, чтобы не дрогнуть. Как хорошо, что рядом стоял Андрюха.       Стэн говорил по-английски, жёстко и коротко, а Отто быстро и ровно, без тени эмоций, будто озвучивал протокол: — Михаил, нам нужно знать, что произошло между тобой и Эрикой. Это серьёзно. В первую очередь вопрос её здоровья. Она сейчас не в состоянии разговаривать: ей ввели седативное. Поэтому мы должны услышать твою версию. И помни, если ты соврёшь, пострадаешь не только ты. Пострадает и она.       Миша сглотнул. В груди резко будто что-то разбилось. Но он всё-таки задал вопрос: — Почему это касается её здоровья? — Стэн не моргнул. — Потому что она больна. Ты не знал? Она тебе не говорила? — И в этот момент Мишу прошило. Одной фразой, как иглой.       Больна?.. Он понятия не имел о чем речь. Стало ещё страшнее. — У неё биполярное расстройство. Сложная форма, диагностированная давно. В ремиссии управляемо. Но в условиях перегрузки или эмоциональной травмы может быть вспышка. Как сегодня. — Стэн повесил паузу, тяжелую как бетон.       Миша ощутил, как немеют конечности.       Стэн говорил ровно, но в этих словах не было ни тени сомнения. — Она не может да и не умеет реагировать на происходящее, как здоровый человек. Не способна оценить обстановку, сделать адекватный выбор. Именно поэтому рядом всегда кто-то из нас. Я или Макс. Мы следим. Держим баланс. У неё давно не было рецидивов. И я, видимо, зря расслабился.       Он сделал паузу. Отто перевёл почти дословно, и с каждым словом Миша чувствовал, как будто по нему стучат костяшками пальцев прямо по голове. — Что-то это вызвало. И я должен знать, что именно. Потому что, если она не выйдет сегодня на сцену, концерт срывается. А с ним и контракт. Неустойка такая, что даже если вы, ребята, отыграете пятьдесят концертов подряд, с нынешними гонорарами, вы всё равно не покроете. Просто чтобы ты понимал масштаб.       Тут все таки ноги Миши не выдержали, и он осел на кровать. На себя то ему похуй, он будет вкалывать до седьмого пота, до гроба... но ребята. На миг ему представилось, как он будет и играть, и петь, ездить по городам. Один. Лишь бы его ошибка не стоила парням ничего. До него, как из полой трубы, донесся голос Славы. — Разве Миша не имеет право на адвоката? — Спросил он, бросив сочувственный взгляд на своего фронтмена, который в данный момент был ни живой, ни мертвый. — Это баснословно огромная сумма, почему именно требовать её с него, с нас?       Слово взял адвокат: другой тип в костюме, от которого веяло затхлой уверенной властью. — Несомненно, Михаил вправе прибегнуть к юридической защите, — сказал Болдер по-немецки, и Отто тут же перевёл. — Но поверьте, оснований для предъявления претензий будет более чем достаточно. — Он говорил спокойно, почти с ленивым превосходством. — Михаил, — Стэн говорил спокойно, но в его голосе уже чувствовался тот тон, от которого даже охрана подтянулась, — мы здесь не чтобы судить. Но чтобы понять. Мы не говорим, что это твоя вина. Но именно ты был рядом. И именно после встречи с тобой она вошла в то состояние, которое едва не закончилось... — он сделал паузу, — ...травмами.       Миша шумно вдохнул. — Ты понимаешь, что будет, если эта история выйдет наружу? — Стэн смотрел прямо. — Пресса, репутация, сорванные контракты. Мы не можем позволить себе такую потерю. — Но… я ничего не… — Миша заговорил, но сам слышал, как его голос дрожит. — Мы просто проводили вместе время. Никаких… угроз, насилия… Я бы никогда… — Подождите, — вмешался Слава, — Это ведь просто эмоциональный срыв. Такое бывает. Почему именно Миша должен за это отвечать? — Юрист усмехнулся — сухо, как будто вопрос был детским: — Потому что он стал катализатором. Этого будет достаточно, чтобы подать иски. И получить компенсацию. Хотите мы начнём считать? Сорванный концерт — это от миллиона. В евро, естественно. Убытки по фестивалю, нарушение райдеров. Гонорары возврату не подлежат. А если пойдёт дальше: дело о создании угрозы для жизни. Вы хотите, чтобы Эрика проснулась и сказала на камеру, что Михаил довёл её до этого?       