Две жизни.

      Обратно с фестиваля они летели как всегда в своём ритме. Частный джет, идеальный маршрут под них. Без лишних пересадок и любопытных взглядов. И главное без чужого дыхания в проходе. Аппаратура в багажном отсеке, охрана на местах, расписание под контролем. VOID никогда не летали обычными рейсами. Им нужно было пространство. И тишина.       В салоне горел мягкий, тёплый свет. Двигатели гудели внизу, как ровный пульс. Макс дремал, закутавшись в плед. Одна нога под себя, волосы растрёпаны, пара прядей падала на глаза. Стэн по привычке скользил пальцем по экрану планшета: лента новостей, почта, какая-то статистика. Ассистенты, не мешая им, сзади переговаривались полушёпотом.       На столике рядом фрукты, орехи и вода. Всё нейтрально, будто создано, чтобы не мешать взгляду.       Всё шло по плану. Всё кроме неё.       Эрика смотрела в окно. Сквозь толстое, чуть покрытое лёгкой сеткой снежинок стекло. На облака, на землю внизу. Всё дальше, тише и мельче. На то, как Россия огромная, шумная и тяжёлая постепенно растворяется в небе, как ком в горле, который Эрика никак не могла проглотить. Слёз не было. В теле стояла ровная, глухая тишина, как после сильного крика. Но внутри всё гудело.       Она уехала, и не увидела его.       Те несколько секунд, когда они покидали территорию фестиваля, сдвинутые по таймингу на два часа из-за организационного форс-мажора, прошли как в тёмном туннеле. Всё смазалось. Она заметила лишь пару знакомых фигур: того худоватого паренька, Каспера, кажется. Но Миши она не увидела. Хотя искала глазами.       Именно этого не увидеть — она боялась больше всего. А получилось будто случайно... и слишком спокойно.       Он остался там: в чужой для неё стране. В другом мире.       Он — среди мрачного Питера, сырых улиц и темных провалов дворов.       И она — в чёрных очках, в кресле их частного джета, летящего на высоте десяти тысяч метров, где даже её боль звучит глуше.       На подлокотнике её рука недвижима. Идеальный короткий маникюр без покрытия. Холодный металл браслета. Всё на своих местах. Кроме дыхания, которое сбилось, когда она вспомнила, как он смотрел на неё у себя в кровати — в полоборота, с нахмуренным лбом и прищуром, будто смотрел внутрь души.       Макс что-то пробормотал во сне, чуть пошевелился, и она машинально поправила плед на его плечах. Осторожно. Как будто в этот момент могла компенсировать всё то, что не сказала Мише.       Стэн, не поднимая глаз от планшета, тихо спросил: — Всё нормально? — Да. — Она не отрывалась от окна. Голос застрял где-то между горлом и рёбрами.       Она почувствовала, как самолёт плавно уходит на снижение. Впереди — Осло, холодный рассвет, та же квартира с её порядком, привычный ритм. Всё вернётся, как обычно, на те же рельсы стерильной рутины.       Кроме того взгляда, которого она так и не увидела.

***

      Эрика стояла в холле своей квартиры. Чемодан, ещё не разобранный, прислонился к стене, как гость, пришедший не вовремя. Тишина звенела. Ни шагов, ни голосов.       Воздух пах её аромадиффузоро: сухая лаванда с чёрным перцем. Всё было вычищено до блеска, аккуратно, ещё до её приезда службой клининга. Чёрный ковёр без складок, зеркала чистые, а пол сиял. Пространство, в котором она жила годами, выглядело как витрина её жизни без случайных вещей. Но сейчас что-то в ней не совпадало с этим интерьером.       Она прислонилась плечом к стене, не снимая очки. Было ощущение, будто вернулась не домой, а в музей самой себя. Место, где каждый предмет знал свою роль.       Медленно выдохнула. Не торопилась снимать куртку — словно откладывала момент, когда ей придётся снова быть собой. Той самой. Не девушкой, что лежала на чужой кровати, впервые чувствуя не напряжение, а безопасность. Не той, что ела сухой омлет и смеялась, забыв, каково это не быть под прицелом. Не рядом с ним.       Миша.       Имя обожгло, как укус. Она присела на край дивана в холле. Всё это было не про него. Он пах мятой футболкой и сигаретами, говорил сбивчиво, дышал шумно. Он был такой живой и неуклюжий, громкий. В все, что окружало её сейчас: молчаливое и выверенное — задушило бы его.       Она прошла на кухню, налила воды. Слишком холодной. Облокотилась на мраморный остров. Пила медленно, небольшими глотаками. Ритуалы возвращались постепенно, но уверенно: тёплый рассеянный свет. Увлажнитель в розетку. Телефон на беззвучный. Зажечь свечу. Всё как всегда.       Кроме сердца.       Она обернулась. Чемодан всё ещё стоял у стены. Внутри одежда, пропахшая фестивалем, пыль сцены и поля. И его взгляд на этих вещах. Она пока не решалась открыть.       Её жизнь, как обычно, идеально продолжалась.       А она сама — янет.