Он замолчал. Гробовая тишина. — Так вот, теперь вы знаете. Мы годами бережём её, лечим, балансируем режим, ставим врачей в тур. А ты приходишь и... — Стэн сжал губы, не договорив. — Если этот проект утонет, потонете и вы. Все.       Миша даже не пытался спорить. Лицо будто заново обдало холодной водой. В голове резкая вспышка: история Эрики. Её отчим, пожизненное. Хотя, казалось бы, за растление… Разве дают такое? Но ведь дали. И вот теперь эти взгляды, острые, как лезвия. Этот Болдер, будто уже видел его в тюремной камере. — Пока мы ждём, — снова заговорил Стэн, — шансы есть: пятьдесят на пятьдесят, что она всё-таки поднимется на сцену. Но я всё ещё не услышал твою версию произошедшего, Михаил. — Тогда мы официально заявляем требование к делу подключить и нашего юриста тоже, — начал Слава, но Миша тут же обрубил его. — Да какой, нахуй, адвокат, Слав?! — рвануло из него, — Адвокат — это если надо выгораживать, оправдываться. А я ничего не сделал!       Он посмотрел в глаза Стэну. Потом адвокату. Потом Отто. Как будто проверяя, кто из них вообще ещё человек. — Михаил, она могла вас убить, ты понимаешь? — Не отставал Стэн. — Это полное состояние аффекта, это никак не контролируется! — Да ёб твою... — Миша не выдержал. — Так надо было сразу сказать нам! Мы же не знали! Ни слова конкретного, одни намёки сука! — голос срывался, как у человека, которого загнали в угол. — Если у неё такое состояние, если это важно, почему всё это, блять, как в дешёвом детективе?       Он снова встал. Уже не просто с кровати — морально. — Мы просто гуляли! Лошадь, прогулка, пожрали и всё! Ничего такого, блять, вообще! — Но ты же понимаешь, — медленно заговорил Слава, осторожно, как будто наступал на лёд. — Она не могла просто так наброситься. Что-то ведь случилось? Не обзятельно по твоей вине...       Андрей молчал, и тоже смотрел на Мишу с большим подозрением. И вот это уже начало по-настоящему бесить. Мише захотелось швырнуть что-нибудь. Он мотнул головой, будто сбрасывая мысли. — Да понравился я ей! — выплюнул. — Ну и что? Я ж не контролирую, кто и в кого влюбляется, вы чё? Издеваетесь надо мной, ё-маё или что? Увидела меня с... Ольгой и всё, звездец, сорвало крышу! Моментально. Придумала себе что-то, и понеслось!       Он всплеснул руками. В голосе и злость, и страх, и та самая усталость, которая приходит только когда уже не знаешь, где правда. Стэн покачал на это головой так, что выглядело, как приговор. — Я её знаю восемь лет. Это не просто симпатия. Есть точно какая-то причина, почему она вас едва не покалечила.       Краем глаза Миша видел, как Андрея буквально распирает. У того было слишком много вопросов, и слишком мало возможности, чтобы их задать. Слишком много чужих. После хаоса в шатре поговорить они так и не усели. Всё тут же поглотила суматоха: организаторы, охрана, родные и друзья группы.       А сейчас и вовсе полная катастрофа: оба хэдлайнера не смогли вовремя выйти на сцену. Миша успел только дернуть Илью, и тот, как старый боевой товарищ, встал за них на сцену. Пока «Пилот» заполнял дыру, все бегали так, будто взорвалась бомба. Тайминг летел в ад, толпа злилась. У кого-то через два часа поезд, у кого-то рейс. В воздухе стояла паника.       А теперь вот эти. Европейцы. При параде и с охраной. Миша чувствовал, как всё внутри у него сдвигается. Всё против него. — Да блять я не знаю, что с ней, понятно?! — снова взорвался Миша. Голос хрипел. — Если у неё реально такие проблемы с башкой и все так серьезно, какого хуя вы мне ничего не сказали? Не то что на словах — вообще! Только намёки сука сплошные!       Отто, переводчик, не справлялся с его рваной речью, но старался. — Я ей ничего не обещал! В койку не звал. В любви не клялся. Мы гуляли. Катались на этой чёртовой лошади. Ничего не-бы-ло! — Он стукнул кулаком по стене. — А по поводу феста... — он перевёл взгляд на юриста. — Сейчас именно вы блять срываете его своими грёбаными разборками! — Так. Господа. — Князь прервал его и шагнул ближе, глядя на них строго, без привычной мягкости. — Нам пора выходить на сцену. Пока мы вообще всё не просрали, окей? Если есть ещё претензии — решайте их через нашего юриста. И только так. — «Король и Шут» не несёт никакой ответственности. Это уже очевидно. Как и беспочвенность обвинений в адрес Миши, — добавил Вячеслав, скрестив руки.       