***

      Обычно она просыпалась раньше будильника. Привычка, давно уже укоренившаяся за годы гастролей. Внутри не страх, и даже тревога. Пустота. Как будто тело больше не хотело сна, но и бодрствование не предлагало ничего взамен. Без смысла и прочих мыслей. Просто ничто.       Сквозь шторы просачивался мягкий, серый свет. Норвежское лето как всегда полупрозрачное, лишённое цвета. Всё выглядело, как кадр через фильтр: белые простыни, светло-бетонные стены, прикроватный столик с книгой, которую она так и не начала. Тишина была сейчас не спасением. А неуютной и давящей.       Маска соскользнула с лица. Телефоны лежали рядом на зарядке. Один мигал новостями, другой десятками сообщений. Реакции на «Нашествие». Она не открыла ни одно, хотя ладони горели. Потянулась, нащупала шерстяные носки у края кровати, натянула прямо в постели. Потом села. Посидела минуту, может две, молча. Встала. Тело двигалось, как по сценарию. Не она, а кто-то внутри, кто помнил порядок действий.       В ванной полка с полотенцами, сложенными как в отеле. Вода сначала горячая, потом обжигающе холодная. Шампунь Oribe, масло без запаха: средства, которые она не меняла годами. Она не смотрела на себя в зеркало. Не было нужды.       Зачем?       Оделась быстро. Серая домашнаяя толстовка с вытянутыми рукавами. Чужим бы не показала. Уют как защита. Мокрые волосы убрала под капюшон. На ногах чёрные легинсы.       На кухне тишина. Перемалывала кофе сама. Механически и размеренно. Запах поднимался до ноздрей почти сразу. Плотный, маслянистый и слегка горький. Эрика вдыхала глубоко, как будто это был единственный способ вернуть себе что-то похожее на силу. Затем миндальное молоко, подогретое, но без вспенивания. Просто нужная температура. Два коротких касания пальцем к боковой стенке кружки — проверка.       Тостер. Один кусок безглютенового хлеба. Только свежий. Щелчок и она ловила его, не глядя. Авокадо с идеальной текстурой, без волокон. Хумус холодный, с лёгкой кислинкой лимона. Грейпфрут — она ела его ложкой, медленно. Вода FIJI. Только новая бутылка. Ту, что стояла открытой с ночи, она не пьёт. Даже если сделала всего один глоток.       Эрика могла не есть до самого вечера. Просто забыть. Тело двигалось, мозг работал, а про еду будто не вспоминалось. От тревоги и рецептурных препаратов аппетит уходил и долго не возвращался. Пустота в животе ощущалась не как голод, а как привычный фон. Иногда кусок чёрного хлеба с твёрдым сыром. Пара оливок. Ест обычно стоя у высокого кухонного острова, без вкуса и мыслей. Просто чтобы хоть что-то было в желудке. А иногда всё же варит себе овсянку на воде или на миндальном молоке. Ставит маленькую кастрюлю, мешает медленно и сосредоточено. Пока каша не становится гладкой, почти шелковистой. Без комков. Обязательно солит. — Сладкое — это ложь, — говорит себе вслух, тихо. Без иронии.       Никаких завтраков в постели, никаких десертов и спонтанных перекусов. Еда — не удовольствие. Еда — система. Всегда.       После садится ща рабочий стол, подтягивает ноутбук к себе. Почта загружается медленно, будто сопротивляется. Эрика прокручивает письма вверх. За последние сутки, пока она была в России, накопилось больше сотни. Пальцы по тачпаду двигаются точно, почти машинально. Иногда среди всей этой мешанины маленькое письмо от ребёнка. Нарисовано от руки карандашами. Она на сцене с микрофоном и разноцветными волосами. Подпись кривыми, но жирными буквами: «Ты крутая». Такие она всегда замечает сразу, как бы ни была устала. Сохраняет в отдельную папку на рабочем столе. Там их уже несколько сотен. И каждый раз будто на минуту теплее внутри...       Спинка стула чуть скрипнула, когда она откинулась назад, уставившись в окно, не глядя, а как будто проверяя, всё ли ещё на месте. Асфальт блестел после ночного дождя, отражая утренний свет. Прохожие двигались будто в замедленной съёмке. Мальчик в синей куртке катил за собой рюкзак на колёсиках, словно чемодан. Бариста в кофейне напротив расставлял металлические столики, стуча ножками о плитку: чуть раздражающе, но почти уютно. Осло жил своей жизнью, точной и спокойной, не задавая лишних вопросов. В этой тишине она чувствовала себя как в вате. Всё плыло, двигалось, продолжалось, но без неё. И без попытки понять, что на самом деле у неё внутри.       Если есть настрой — днем гитара.       Доставала одну из двух. Старая «Fender Stratocaster», поцарапанная, с трещинкой у крепления ремня и наклейкой «The Cure» под струнами: почти стёртая, как призрак чего-то юношеского и несмелого. Когда она брала её, пальцы сами находили привычные аккорды, движения были такими, как если бы всё, что болело в теле, вытекало через ладони. Это была гитара для сцены, для громкой себя. С ней она будто становилась выше.       Но чаще она выбирала вторую. Чёрная акустическая, без каких либо опознавательных знаков с мягкими струнами, натянутыми ниже обычного. На ней она писала то, что никогда не покажет в студии... и даже не предложит Максу. Только для себя. Песни без структуры и смысла — иногда просто из трёх аккордов. Бывало, просто перебирала струны, даже не думая, как звучит.       Обычно сидела на полу, у стены, рядом ставила чашку с остатками кофе. Он уже остывал, но запах держался. Ноги под себя, плечи слегка сутуло. А бывало она и просто сидела, не играя, держа инструмент на коленях, как если бы он мог согреть.       Вечером иногда длинная ванна без пены и соли. Только тёплая, почти горячая вода и одна свеча с горьковатым запахом кедра и ромашки. Её она привезла из Исландии аккуратно в ручной клади. Свет колебался, дрожал на поверхности воды, отражался на стенах мягкими пятнами. На бортике телефон в авиарежиме. Тихо играет Björk «Unravel». Звук приглушённый, как будто из другой комнаты. Она лежит с закрытыми глазами и слышит, как сердце стучит где-то в груди, но будто не в её теле. Где-то рядом. Чужое.       Рядом, на полотенце, её любимая щётка из тикового дерева и чёрная банка с кремом для тела. Всё выстроено ровно по порядку. Как будто правильное расположение предметов может привести в порядок мысли.       Не приводило.       Только создаёт иллюзию: ты всё ещё контролируешь хоть что-то. Хотя бы своё тело.       Но сегодня ни гитара, ни утренний кофе, ни даже йога не помогали. Мысли всё шли по одному кругу. Всё в теле будто знало: она полезет в интернет и начнет читать. Всё, что не нужно. И всё, что больно.       И чтобы не смотреть, чтобы не читать — она открыла шкаф. Ей не нужно было никуда идти, но нужно было уйти.

***

      Она выходит из дома без макияжа. Волосы собраны в низкий узел, очки закрывают пол-лица. На ней свободная чёрная футболка, серые прямые брюки и белые кроссовки. Местные её уважают. Не оборачиваются и не подходят за автографом. Здесь так принято — каждый сам по себе. Она, словно северный дух — замкнутая, чуть колючая, но будто нужная.       Осло вокруг был невозмутим и лаконичным. Как будто чуть отстранённый от мира. Улицы — чистые, мокрые после утреннего дождя. Асфальт с тонким блеском, будто отполирован ботинками горожан. Дворники работают ещё до рассвета, их привычный ритм. Тут никто не бежит. Кто-то с собаками, кто-то с кофе в термокружке, а кто-то с книгой в руке. Здесь читают на улице. Сидя у витрин или прямо на ступенях цветочных магазинов.       В ушах у неё наушники без музыки. Только как фильтр от резких звуков. Шум транспорта, голоса, гудки — пусть останутся где-то снаружи. Меньше раздражителей для расштаной нервной системы. Кроссовки касаются брусчатки почти беззвучно. Кофейни сменяются антикварными лавками. Потом минималистичный бутик. Дальше книжный. Она идёт, не выбирая маршрут. Просто движется вперёд.       Витрины отражают её силуэт, и она не смотрит в них. Осло не для нарциссизма. Здесь всё спокойно и практично. Даже красота тут приглушённая.       Но каждые сто метров мысль всё равно её догоняла:       «Он уже в Питере? С кем он? Что делает? Что пишут про них?»       Рука всё тянулась к телефону, но она остановливала себя. Пальцы нервно двигались, словно искали, за что зацепиться. Экран внутри кармана будто пульсировал, как живой. Их фото, упоминания в прессе, чаты: всё было там. Всё ждало ее.       Зашла в парк, присела на скамейку. Перед ней пруд с несколькими сонными утками. Вода мутная и неподвижная. Как зеркало, в котором ничего не отражается. Она сидела, смотрела вокруг. И знала — стоит один раз нажать «поиск», и обратно уже не выползти. Начнётся воронка.       «Ты правда думала, что он…» — Не думай, — тихо сказала себе. Встала и пошла в сторону любимой кофейни. Эрика знала этот маршрут наизусть. Два квартала, через арку, мимо магазина с керамикой. Там её знают. Внутри всегда пахнет корицей и древесиной. Помнят заказ: чёрный фильтр, немного миндального молока.       Бариста кивает, говорит просто: — Как обычно? — Да.       Он пишет на стакане маркером букву «V», как пароль.       Эрика садится у окна, делает глоток и ловит взгляд девочки лет семнадцати. Та сидит с подругой за соседним столом. Смотрит украдкой, будто старается не выдать себя. Эрика чуть кивает им. Почти незаметно. Этого достаточно. Подруга девочки улыбается, краснеет. Достаёт из кармана телефон и что-то быстро набирает. Эрика знает — потом где-то на форуме или в Facebook появится пост про эту неожиданную встречу.       Она остаётся ещё на десять минут, просто чтобы посидеть и насладиться теплом чашки в ладонях. Потом встанет, выбросит стакан и снова войдет в городской поток.       Пройдёт вдоль улицы. Мимо магазина винила, где в витрине стоит их пластинка VOID, лимитированное издание. Свернёт налево к каналу. Там, где дома тянутся в линию, как на открытках. Маленький мост, лодки, лавка с деревянными игрушками. Она пройдёт под аркой и уйдёт за угол — туда, где уже тише.       И только там, уже вне чужих взглядов, позволяет себе сказать вслух. Почти шёпотом: — Всё нормально. Это просто день.       Раньше от панических атак даже выйти из квартиры казалось почти невозможным. Маршрут до кофейни был как поход по минному полю. Дыхание сбивалось, грудная клетка сжималась, и казалось, что сердце бьётся в ушах. Но терапия, таблетки и режим: всё это сложилось в конструкцию, которая держала. Её походка ещё была резкой, кулаки в карманах, как будто удерживала себя изнутри.       Но она шла. И это значило, она снова победила себя.

***

      Макс пришёл к ней вечером без звонка. Он жил через два дома, и их ритмы жизни давно совпадали. Просто открыл дверь своим ключом, бесшумно вошёл, скинул куртку на крючок, оставив на ней запах улицы и прошёл на кухню. — Ты, как всегда, не ешь, — сказал он вместо приветствия. — А ты, как всегда, лезешь в мой холодильник, — отозвалась она с дивана, даже не обернувшись. Голос был ровным, почти ленивым, как будто они не только что увиделись, а не прекращали общаться весь день.       Он уже держал в руке упаковку тофу и мешочек киноа. Макс знал, что с питанием у неё всё нестабильно, поэтому иногда напоминал ей, что еда существует.       Поставил воду, закатал рукава. На нём была его любимая мягкая, с вытертым швом у воротника толстовка, в которой он ходил ещё в России. Было слышно, как острое лезвие проходит по разделочной доске. Разговор с ней пока не заводил. Только иногда тихо говорил сам с собой, почти шёпотом: «так, соль», «вода уже кипит», «немного лимона».       Эрику эти звуки всегда заземляли. Они напоминали ей — мир ещё существует, и в нём есть еще такие обычные и простые вещи, как пар от кастрюли, звук ножа и запах чеснока.       Макс поставил перед ней глубокую миску с киноа, обжаренным тофу и шпинатом, сбрызнутым лимоном: — Там без лука, — добавил он. — Спасибо, — тихо сказала она.       Макс не спрашивал про Мишу. Она не говорила. Молчание между ними было привычным. — У тебя всё нормально? — только спросил он без нажима. — Нет. Но и ничего нового.       Потом они смотрели что-то странное — японский фильм без субтитров. Черно-белый, с затяжными паузами и бесконечными проходами по одной и той же улице. Диалогов почти не было. Половину не поняли, но оба кивнули в конце, будто бы да.       Макс остался на ночь. Не потому что нужно, а потому что ему так было спокойнее. Её рецедив был всего пару дней назад.       Он ничего не сказал. Просто встал, потянулся, выключил телевизор и расстелил сам себе диван. Плед был на месте, аккуратно сложенный у подушки, рядом бутылка воды и запасной зарядник. Она всегда оставляла. Даже если думала, что он точно не придёт. Даже если сама себе говорила, что не нуждается... — Утром с тебя кофе, — бросила она, выключая свет на кухне. — Я устала быть сильной.       Макс уже натягивал тёплые носки, как всегда по привычке взял с собой все домашнее. Усмехнулся, не глядя на неё: — Договорились.       Она закрыла за собой дверь спальни. Щелчок замка прозвучал не как преграда, а как привычный для Макса жест. Сигнал — я рядом, но мне нужно побыть одной.

***

      Миша вернулся с феста в Озерки только под вечер. Уставший так, что не чувствовал ни рук, ни ног. Просто посчти вывалился из такси. Даже не хлопнул дверью, а отпустил без сил. Прошёл в дом. Пахло пылью, чуть отсыревшим деревом и чем-то железным, как в старых ящиках.       Никого, тишина. Оля тут давно уже не появлялась.       Кинул дорожную сумку куда-то в угол. Он не скоро до нее дойдет. Прошёл вглубь, мимо кухни. Стянул футболку и упал на диван. Спина заныла. С каждым годом ему все более тяжело давался этот темп жизни. Хотелось только одного, чтобы никто не трогал. Даже собственные мысли. Он пролежал так несколько минут, а потом вспомнил: на кухне осталась недопитая бутылка рома. Кажется, ещё до отъезда там осталась треть. Может, чуть меньше. Взял его без особых раздумий. Налил в кружку.       Вышел босиком на крыльцо. Доски под ногами прохладные и шершавые. Закурил. Зажигалка не слушалась, пламя появилось только с третьей попытки. Усталость была не просто в теле — в нервах. Небо серое, с вкраплениями синего, как акварель, растёкшаяся по холсту. Где-то вдалеке лаяла собака, будто специально невыносимо равнодушно. А он сидел, как сгусток молчания. Пробежал ладонью по лицу: щетина, вонючий табак, пот, сцена. Всё ещё казалось, что он там — в этой пыли, под софитами и этими тысячами. И с ней.       Он вспомнил — лишь одна его футболка на ней... и как она смотрела, как уснула рядом. Как будто позволила себе просто быть. С ним.       Он тяжело выдохнул и снова налил. — Совем дурной? — одергивает себя. Выпил еще. На сегодня он не ставил себе каких-то особых целей. Только прикончить эту бутылку и отключиться без снов.