Стэн вдруг хрипло засмеялся. Отто с готовностью перевёл, едва ли не дословно. — Нет, вы, по-моему, не поняли серьёзность ситуации, господа-коллеги, — голос Майне рубил. — Когда Эрика придёт в себя, и если она скажет хоть одно слово. Одно. Что он, — он ткнул пальцем в Мишу, с такой прямотой, что тот на секунду даже отшатнулся, — сделал ей что-то. Хоть что. Обидел. Нарушил границы. Или, не дай бог, перешёл черту... Тогда, как, я полагаю, говорят у вас в России… ему — pizdec. Я ясно выразился?       В комнате стало на несколько градусов холоднее. — А если Эрика не выйдет на сцену, — Стэн обвел взглядом каждого, будто снимал мерки, — можете готовиться. Ваш "бесплатный тур" будет очень длинным. — Он развернулся к своим. — Уходим.       И без дальнейших разговоров иностранцы вышли из номера, оставив за собой только тяжелый запах дорогого парфюма, тревогу и… ощущение, будто пространство разломило на части.       Богатов и Князь одновременно уставились на Мишу. — Так, блять. Либо ты сейчас говоришь всё как есть, либо дальше сам разгребай, — Андрей шагнул ближе, голос сорвался на глухой рык. — Андрей, не сейчас, — Вячеслав поднял ладонь. — Миша, пойми, мы уже в дерьме. По уши! Ты видел этих людей — их и людьми то сложно назвать. Что у вас было там с ней было? Только не ври, я тебя умоляю.       Миша отступил на шаг, как от удара. Он чувствовал себя зверем в клетке: каждый их взгляд, как копьё сквозь решётку. И все попадают точно в мясо. От боли уже тошнило. — Да я уже сказал, правду, мать вашу! Вы чё, совсем охуели!? За кого вы меня блять держите вообще?! — заорал он в ответ. — Про Олю! Про Олю почему ты ей не сказал ничего, кретин?! — взвыв ему в тон Князев. — Сука! — Миша схватился за волосы, будто хотел выдрать себе из головы весь этот безумный день. — Не сказал, потому что и не брак это уже, какой смысл был? Ты сам все прекрасно знаешь! Мы и не живем вместе, и вообще... И вообще какого хера твоя Агата ее на фест в самый последний день притащила? Это же пиздец! И я не знал ничего, вообще не ожидал, как снег на голову свалилась, ё-маё!       Миша ходил по номеру так, будто пытался выйти из собственной кожи. — Ты на Агату свои личные проблемы не переваливай, слышишь! Сука, Горшок, ты как обычно, в какую-то хуету влип, а нам теперь разгребай дерьмо за тобой! Да я уже, блядь, заебался по самую глотку! Из года в год одно и тоже. Ты вообще не меняешься!       Андрей кипел, еле сдерживаясь, чтобы не схватить Мишу за грудки и не врезать как следует. Останавливало его только одно: Миша в этом состоянии ответит ему с такой же лютой яростью. А скатываться сейчас в мордобой в этой нервной мясорубке было последним, чего бы хотелось.       Миша, кажется, даже не слышал. В голове у него проносилась одна и та же мысль. Снова и снова. Как бешеная комета, без тормозов и пути назад.       Она осталась у него. Он не тронул. Но хотел. И это желание, как клеймо, как улика. А если она это почувствовала? А если… неправильно поняла? А что если она всё воспримет не так?       И если она очнётся и забудет. Или вспомнит, но иначе — всё.       Ему никто не поверит.       Кровь отхлынула от лица. Его начало тошнить еще больше, от всей этой беспомощности. — Парни, давайте снизим градус, хорош уже. Вашей руганью делу не поможешь. — Слава встал между ними. — Нам пора уже выходить. Хоть наш выход не срывайте...       Он не договорил. Миша внезапно застыл, как вкопанный, и уставился куда-то в пространство. Глаза расширенные, челюсть напряжена: словно что-то потустороннее увидел перед собой. — Миш, с тобой всё в порядке? — Богатов шагнул ближе, приобнял за плечо. Миша молча замотал головой. — Слав, отыграем концерт без него, не в первой. Все, я пошел. — Князь решительно направился к двери. — Нет, — рыкнул Миша, сумев выдернуть себя из дикого сосущего отчаяния. — Я смогу. Слав, не вздумай. — Миша, ты на себя посмотри, на тебе просто лица нет... — Ой бля, и под герычем херачил ничего, никто тогда не возмущался! — поморщился Миша, не выносящий лицемерия. — Так, ты скажешь, что на самом деле произошло? — Князь выжидательно остановился в дверях. — Вы с ней спали?       Миша вскинул голову, будто по затылку ударили. Глаза, черные: вонзились Андрею в лицо. Он скрипнул челюстью, но сказал как есть. — Спали, — выдохнул Миша, низко, будто это выдрали из него. Андрей с Богатовым тут же в ужасе переглянулись. — Эй, только не так, блять! Не было ничего. Просто… спали. Рядом. Я даже не прикоснулся. — Да ладно тебе, — Князь сразу резко мотнул головой, как будто отмахнулся от абсурда. — Это ты мне лечишь? — Он скривился. — Мих, ты когда в последний раз не трогал бабу, которая у тебя в койке? — Да ёпт… — Миша провёл рукой по лицу, словно хотел стереть с себя этот последний разрушающий час разборок. — Бля, я не… даже не прикасался, понял? Просто легли. Она сама попросила. — Ну охуеть теперь. — Андрей развёл руками. — Ты у нас, значит, святой теперь, да? — Это не... Слышь, я и не собирался! Я видел, как ей херово и ну... просто рядом был. Хотел да! — он рванул воздух, будто задыхался. — Но не стал. Потому что… если бы стал, то всё. Пиздец ей был бы. А я.. я не мог. — Миш, — Слава подошёл ближе, понизил голос. — Она... тебе говорила? Что у неё диагноз?       Миша молча сглотнул. На лице уже нет ничего: ни злости, ни паники. Только мертвая усталость, когда даже уже мозг сдался. — Не... так чтоб в лоб, нет, — он почесал затылок, — Я знал, что... что у неё детство херовое было, ну это самое.. тогда еще, когда она в России жила. Про какую-то серьезную болезнь, точно нет. — Так, ладно. Пока выходим. Это уже ни в какие ворота, — Вячеслав устало поправив рубашку. — Будем молиться, чтобы Эрика всё-таки смогла выйти играть. Иначе, парни… я, честно вообще не представляю, как мы все это будем разгребать.       Андрей глянул на Мишу зло, тяжело. Прямо и без слов, как будто ставя на нём жирную чёрную точку, и вышел. Миша не отвёл глаз. Глядел в ответ так же жёстко. Не притащи сюда Олю его Агата — не было бы этого пиздеца. Всё бы пошло иначе...       Но все же... Все же будь у него смелость сказать Эрике об Оле самому, может, ничего бы не случилось. Он малодушно подумал, что время ещё есть. Что не сейчас. Не к месту. Потом.       А теперь этот «потом» смотрел на него, как приговор.       Миша стоял один, посреди номера. Лицо — будто его выключили. Но внутри уже знал: облажался так, как только умел именно он — с дерзкой уверенностью в глазах и полной растерянностью за ними.

***

      Первые секунды были, как сквозь вату. Шелест кондиционера. Простыня, сбившаяся к ногам. И запах, тот самый, знакомый: парфюм Макса и кофе, который уже давно выпили.       Эрика чуть пошевелилась — веки были тяжелыми, тело будто глиняным. Ломило суставы, дрожало что-то внутри. Она хотела привстать и не смогла: в висках и между ребер отозвалась тупая боль.       Пока сознание не догнало тело. Она замерла. На одну секунду. На две.       А потом это резко накатило — она вспомнила, что с ней случилось.       Грудь стянуло так, будто туда запихнули глыбу льда и зажали, не давая дышать. Сердце забилось с перебоями. — Максим?.. — прошептала она, едва разлепив сухие губы. Голос был хриплым.       Он был рядом. Увидел, что она пришла в себя и тут же прижал к груди. — Ди, я здесь. Всё хорошо. Всё… ты в безопасности. — Он двигался мягко, будто боялся напугать её резким движением. — Дыши, просто дыши.       Но она уже не могла: её вырвало в голос.       Это был сдавленный, детский плач, тот, который идёт из самой глубины. Рыдания, сквозь которые она пыталась втянуть воздух, но только захлёбывалась. Она вцепилась в его майку обеими руками, будто падала с обрыва. — Он… он меня предал, — пробормотала она в разрыве между всхлипами. — Я правда ему доверилась… правда…       Макс молчал. Обнял её: плотно, сильно. Не спрашивая ни о чём. А Эрика продолжала говорить, спотыкаясь о слова, путаясь в дыхании. — Я... я думала, он другой. Думала, он вот... настоящий. Что не будет как остальные. — Макс положил подбородок ей на макушку. — Мне казалось… что если я с ним просто побуду рядом, он почувствует. Что мне больно. Что мне страшно... Он спал рядом. Он обещал, что я могу быть с ним спокойна, без страха. И... он так мне понравился, Максим, правда. А он... он с женой. Как... как он мог так?!       