***

      Миша просыпался тяжело. Медленно, как будто пробирался сквозь вязкое болото. Воздух казался густым. В горле пыльная вата, язык пересох, а губы слиплись. Желудок скручивало в комок. Всё тело гудело, словно изнутри по нему прошлись наждаком.       Похмелье.       Он с трудом сел на кровати. Долго сидел, упершись локтями в колени, не двигаясь, как вкопанный. Голова наливалась тяжестью, словно была не частью тела, а что-то отдельно существующее и лишнее. Потянулся за бутылкой, что стояла у кровати. Пусто. Вторая тоже. С третьей повезло, на донышке осталась вода. Сделал глоток, чуть полегчало, но только чуть...       Поплеся в ванную, как зомби. По дороге запнулся о провод от зарядки, пробурчал недовольно что-то себе под нос. Плитка была холодной и влажной, ноги прилипали. Пахло сыростью и каким-то старым мылом. Включил воду в душе. Горячую. Пар сразу заполнил воздух, запотело зеркало. Капли стекали по позвоночнику, между лопатками. Провел пальцами по волосам, по затылку и шее. Он чувствовал, будто с него сдирают всё лишнее. Не кожу — усталость. Её слои: сцена, дорога, палитра лиц. Всё стекало вниз, в слив. Миша медленно провёл рукой по груди. Потом по животу. От живота вниз...       Постоял так долго. Душ бил в затылок. Он зажмурился. Вода скатывалась по скулам. По тем самым, из-за которых когда-то ему писали на фан-форумах: «порезаться можно», а он тогда только фыркал. Снисходительно, с ухмылкой, как будто не про него. Провёл по ним ладонью, не торопясь. Как будто кто-то другой прикоснулся бы к нему вот так...       Кажется, снова в себе. Даже не стал вытираться полотенцем. Просто натянул шорты на мокрое тело и вышел.       Через пару минут он уже был на кухне. Всё вроде как приличное: гарнитур под тёмное дерево, широкая столешница, новая плита с чугунными конфорками, свежая вытяжка, холодильник «Bosch». Всё это он когда-то выбирал с Олей, «чтобы нормально, надолго». Даже если жилье съемное, хотелось жить в комфорте, раз средства позволяли.       Но выглядело всё уже запущенным. На полу крошки и носок, забытый где-то под стулом. На столешнице открытая коробка с гречкой, ложка с остатками мёда, пустой бокал с засохшей пеной от пива. Плита в пятнах от кофе. Он включил чайник обычный, эмалированный, с черной ручкой. Насыпал в кружку растворимый кофе, плеснул щедро сливок, плюсом три ложки сахара сверху. Открыл хлебницу. Там серый батон, купил по дороге сюда с феста. Нарезал себе несколько ломтей, бросил сверху сыр. Просто чтобы заглушить пустоту в желудке.       За окном уже вовсю шумели птицы. День начинался. А он только собирался понять, как вообще себя в него втянуть.       Потом побрёл обратно к себе в спальню. В ногах ватная тяжесть, шаги будто отдавались в затылке мутным гулом. Открыл ноутбук. Без колебаний сразу окунулся в Heroes of Might and Magic III. Только это и спасало в такие утра: пошаговая война, предсказуемая тактика, минимум контакта с реальностью. Он, как всегда, выбрал Некроманта. Пошёл по болотам, скупал скелетов, собирал серу и ртуть. Армия росла. Миша щёлкал мышкой рассеянно. На автомате жевал подсохший хлеб и допивал остывший кофе. Вязкий, приторный от сахара.       Прошло часа два. Может, больше. Время потеряло границы. Солнце поднималось, Мише его почти не было видно — он задвинул плотные тёмные шторы. Свет раздражал. Он бил по глазам и вызывал тупую боль где-то над бровями, будто вены под кожей начинали пульсировать. За окном лаяли соседские собаки. Изредка проезжали машины. Вдали гул электричек. Миша никуда не собирался сегодня. Ни в студию, ни по другим делам. Никто его не звал и ничего не требовал. Полная тишина.       И это его пугало. Потому что, когда никто не требует и не держит: тишина становится опасной. В ней начинает просыпаться то, что он давно держит на поводке...       Но ему было нельзя. Впереди ещё несколько фестов. Нужно добить альбом. А потом — театр.       И для всего этого — надо хотя бы доползти до завтра.

***

      Баня стояла на берегу небольшого озера. Тропинка к двери заросла, но внутри было всё как надо: старые доски, потемневшие от времени стены, железная печка, дымок из нее. К бане естественно прилагались еловые веники — крепкие и пахнущие смолой. Пар шёл из двери густыми клубами, будто сама избушка дышала. Она была старая, но ухоженная. Все, как и любил Миша.       Он сидел на верхнем ярусе. Веник, накинутый на плечи, уже подсох. Пар медленно оседал на коже, на губах и в ресницах. На нём было только полотенце, сбившееся на бёдрах. Больше ничего. Кожа влажная, в красных пятнах. Пот стекал по груди, по животу, вдоль позвоночника, будто всё, что накипело за последние недели, наконец выходило.       В голове впервые — почти тишина. — Ну что, — сказал Захар, заливая камни, — сценарий «Тодда» всё-таки дожмёте к зиме? — Пар с шипением взорвался вверх, как волна. Миша кивнул уверенно: — Дожмём, хули. У нас почти всё готово. Осталось по мясу пройтись.       Они помолчали. Было слышно, как потрескивают камни, как капает с потолка. Миша откинул голову, провёл рукой по мокрым волосам. — Слушай, — сказал Генка, их старый техник, — ты когда последний раз отдыхал? Не в смысле бухал, а вообще ничего не делал? — Миша усмехнулся: — Ты ща серьёзно? Если я «ничего не делаю», я начинаю разлагаться. — Ну а сцена? — подал голос Захар. — Еще не бесит? — Сцена не бесит, — сказал Миша. — Бесят эти как его... лица в зале, когда ты знаешь, что они пришли на «Прыгну со скалы». — Он слегка оскалился. Захар с Генкой переглянулись, но промолчали.       После «Нашествия» с Мишей стало непросто. Это ощущалось уже за кулисами и других летних фестивалей, которые следовали далее: в Адлере, Челябиске, Калиниграде и прочих. Он выходил на сцену так же ярко, орал в микрофон с тем же надрывом, но что-то неуловимое изменилось. Как будто за ним теперь всегда шла тень.       Миша ходил, как оголённый провод. То молчал сутками, то резко вспыхивал без видимой причины. В нём смешались злость и опустошение, и никто не знал, что сказать, чтобы не задеть ещё больнее.       Он переживал падение. Настоящее. Только что — весь фестиваль у его ног: овации, восторженные лица, внимание публики, шепот за кулисами только о нём.       И её внимание.       А потом — один срыв. И всё перевернулось. Их выставили с поля почти насильно, позорно, с охраной и юридическими документами.       Он слишком впечатался. Слишком быстро и глубоко. Как всегда, не умея иначе. А она... она просто не выдержала. И психика дала трещину прямо посреди всей этой толпы и шума. Его сила её ослепила. Её слабость раздавила его. Уже не вернуть. Ни ощущение победы, ни чувство той нежности между ними... Осталась пустота. И тяжёлое, глухо-болезненное: «что же я наделал».       Миша держался, как мог. Но раздражение прорывалось. Он стал колким, отвечал грубо. Мог оборвать человека на полуслове. Иногда просто вставал и уходил, не объясняясь. Это было не в нём, не в его природе. Поэтому всё это пугало. Не только окружающих, даже его самого. Уже и близкие в разговоре начали подбирать слова. Раньше с ним можно было говорить в лоб, прямо. Теперь, как с диким зверем, у которого лапа в капкане, но ещё может дать отпор. Слишком много всего разом поселилось в нём: и стыд, и тоска, и злость, и неумение простить себя...       Миша все понимал, что виноват перед ними за свои срывы. Но что с этим делать — не знал. — Сцена моя жизнь, вы че, ё-маё? — Сказал, наконец, — Как это может бесить. Я там... как в глотке воздуха. Настоящий. Не гашу себя.       Захар промолчал. Только покачал головой, отхлебнул пива и кивнул Генке — мол, пусть нальёт ещё. — Просто... — Миша провёл ладонью по лицу. — Я знаю, что перегибаю. Иногда. На вас, на всех. Когда всё это ну... накатывает. Но, блять, сцена — она как... как реанимация, понимаешь, да? Пока пою, то жив. А потом гаснет свет, и всё. Воздух кончился. — Мы знаем, — сказал Генка негромко. — Но, Мих... ты нас тоже не души. Мы ж с тобой не против. Мы — за. — Чё вы думаете, мне легче, что ли? Просто... если не сцена, то что? — Захар потянулся за пивом, медленно сказал: — Ты с ней в башке до сих пор, да? — Миша дернул щекой. — Нет.       Пауза длинная и неловкая. Такая, в которой обычно кто-то кашляет или встаёт за добавкой. Но никто не встал. Просто накатило молчание, как горячий пар с каменки. Генка уставился в ковш, будто в нём мог найти объяснение. Захар потер ладонь о ладонь, глядя в пол, опасаясь смотреть на Мишу.       Молчит — значит, никто не спросит больше. — Ну и хер с ней, — буркнул наконец Захар, будто в пустоту. Даже имя не прозвучало.       Генка бросил ещё воды на камни: пар ударил в лицо, с шипением расползаясь по полкам. Потом взял веник, размял его, начал лениво прохаживаться по плечам. Миша откинулся на стену, закрыв глаза. Тело поддавалось жару, но внутри оставалась та же, неподвижная стужа. — Слушайте, а может, девчонок, а? — Вдруг сказал Захар. — У меня есть еще контакт тот, помните? Когда в прошлый раз вызывали. Всё красиво же прошло. — Генка хмыкнул, в предвкушении потёр шею: — Да, я не против. Главное, чтоб без вот этих снова... — он махнул рукой, изображая неведомую трагедию. Миша чуть приоткрыл глаза. Медленно повернулся к нему, не меняя позы. Капли катились по груди, исчезая в складках на животе. — Ну, давай, — тихо сказал он. — Звони. — О, супер, — обрадовался Захар. — Я щас всё устрою, момент!       Он вскочил, потянулся к телефону, уже набирая чей-то номер, оживлённый, будто это и правда способ спастись от этой душной и тяжёлой тишины.       А Миша остался сидеть. Не пошевелился, закрыл глаза. Представил, как это будет: смех, фальшивые взгляды, руки везде... Он будет играть роль. Снова. И может, даже возбудится...       Хотелось лёгкости, но лёгкость сейчас казалась предательством. Он устал. Не от девчонок. От себя. Он знал, что не хочет, но не мог этого сказать. Потому что тогда... что остаётся? Он сидел, слушая, как Захар весело договаривается, как Женька плескается водой, как пар шипит на камнях...       И думал: «Хоть бы они не приехали».       Но они, конечно, приедут.       Миша молча поднялся, скинул полотенце на скамейку, шагнул вниз голый, как первобытный. Ссадины и синяки на теле, тату на руках. Просто такой как есть. — Сгоняю окунусь, — бросил. — С голой жопой? — Захар засмеялся, но ему не ответили.       Миша вышел в сумерки. Пар валил за ним, как дым со сцены. Он прошёл к озеру босиком: медленно, не торопясь, будто не хотел спугнуть сам момент. Вместо одежды на нем только сумрак и пар от воды. Галька похрустывала под стопами, мышцы спины перекатывались под кожей. Вдохнув, остановился на краю. Прыгнул в воду с тихим всплеском. Прохладная вода резко обняла его, как плотный шелк.       И в тот момент — ни сцены, ни репетиций, ни альбома... ни её. Только он. И прохладная вода, как временное забвение.