Она дернула себя за волосы, словно хотела снять наживую скальп. Голос стал крепнуть, хрипеть, но уже не от плача, а от багровой злости. — Он... он просто тешил своё эго. Знал, что я не как все. Знал, кто я тут. Что никто. Никто на этом гребанном фестивале не может даже подойти ко мне... — В голосе теперь не было истерики. Только холодная ясность, будто внутри переключили рубильник.. — И ему это нравилось. Что я рядом. Что смотрю, иду только за ним. Что другие не могли делать, а он мог. Что у него был доступ ко мне. Как будто... это было всё, что ему нужно.       Она перевела взгляд на потолок. Медленно. Словно искала там что-то, во что можно вцепиться, чтобы не провалиться в яму. — Он прикоснулся к тому, что я никому не разрешала. К моему страху, доверию... И взял это в руки так, как будто имел на это право. — Она замолчала. Губы дрожали. — Я не знаю, Макс, — прошептала. — Может, я просто хотела верить, что он другой. Что рядом кто-то, кто поймёт. И кто не воспользуется...       Макс слушал. Рука его легла ей на затылок, утешая. Вдруг её голос резко упал: — Макс.. Он.. Он не имел права быть таким... настоящим. Не имел. — Сказала так, словно прокрутила нож между своих ребер. — Ты не виновата, — сказал он тихо. — Я понимаю как это больно, когда тебе обещают свет, а ты получаешь пустоту. — Я правда не знаю, что теперь делать, — прошептала она. Эрика прижалась к нему всем телом, без остатка, как к последнему в этом мире острову.       Минут через двадцать вошел Стэн. Тихо, мягче, чем обычно. Эрика лежала на своей кровати, Макс рядом: так близко, словно два пазла сложились в единую деталь. Её длинные, разметавшиеся по подушке белые волосы выглядели не как стиль, теперь это было больше похоже на болезнь.       На ней всё ещё был сценический костюм: собранный, с острыми линиями и молниями. Эти концертные доспехи нелепо контрастировали со скомканной простынёй и сбившимся у ног одеялом. Макс не шевелился, только дышал рядом. Лицо его было все в черных разводах от растершегося грима, будто он только что вышел из угольной шахты.       Тишина в номере стояла почти священная.       Стэн постоял немного у двери, потом медленно подошёл, опустился на край её кровати. Движения его были непривычно бережными, без обычной строгой резкости. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он негромко.       Эрика чуть повернула голову. Глаза были открыты, но взгляд всё ещё где-то витал. Макс положил ладонь поверх её руки. — Врачи сказали, что состояние в целом удовлетворительное, — продолжил Стэн, — давление стабилизировалось. Пульс тоже. Но я хотел услышать это от тебя. Не от бумажки.       Он не протянул руку, не стал гладить по плечу. Но в его голосе всё это было. Тот самый жест, что говорит больше чем все остальное. Эрика моргнула. Медленно. — Как будто меня... перемололо, — тихо, будто про себя. — Но жить можно.       Стэн кивнул. Посидел молча, вслушиваясь в звуки комнаты: как тихо капает кондиционер, как шелестит простыня, когда Эрика еле слышно шевелит ногами. — Скажу прямо: у Михаила был непростой разговор, — спокойно сказал он так, как будто речь шла о каком-то постороннем человеке. — С ним были Андрей, их директор, с нашей стороны — я, Хубер и Отто. Михаил сказал нам, что не позволил себе ничего. Что он тебя не тронул. Но мне нужно знать твою версию. И ты сама прекрасно знаешь, какая сила стоит за твоим словом.       Он произнёс это так, будто к её губам поднесли печать и ждали только одного касания, чтобы всё стало необратимым. Но Эрика только глубже вдавилась в подушку. Слова скребли по коже.       Она бы хотела... хотела бы сказать, что он врёт. Что всё это гребаный спектакль, в котором он главный актёр. Что он только тешил своё эго, пока она в него падала. Что он держал её за руку так, будто знал, что она уже не может вырваться, и этим наслаждался.       Она знала: выбора у неё действительно нет. Потому что она не простит.       Но и не отдаст его на растерзание.       Никому.

***

      «Король и Шут» вышли на сцену ближе к десяти с почти двухчасовым опозданием. Толпа, натянутая до предела — ревела. Но даже в этих криках было больше любви, чем упрёка. То самое терпеливое безумие, которое прощает всё, потому что своё.       Миша первым делом обнял Чёрта. Крепко, с благодарностью, без слов, так, как обнимают тех, кто встал между тобой и хаосом. Илья, не задавая лишних вопросов, согласился затащить свою группу обратно на сцену и буквально закрыть собой образовавшуюся в тайминге фестиваля дыру.       Но видно одного этого в этом сумасшедшем дне было мало.       Организаторы, зажатые давлением иностранных хэдлайнеров, передали административное распоряжение группе: «Король и Шут» должны покинуть сцену сразу после своего сета. И, желательно, весь фестивальный периметр. Прямо в отель, без лишних пересечений.       VOID подали официальную жалобу. Ни у кого не возникло и мысли ругаться с теми, кто был тут главный. Формально: тревожность артистки и «эмоциональное насилие». За кулисами уже шептались, что речь шла о домогательствах. Миша знал, что он ходит по тонкому льду. Ещё одно неосторожное движение, и все треснет. Ему же выдали личное предписание: не приближаться к Эрике ближе, чем на пятьсот метров. Официальная бумага. Сухой текст.       Словно он не человек, а бешенный зверь.       И он это принял. Молча и без сцен. Главное, чтобы оградить своих ребят от еще больших рисков. Не хотят их видеть: пусть катятся к черту со своим стерильным порядком. Если сейчас он поддастся, то рухнет всё. Поэтому Миша держал лицо. Без вспышек гнева. Пускай думают, что угодно. Пусть сочиняют, что он её чуть ли не изнасиловал. Взгляды вокруг уже стали не просто любопытные, они жгли, как бычки от сигарет. Он молчал и принимал это. Ради группы. Ради того, чтобы никто больше не пострадал. Потому что любое его сейчас слово могло стать спичкой. Взаимно перескаться с VOID "Шутам" тоже уже расхотелось. А ведь в первый день они ели с одного стола...       И Эрика смеялась... А он думал тогда: как вообще в ней это помещается — холодная сдержанность и этот смех.       И смотрела на него так, будто он — это весь её воздух.       И теперь это всё: как в карантине, в каких-то бумажках. А у него перед глазами всё ещё её запястье. А в нутри было мясо. Рваное. И боль. Но он шёл дальше, не потому что мог, а потому что иначе всё окончательно обвалится. И тогда уже из этой ситуации не выбраться никому.       Эмоциональное напряжение висело над сценой с самого начала их выступления, будто плотный смог, в котором было тяжело двигаться, дышать и даже думать. Привычная сыгранность группы, выстроенная годами репетиций и концертов, дала трещину. Всё, что обычно срабатывало автоматически, сегодня будто упрямо отказывалось складываться.       Яша промахнулся по струне дважды: не критично, но достаточно, чтобы почувствовать, как его предаёт собственная рука. Каспер на пару тактов промедлил с переходом, а Поручик едва не выронил палочку и лишь чудом сумел сохранить ритм, будто спасал не музыку, а себя самого.       На сцене царила неуверенность. Атмосфера была настолько наэлектризованной, что любое движение могло стать искрой. Зал, к счастью, этого не заметил. Толпа, разогретая, переполненная ожиданием и эмоциями, принимала всё: кривые аккорды, фальшивые ноты, путаницу в текстах, сбитый темп.       Миша держался. Он вышел на сцену, как будто у него всё под контролем. Хрипел в микрофон, играл, рычал, завёл толпу, отдал себя без остатка, как и всегда. И всё это с внутренним ощущением: ни шагу в сторону, ни лишнего взгляда, ни не тех эмоций. Всё могло стать фатальным.        Он почти физически чувствовал, как что-то уходит безвозвратно, и всё же продолжал петь.

***

— Всё, парни. Пора отдыхать. А то в тур завтра по судам поедем, а не по городам… — тихо с горечью бросил Миша, не глядя ни на кого, и провалился за кулисы, как в темную воду. Никто не ему ответил. Кто-то только шумно выдохнул, то ли от злости, то ли от того, что вообще не знал, что чувствовать.       В номере Миши было душно. Кондиционер гудел в углу, но воздух стоял плотный и липкий, как ожидание. — Да выйдут они, — почти уверенно сказал Захар, но вышло так, будто он пытался убедить самого себя. Он то и дело в сотый раз проверял свой телефон, хотя ни у кого из них не было да и не могло быть связи с администрацей VOID. — У них там графики, неустойки… Им самим невыгодно всё это срывать. — А если выгодно? — отрезал Князь, резко закидывая ногу на ногу. — Такие, как они, живут по своим правилам и никто им не указ. Подотрутся этими обязательствами — и глазом не моргнут. Для них это очередной повод показать, какие они особенные, и как весь мир им что-то должен.       