***

      Дверь парной открылась с хриплым скрипом, будто дерево выдохнуло. В проёме появился Миша. Волосы тёмными прядями липли к шее. Он в одном лишь тонком банном халате. Внутри уже были девчонки — в полотенцах, перехваченных над грудью, с распущенными влажными волосами. В комнате пахло их духами, вином и телом. Глаза у них блестели живо и оценивающе. Кто-то поправлял волосы, кто-то уже с бокалом в руке. — Ну что, Горш, познакомься: Светка, Инна, Катя... — представил подлетевший к нему Захар, хлопая его по плечу. — Ты с какой будешь? — уже тише спросил он. — Пока смотрю. — Лениво отозвался Миша и пошел к столу налить себе вина.       Девчонки переглянулись, как будто по команде. Без слов. Только тонкие движения подбородков, взгляды как уколы шпаг и лукавые улыбки. Они уже не смотрели на Захара и Генку. Только на Мишу. На то, как у него под халатом блестит грудь, как он тянется за бокалом, как двигается: расслабленно, но с какой-то манерной хищностью.       Но он не был расслаблен — он владел моментом.       Катька первой бросила острую реплику: — Мы думали, ты, Миш, будет страшный. А ты вон какой... — Миша криво улыбнулся краем рта, чуть скосив взгляд: — А вы думали, я в гриме даже в баню хожу? — Инна хихикнула, Света закусила губу. Миша сделал глоток дешевого, но терпкого вина.       Он прошёл к лавке и сел ближе к стене, туда, где было чуть прохладнее. Деревянные доски скрипнули под его весом. Халат на нём распахнулся чуть шире — ткань сползла с плеча, открывая грудь и татуировку на плече. Миша не поправил. Не потому что хотел что-то показать, просто было так жарко, что сил даже на такие простые жесты не оставалось.       Девчонки смотрели. Не стесняясь и не пряча взглядов. В этом месте не было условностей — всё было понятно и так.       Захар уже пустился в свои «фирменные байки», Генка опустил руку на бедро Светке. Девушки просили подлить себе вина и шампанского, звонко смеясь. Запахи нагретой кожи, закусок со стола и елового пара смешивались, создавая удивительно гармоничную какофонию.       Пока все пили и разговаривали, к нему подошла брюнетка, та что Катька. На вид из тех, кто действует мягко, но без тормозов. Она не улыбалась. Только смотрела, прищурившись, как будто уже что-то решила для себя: — Ты так сидишь, будто ждёшь, чтобы тебя тронули, — сказала она почти шёпотом. В голосе не наглость, но знание. Как у тех, кто умеет читать мужчину по движению ключицы.       Он не ответил. Только посмотрел. Прямо. Катя села рядом. Ближе, чем требовал вежливый жест. Ткань её полотенца чуть сдвинулась на бёдрах, но она не поправила. Кончиками пальцев, едва-едва, провела по его запястью. Медленно, без кокетства, не как «работа». А как будто ей и правда хотелось его понять. — У всех бывает... — продолжила она, наклонившись, почти касаясь губами его уха. Дыхание тёплое, чуть влажное. — ...что хочется забыться. Или чтобы кто-то помог.       Миша снова поднял на неё глаза. Он почти видел, как тяжестью своего тела прислоняет её к стенке парилки. Одним движением раздевает их обоих. Снимает полотенце грубо, будто не вещь, а препятствие. Как держит её за талию и прижимается всем собой. Не ласково и медленно. А с тем напором, что копился в нём неделями, между сценами и переездами... Она бы не сопротивлялась. Наоборот. Двигалась бы в такт, так же жадно. И он бы отдался этому — до хруста в пальцах, до самой последней капли...       Его отвлек голос Захара: — Так, девчонки, кто последний в парную, тот поёт. — А если не умеем? — усмехнулась Инна, её полотенце сползало все ниже, но она как будто это не замечала. — Горшок точно споёт, — подхватил Захар, наливая в бокалы. — Ты ему только плесни как следует. — Не спою, — отрезал Миша, глядя в бокал, но без злости. — Устал. — Устал, значит, надо отдыхать, — ответила Катя. Остальных в комнате для неё уже будто не существовало. — Ну, это... так отдыхайте, — сказал Миша и протянул бокал за добавкой. — Только в одиночку не надирайся, — поддел Генка, подливая ему ещё вина. — А то сейчас опять начнётся твой этот, философско-анархический уголок. — А я бы послушала, — сказала Катя заинтересовано. Щека, румяная от жара, упёрлась в ладонь, а взгляд снова остановился на Мише. — Катюх, ты с этим поаккуратнее, — фыркнул Генка. — А то он как начнёт, то это же затянется. И не только с разговорами. Он еще показывать начнет. — Он хохотнул. Катя не ответила. Только провела пальцем по ободку бокала и, не отводя взгляда от Миши, медленно сделала глоток.       Пар в парной то вспухал, то расползался по предбаннику, лениво, будто устал за день. На стенках темнели разводы от смолы и времени, дверь в парилку приоткрыта: оттуда шёл медвежий жар. — Ну че, за что пьём? — поднял бокал Захар, уже с раскрасневшимися щеками. — За женщин, за музыку, или за то, чтобы вообще об этом не думать? — Давай за то, чтобы думать, но в меру, — ответил Генка, лениво шлёпнув себя по бедру.       Катя сделала глоток и поставила бокал на стол, наклонилась чуть ближе и положила ладонь Мише на колено. Лёгко и тонко, словно просто опёрлась, невзначай. Он не отдёрнулся. Только чуть дольше моргнул.       Захар тем временем уже встал, размял плечи, поправил полотенце: — Ну что, господа и дамы, пошли по второму заходу? Пока не сварились. — Ой, я ещё шампанское не добила, — сказала Светка, отмахиваясь.       Миша в этот момент смотрел куда-то мимо, в окно. Там уже темно. В отблеске лампы отражалась, словно чужая, его рука с бокалом. Поднял взгляд. Перед ним люди, разговоры, пьяный гул, запах тел, хвои и чуть сладковатого алкоголя. Смесь голосов, звона стекла и хлопков от пробок шампанского. И всё это казалось ему шумом. Будто кто-то забыл выключить телевизор, когда пропал сигнал вещания.       Но всё равно лучше, чем тишина. Хотя бы сейчас. Хотя бы сегодня...