Яша вздохнул тяжело. Он сидел рядом с Каспером на полу, сжимая бутылку минералки так, будто пытался удержать себя за горло.       Миша молчал. Сидел на кровати, откинувшись на изголовье, усталый, но все ещё напряжённый. Перед глазами всплывало их утро: эти простыни, её дыхание рядом, запах подушки, на которой она спала. Всё ещё было здесь. Но теперь её тонкие руки могли обрушить не просто этот день, а карьеру всей группы.       Около полуночи в номере вдруг задрожали стекла: низкий бас пронзил стены, как пульс, вернувшийся в тело. Все одновременно дёрнулись и метнулись к окну.       На сцене играли VOID. Всё-таки вышли. Вопреки и не смотря ни на что.       Первым до всех дошёл узнаваемый гитарный рисунок: искажённый, тяжёлый, как и всегда. Потом голос. Её голос. Чистый, отстранённый, как будто ничего не случилось. Вся группа выдохнула так, что можно было надуть небольшой парус. Миша от чудовищного облегчения спрятал лицо в ладонях. Андрей ободряюще потряс его плечо. — Ну, на этот раз миновало, — Резюмировал Серега, утирая пот со лба. — Мих, — бросил Поручик, пряча дрожь пальцев в карманах, — может, в следующий раз подумаешь сто раз, прежде чем мутить шашни с такими неадекватами, а? — Миша тут же вскинулся. — Ты чё, меня винишь сейчас? — А кого? — развёл руками Пор. — Ты же с ней таскался, не мы. — Пошел ты! — с чувством воскликнул Миша. — Так, все, хватит уже, давайте отдыхать пойдем. Сегодня был не день, а какая-то ебанутая сплошная карусель. — Вразумил их Андрей. — Фест подошел к концу, они вышли на сцену, можно расслабить булки. Порчик, ты на Миху не гони, он правда не знал, что у нее с башкой такие проблемы. — Ага, но из всей группы, именно он на эти грабли и наступил. Боже, и почему я не удивлен. — Все бухтел Саша, сыпля искрами из глаз. Но Миша уже морально и физически был на столько истощен, что не нашел в себе силы поставить его на место. Он устало опустился обратно к себе на кровать.       Группа разошлась по номерам: вымотанные, выжатые, с гулкой пустотой в груди от пережитого стресса. С Мишей остался только Андрей. Он, конечно, клялся себе в очередной раз, что не будет снова тащить его из этого дерьма, но как обычно остался. Потому что знал, что иначе не уснёт. Да и кто, если не он? Потому что за всеми обидами, разногласиями, за этим раздражением, что копилось годами, всё равно сидело одно: он любил Мишу, как любят тех, с кем ты делил весь путь с самого начала. С кем кричал в один микрофон, с кем сидел в раздолбанных гримёрках и с кем терял себя в алкольном угаре, и снова находил.       Князь зашёл в свой номер, собрал вещи, предупредил Агату, и вернулся обратно к Мише. Первым делом в душ, хоть немного смыть с себя этот день. Когда вышел, Миша всё так же лежал, полубоком, не мигая смотрел в тёмное окно. — Ну чё, продолжаешь заниматься любимым делом? — буркнул Андрей, вытирая волосы полотенцем. — Самоедство наше всё, ага. Двигайся уже... Бля, повезло мне, что у тебя тут одна кровать. — Он вынул из шкафа какой-то колючий плед, выключил свет и рухнул на матрас, чувствуя, как гудит все тело от перенапряжения. Вот это денёк...       Миша молчал. Андрей слушал приглушённые звуки весёлой какафонии за окнами: фанаты, подогретые тремя днями феста, и не думали засыпать. — Давай, колись. Всё равно скажешь. — Князь закинул руки за голову и уставился в потолок, где плясали тени от уличных фонарей и фар машин. Прошло, казалось, несколько минут, прежде чем Миша, не отрывая взгляда от окна, тихо выдавил: — Я всё уже сказал тебе. — Ой, да не пизди. Я тебя знаю, как облупленного. — Миша промолчал. Князь вздохнул, уткнулся затылком в подушку. — Бля, Мих... Зачем ты вообще полез в это? Надо было с самого начала сказать, что ты женат. У Эрики деньги, связи, влияние. Захочет, она раскатает тебя, и ничего ей за это не будет. — Андрей повернулся к нему лицом. — Это ты уже понял, да? И что ты? Да, как всегда, всё на авось. — Блять... — Миша, наконец, оторвался от окна и заговорил,— Я не сказал, потому что это не брак уже давно. Че те по сто раз что ли повторять? Что, мне надо было вот это всё ей блин вываливать с порога? — Да ты не понял... — устало протянул Князь. — Для неё это не просто "формальность". Это значит что всё, ты занят, недоступен. А ты всё как в семнадцать лет. Считаешь, что "всё само образуется". — Не хочу я блин разбираться в этих тонкостях, ё-маё! — Миша упрямо тянул свою линию. — Главное то, как я к ней в тот момент относился. Мы классно проводили время. И... Разве не этого блять достаточно? — Не в этом дело, Мих. Для тебя это "время", для неё чувство. Настоящее. Ты сам не заметил, как стал ей важен. И если у неё реально всё так хуёво с психикой, как они говорят... ты попал. — Миша промолчал.       