***

      Миша остался в комнате почти случайно. Все вышли: кто к озеру, кто покурить, а кто переключить музыку. Захар махнул ему на прощание с ухмылкой: — Ты только не растащи её по частям, Мих. Она хрупкая. — И хлопнул дверью. В комнате осталась только она — Катька. В полотенце которое, казалось, держалось, на ней уже просто по привычке.       Она медленно подошла ближе. Пальцы тонкие, кожа влажная с розоватыми пятнами от жара: — Можно? — спросила и, не дожидаясь разрешения, села к нему на колени.       Полотенце осталось на полу.       Миша почувствовал, как её бёдра охватывают его бока. Тёплые, гладкие, с еле ощутимым дрожанием от предвкушения в мышцах. Она склонилась к нему. Губы влажны и нетерпеливые. Он ответил. Медленно провёл ладонью по её спине, к талии, спустился ещё ниже. Схватил сильнее. Взял в ладонь её мягкую и упругую грудь. Его рот двигался по её шее, потом ниже — медленно, с нажимом. Катя придвинулась еще ближе к нему. Голая и вся изнывающая. Бёдра плотно прижаты, животом, грудью — вся в него. Она тёрлась медленно и глубоко. В ней движение, в котором не было никакого сомнения. Только желание. Она вцепилась в его затылок, зарылась в волосы, будто боялась, что он отстранится.       Миша чувствовал её запах: смесь парфюма и чего-то насыщенного. Она пахла, как тело после солнца. Он хотел забыться. Хотел раствориться в запахе её пота и духов, в парах, в жаре, в этом простом: «хочу».       Но глубже — всё равно пусто.       Там, где должно было быть желание осталось только напряжение. Ни жара, ни пульса. Он хотел хотеть и не мог. Она почувствовала это. Тихо, почти не дыша, спросила: — Я... я не в твоём вкусе? — Да не... — Миша сглотнул, отвёл взгляд. — Ты красивая. Очень. Просто... башка блин. Устал я, ё-маё. Эти фесты, еще дорога блин. Сама понимаешь... — Всё нормально, — шепчет она, когда чувствует, как он отстраняется окончательно. Голос спокойный, без обиды, с этим особым женским деликатным принятием. — Просто... так много всего за последнее время, — продолжает смущенно. — Да я поняла, Миш. Все в порядке. — она улыбается. Тепло и без фальши. — Хочешь, сделаем вид, что всё было? — Он кидает взгляд на дверь, за которой смех, музыка и звон стаканов... Медленно кивает. Обжигается изнутри стыдом и благодарностью.       Катька усмехается ему, лукаво, как старая подруга. Возится с волосами. Сначала своими, потом ерошит его, словно кто-то только что схватил за них в порыве. Потом берёт и прикусывает свою нижнюю губу, чтобы остался красный след. Лёгкий, но заметный. — Вот и всё. Как будто ты был страстный, — подмигивает. — Спасибо, — только и выдыхает он. — Хочешь, просто посидим тут, м? Минут десять. — Она снова обернулась полотенцем. — Катька, — вдруг сказал он, глядя в пол. — Ты... нормальная. Крутая. Спасибо, что не... — Что не обиделась? — Ну. — Глупости какие, — тихо ответила она. — Я всё понимаю, правда. — Миша благодарно накрыл ладонью её запястье.       Чуть позже она вышла первая, а он остался один. Грудь вздымалась. Миша выдохнул, провёл рукой по лицу. Он не злился. Просто почувствовал себя пустым. Ощущал, как тело не принадлежит ему. Как будто забыл, как это хотеть не просто руками, а всем нутром.       Он вдруг вспомнил кожу, которую так и не коснулся. И губы, которые так и не поцеловал.       Тихо сказал вслух: — Ёбаный цирк.

***

      В их студии всегда было прохладно и чисто, как в галерее. Всё сияло: от серебристых фейдеров до хромированной подставки под миндальный латте, который Эрика пила всегда без сахара, с плотно закрытой крышкой. С потолка ровный рассеянный свет, и никакого жёлтого тепла, только белый контроль. Пахло озоном от техники и их с Максом парфюмом.       На стенах репродукции обложек их любимых альбомов: Mezzanine от Massive Attack, японское издание Vespertine и один странный постер, который им подарили в Берлине после концерта. Никто не понимал про что он, но он отлично смотрелся на фоне чёрного матового гипса.       А вот в углу, на специально выделенной полке, жили коробки. От наушников, педалей, микрофонов и даже от чайника. Некоторые были подписаны маркером, неровным почерком Макса: AKG 214, Strymon BlueSky, Bose QuietComfort 35 II, KITCHENAID ELECTRIC KETTLE. Когда-то Эрика попыталась всё это выкинуть. Приехала рано, пока Макс ещё спал, собрала в огромный мешок и донесла до их склада, где черный вход. Оттуда обычно уже вещи уносились на свалку рабочими. Через день коробки стояли там же, аккуратно уложенные, как будто ничего и не происходило. — Ты сумасшедший, — сказала она тогда. — Нет, я предусмотрительный. Вдруг продавать будем? — Эрика вздохнула так, что побелели ноздри, но промолчала.       С тех пор она не трогала полку. Просто смотрела на неё как на музей постсоветской травмы из детства: «а вдруг пригодится».       Под столом стопка журналов The Wire, засаленных, но вечно не дочитанных. Сверху пара энергетиков без газа. Пачка крекеров, закрытая икеевским зажимом. И контейнер снова с подписью Макса «съедобное. наверное»: где лежали то мини-морковки, то шоколад с морской солью.       Макс сидел, взобравшись с ногами на стул в любимой растянутой футболке и конверсах. С чашкой в руках, в которой час назад был чёрный кофе, а теперь кукурузные хлопья, залитые молоком. Практичность побеждала эстетику. Он ел не глядя, крутя ручки усилителя и пробегая глазами по звуковым дорожкам. Если они в студии — значит, это надолго. Альбом планировался на следующую весну. Оставались последние штрихи: вокал, и те самые нюансы, которые всегда требовали слишком многого.       Макс крутанул регулятор на усилителе, щёлкнул что-то на экране, откинулся назад, небрежно убрал с лица челку: — Так, тут надо тише, — проговорил он, уставившись в график волны. — Мы же не скриминг-команда, что это с тобой? — Эрика не стала спорить. Просто с каменным ликом показала ему средний палец через стекло кабины. Так четко, словно это было техническим указанием. Он хмыкнул, но не возмутимо продолжил. — Ты ведь знаешь, — Макс отпил молоко прямо из чашки, хрустнул остатками хлопьев, прожевал и продолжил, — пока не будет записано как надо, ты отсюда не выйдешь. — Какой-то абьюз, а не запись трека, не находишь? Я чувствую себя как в плену у аудиофашиста. — Потерпишь. Ты же сама сказала: альбом надо добить к весне. Вот и добивай, только не лажай. — И почему ты когда-то отказался петь. — Эрика устало помассировала глаза. — У меня нет мании самовыражения через страдание. — бесхитростно ответил Макс, не моргнув глазом.       Эрика сидела в своей капсуле, обитой звукоизоляцией, с микрофоном, который стоил как подержанная машина. На ней чёрная майка, кашемировый кардиган, волосы убраны. Солнцезащитные очки как всегда лежат рядом. — Всё, еще раз? — Макс откинулся на спинку кресла, глядя в экран и снова надел наушники. — Давай. — Эрика качнула головой, снова сосредоточилась.       Она привыкла: зайти в студию, взять микрофон и спеть. Всё остальное уже сделано. Уровни, компрессоры, вокальные полосы, запасной трек. Её окружал невидимый мир технического совершенства, созданный Максом.       С первой ноты голос вышел уверенный, с тем оттенком пустоты, который уже стал её визиткой. Макс молча работал, его руки бегали по пэду, иногда жестикулировал через стекло: если чем-то недоволен, то просто поднимает палец вверх или вбок. Ни слова, только выученные тольк между ними жесты.       Напротив него на экране дорожка зигзагами ложилась в проект. Макс снова нажал кнопку: — Давай теперь только припев. — Эрика не ответила. Зажала наушники плотнее и чуть наклонилась к микрофону. Макс убрал ревер, и Эрика снова начала петь. — Вот теперь правда. — Макс не нажимал stop. Пусть повиснет тишина. Она опустила руки, осталась в позе: спина прямая, глаза прикрыты. Лицо неподвижное, только кадык дрогнул. На мониторе волна звука всё ещё пульсировала в тишине. — Сведи этот дубль. Остальное потом. Я сейчас больше не могу. — Макс кивнул. Пока он кликал мышкой и тянул на нужные дорожки эффекты, за окнами начало темнеть. — Ты кстати выбрал финальный вариант обложки? — спросила она, выходя из стеклянного кокона. — Или снова просто чёрный фон и белые буквы, как у надгробия? — Хочешь красные? — Макс вскинул брови и расширил в ужасе глаза. — Да мне хоть зелёные. С таким же успехом можно вообще просто белую обложку выпустить. Без названия. Кто-нибудь вообще заметит?       Она взяла свой стакан, сделала последний глоток уже остывшего латте и присела на подлокотник его кресла. — Дизайнер ещё не скинул весь проект, — буркнул Макс, щёлкая мышкой. — Как получу, то немедленно созову пресс-конференцию и извещу вас. — Со шведским столом? — Эрика взлохматила ему челку. — Да, где только все органическое и хумус. Тебе понравится. — Он щёлкнул ещё пару раз, выгрузил нужный фрагмент и снова перевёл взгляд на неё: — Кстати, тот кусок, с перегрузом на высоких который. Я бы подтянул, но если хочешь оставить грязно — оставим. — Ты сейчас только что назвал мою вокальную подачу «грязью»? — Я назвал её... ну, скажем, текстурой. Очень дорогой текстурой, между прочим. — Эрика закатила глаза, но уголки губ дрогнули. — Ладно, оставь. Пусть будет несовершенно, дадим людям к нам прикоснуться.       Она встала и прошла на кухню. Не настоящую, конечно, а ту, что они оборудовали сами, когда поняли, что будут зависать тут сутками, пока идет запись. Маленький стол с бетонной столешницей, две плитки, кофемашина, как в самой лучшей кофейне в городе, умывальник с крошечной сушилкой. На стене узкая полка со специями, которые никто толком не использует, но и без них как-то пусто. Пачки матчи, мёд и три банки травяного чая под каждое настроение Эрики.       Она нащупала в мини-холодильнике нужный контейнер и села на низкий диван у стены. Йогурт, горсть миндаля и финик, разрезанный строго пополам. Всегда один и тот же набор: ни больше, ни меньше. Без импровизаций и неожиданностей. И обязательно — только деревянная ложка, гладкая, которой есть всегда чуток приятнее.       Макс мельком взглянул на неё. Она сейчас была спокойная, словно догворилась с самой собой хотя бы на этот момент. Он знал этот ритм, чтобы ей не соскочить с оси, не улететь мыслями оттуда, где студийные дни, когда звук и смысл песен выстраиваются миллиметр за миллиметром. Этот перекус был якорем. Маленький ритуал, который возвращал ей контроль и помогал остаться в себе. — Ты когда-нибудь поменяешь этот финик на что-нибудь нормальное? — пробормотал он, не отрывая взгляда от экрана. — Когда ты перестанешь считать кофе приёмом пищи. — тихо ответила она.       Эрика, не торопясь, зачерпнула ложкой йогурт. С тех пор как она вернулась с фестиваля, она не читала о Мише ни слова. Ничего. Ни одной статьи, ни одного форума, ни одного видео с выступления «Короля и шута». И такие дни в студии помогали. Они были не про поиск, не про бессонницу с холодным экраном. И не про соблазн пролистать сотни фото, где он — в куртке, рубашке, на сцене или с кем-то ещё... А здесь: просто голос в динамиках, просто свет над пультом, просто Макс, хрустящий хлопьями в старой футболке.       Она знала — пока они здесь, можно не искать Михаила Горшенева в своих мыслях. Не вспоминать его руки, голос, смех или запах. Не поддаваться.       Просто ещё одна репетиция. Ещё одна день рутины в студии.       Макс и её голос, превращённый в цифру. И это тоже было спасение.