Под окном кто-то нестройно завёл что-то из «Алисы»: фальшиво, но с душой, как поют только под градусом и от избытка фанатских чувств. — Я, главное, не понимаю, чего ты так убиваешься. Была бы прям красавица, а она... — Князь бросил это в надежде хоть немного утешить, но Миша тут же встрепенулся: — Нормальная она. — резко дернул лопатками. Андрей вскинул бровь, но комментировать не стал. — Надеюсь, что ты из этого всего хоть какие-то выводы все-таки сделаешь. — Князь тяжело выдохнул. — Но сначала разберись с Олей. А то ты никак не можешь заявление на развод отнести. Всё яйца где-то теряешь по дороге. — Да пошёл ты, я всё знаю! — огрызнулся Миша, с яростью стягивая джинсы и бросая их в угол. — Пока петух жареный в жопу не клюнул. Ты как обычно, ага. — Заткнись, или сейчас всеку. — рыкнул Миша. — Да делай что хочешь. Только знай: дальше будет хуже, если не начнёшь думать башкой своей. — Андрей отвернулся, прикрывая глаза. — Бля, Мих, от тебя воняет. В душ не пойдёшь, а? — Можешь катиться к чёртовой матери, дверь там. — коротко и резко. Голос у него уже сиплый, измученный.       Князь мысленно проклял еще раз всё на свете, и Миша был в этом списке первый, но спорить не стал. Его вырубило буквально через пару минут: день был слишком тяжёлым, чтобы бодаться дальше.       А Миша... Миша все глядел в ночь, где, казалось, растворялась не только сцена фестиваля, но и всё, что когда-то казалось ему простым и понятным.

***

      Утро после «Нашествия» было жарким и пыльным, как будто сам фестиваль выжег землю под собой. Воздух дрожал от солнца и от гулкого постфестивального похмелья. На парковке царил привычный хаос: звяканье металла, крики, гул моторов. Кто-то ругался, кто-то хлопал дверьми, кто-то безуспешно пытался поймать связь на телефоне. Фургон с аппаратурой лихо сдал назад и едва не въехал в старенькую Volvo с логотипом какого-то местного СМИ. Из машины выскочил вспотевший парень с беджем, начал орать. В ответ ему только равнодушный гудок.       Всё двигалось нервно, вразнобой, словно через силу. Кто-то искал водителя, кто-то свои очки, кто-то инструменты, которые «были точно в этом чёртовом кейсе». Люди с похмельными лицами таскали ящики, спорили, грузили. Кто-то уже уехал, кто-то ещё пытался найти, на чём уехать ему.       Фестиваль заканчивался, как заканчиваются самые яркие сны: резко и с сожалением.       «Король и Шут» стояли ближе к выходу. Их автобус уже почти загрузили, но никто пока не садился. Миша молча курил у задней двери, не глядя ни на кого. Всё утро ни слова. Его обходили по дуге, как гранату без чеки. — Мих, — Захар пытался было что-то сказать, но осёкся, не получив даже взгляда.       Рядом Поручик громко спорил с водителем, Каспер бережно упаковывал скрипки, Оркаша матерился, путая кабели и ища нужный. Все были поглощены сборами.       До того момента, пока не раздался гул моторов.       Сначала лёгкий рокот, как будто приближалось что-то огромное. Потом чёткий сигнал гудков, и вся парковка будто застыла в немом выдохе. Из-за поворта на фестивальный сектор вырулил длинный кортеж.       Дорогие чёрные машины с гладкими, как масло, боками, глянцевые фургоны с затемнёнными окнами, трейлеры с логотипами, джипы и сопровождающие микроавтобусы. Словно это был не выезд, а экстренная эвакуациия.       VOID покидали фестиваль.       Они ехали быстро, не останавливаясь. Колонна не сбавляла ход. Словно каждый метр между ними и этим местом имел цену.       Все резко бросили свои дела. Некоторые пытались разглядеть, кто в каком авто, хоть кого-то из группы. Один из журналистов вдалеке даже поднял камеру, но тут же опустил. Бессмысленно: машины мчались слишком быстро.       Миша стоял к кортежу спиной. Он даже не обернулся. Потому что знал. Знал, что она там. В капсуле с тонированными стеклами, за глухими дверьми, в новой жизни, куда ему теперь нельзя даже заглянуть.       Он только выдохнул, с горечью.       Потом он неспешно затушил сигарету об асфальт, раздавив окурок ногой, и поднялся в автобус, не обернувшись.       Забыть ее… Это было бы как забыть, что ты когда-то умел дышать.