***

      Они вышли из ЗАГСа молча. Оля спрятала руки в карманы короткой кожаной курточки, поправила сумку на плече. Миша держал паспорт в одной ладони, зажигалку в другой. Шёл дождь. Не ливень, а тот самый каноничный питерский, моросящий и вязкий. Как будто воздух забыл, что он не вода.       Миша посмотрел на мокрый асфальт. Мимо них проехала машина, оставив за собой брызги. Его отражение разбилось в них. Как сейчас разбивалось последнее между ними...       Они шли до ближайшего кафе, молча. Будто уже не понимали, а можно ли идти рядом. Внутри было тепло и почти пусто. На столе две чашки. У Оли чёрный чай с лимоном, у Миши кофе. — Не верится, — тихо сказала она. Миша кивнул. — А надо? — Нет... — она улыбнулась краем губ. — Просто странно. — Он смотрел, как у неё немного дрожат пальцы, но не от холода. — Ты правда хочешь, чтобы я звонила тебе? — спросила она. — Я не просто хочу, — сказал он. — Я... умоляю.       Оля подняла на него взгляд. В нём уже не было обиды. Усталость — да. Что-то почти материнское. И тихая, светлая грусть. Оля тихо выдохнула. ⠀ ⠀— Я пыталась быть рядом, когда всё валилось. Когда ты... — она осеклась, проглотила слово. ⠀— Я не хотел... ⠀— Да. Но от этого было не легче. — Пауза. — С тобой как будто всегда громко, Миш. Даже когда ты молчишь. ⠀       Он отвернулся. Не вынес. Посмотрел в окно. Там мимо проходил парень с зонтом, под музыку в наушниках. Жизнь шла... ⠀ — Прости. — Я не злюсь. Не об этом. Просто устала.       Всё уже было сказано. Много раз. Только раньше: в крике, слезах и истерике. А сейчас — просто так. Спокойно. Потому что больше не за что бороться.       Он молчал. Медленно потёр шею: — Да. — Наконец выдохнул. — Я всё проебал. — Мы оба, — поправила она тихо. — Я... Я тоже пыталась тебя изменить. Сделать «нормальным». Встроить тебя в свою картинку мира. Ты туда не влезал. Никогда не влезал. А я всё пихала... — Не вставлялся? — хмыкнул Миша, попытавшись разрядить, но только потом с неловкостью понял, как это прозвучало. — Извини...       Снова пауза. Капли стекали по стеклу кафешки прозрачными нитями. — Жаль, что ну... у нас не вышло. — Его пальцы теребили край салфетки. — У нас вышло, — возразила она. — Просто не навсегда. И это нормально. — Он кивнул. Потом продолжил медленно: — Олька, блин... мне больно отпускать тебя, но держать, ты знаешь, еще больней. — Она чуть усмехнулась. — Ты... — Оля чуть нахмурилась, потом всё-таки посмотрела ему в глаза. — Только пообещай. Если что-то — не тяни. Не замыкайся. Не лезь снова в бутылку или куда хуже... Не думай, что справишься один. — Обещаю, — сказал он. И сам не понял, кому больше: ей или себе.       И он наклонился. Поцеловал её ладони одну за другой. Тепло и медленно. ⠀— А ты поклянись, — сказал он тихо, срываясь на хриплый шёпот. — Что если тебе будет хреново... хоть немного... хоть совсем по-другому... ты сразу скажешь. Сразу. — Она сжала его пальцы. ⠀— Клянусь. ⠀       Они замолчали. Просто сидели, долго. Пока чай не остыл, и пока в кафе не стало шумно. ⠀       Когда уходили, никто не предложил такси. Они просто вышли. Без «на связи» и объятий. Как будто всё, что могло быть сказано, уже прожили. Миша придержал ей дверь. Она кивнула. Он остался на секунду у выхода, глядя ей вслед. Оля шла по тротуару не торопясь и не озираясь. Как человек, который знает, что больше не обернётся. ⠀ ⠀      Дождь не закончился. Он стал только мельче. Как будто воздух теперь плакал за них... ⠀       Миша закурил, провёл ладонью по лицу. Почувствовал влагу. Не знал от дождя или нет. Внутри ощущение будто жизнь чуть сместилась. Словно вырезали один очень важный кусок, но так аккуратно, что сначала не понял, чего именно не хватает.       Он снова достал паспорт. Бумажка с печатью прилипла к другой странице. Всё выглядело формально. До тошноты буднично. ⠀       «Свободен», — подумал он. Но внутри было пусто.       Он не чувствовал ни облегчения, ни боли. Только глухой отклик. Миша выдохнул. Убрал бумажник, зажигалку, поднял ворот куртки и пошёл. ⠀      Медленно. Навстречу ветру, без зонта. ⠀      Как всегда.

***

      Осенние дни привычно тянулись вязко, густо и липко. Эрика пыталась вернуться в рутину, как учила себя годами. Душ, крема, завтрак из авокадо и тостов, кофе вручную. Потом онлайн-терапия в наушниках, где терапевт из Стокгольма с убаюкивающим акцентом говорил ей о личных границах и принятых эмоциях. Йога на дощатом полу в гостиной, гитара без вдохновения. Редкие, обтекаемые прогулки по городу, всегда в солнцезащитных очках, даже если шёл дождь.       А дождь шёл. В Осло это был не просто дождь — это была постоянная серость. В небо словно забыли добавить какой-то еще цвет. Ветви деревьев были мокрыми даже в те часы, когда небо делало вид, что оно ясное. Листья, сбившиеся в гниющий ковёр у поребриков. Воздух пах сырой землёй и металлом.       Иногда Макс заглядывал к ней вечером с пакетом еды или новостями из внешнего мира. Они болтали ни о чём, и смотрели что-то тоже ни о чём. Все шло по своей колее, привычно и утешающе...       Пока в один из такх бесполезных вечеров она всё-таки открыла ноутбук. Сдалась.       С одной целью.       Сделала это так, будто спускалась в шахту аварийного ядерного реактора. Внутри себя в маске, защитных слоях и перчатками на руках. Дышала через раз. Стало горячо и жар разросся уже дальше солнечного сплетения: она ощущала как горят уши и щеки. Вбила имя не сразу. Сначала просто «Нашествие 2010», потом «Король и Шут лайв», потом уже точно, но с ошибкой, как будто случайно: «Миша Горшнев интрвью».       Сердце билось даже не от страха, а как от слишком сладкого кофе на голодный желудок.       И тут…       «Горшенёв: девять клинических смертей».       Она застыла. Внутри всё в миг рухнуло.       Девять?       Это не шутка? Это — реальность? Открыла другую ссылку. Интервью. Потом третью. Статьи. Слова. Комментарии. Героин. Рецидивы. Клиники. Подшивки.       Он знал, и не сказал. Он говорил честно. Но не это.       Не то, что определяло почти всю его жизнь.       Экран начал расплываться. Слова терять смысл. Как он мог не сказать... Руки дрожали. Сначала чуть-чуть. Потом все сильнее. Потом она уже не попадала по клавишам. В глазах пелена. Нет, нет, не сейчас. Не снова. Она с трудом нашла телефон, пальцы не слушались. Набрала Макса. — Максим. Максим, он наркоман. — Прохрипела в трубку. — Эри... Что?! Так, я иду, пей воду! Таблетки, ты помнишь где? — Да... — Его голос пробивался к ней, как через помехи радио частот. — Дыши и ничего не делай. Иду. — Он отключился.       Она сидела на диване в гостинной. Рядом валялись подушки, ноутбук лежал раскрытым, будто и сам не вынес прочитанного.       Максим. Максим, он наркоман.       Не та интонация. Это должна была быть шутка. Но нет. Это правда. И она не знала, что болит сильнее: сам факт этого или то, что он не сказал.       Когда дверь открылась, она даже не повернула голову. Макс вошёл быстро. Присел рядом. Молча взял бутылку воды, поставил перед ней, посмотрел в лицо. — Он врал, — прошипела она, как кошка перед броском. — Он всё это время врал мне. Не про алкоголь, я знала, что он пьёт, видела сама. Я думала... я думала, это максимум... Что я его вижу. А он, оказывается...       Она резко встала. Голая ступня ударила по полу. Пошла по комнате немного шатаясь, обхватила себя руками, чтобы удержаться в пространстве. — Какая же я идиотка! Я же всё ему рассказала. А он... — она закашлялась, дыхание сбилось, голос сорвался. — А он даже не сказал. Даже не предупредил. О таком?! — Ди... — Нет, Макс. Хватит. Почему мы всегда должны молчать? Почему я должна вечно терпеть, понимать?.. Почему его боль важнее моей? Почему он скрыл?! — её голос хрипел. — Может...потому что ему стыдно? Может, потому что хотел, чтобы ты видела его не так, как он себя. Ты думаешь, это легко — ему с таким то прошлым? Ты думаешь, он не хотел сказать? Совсем? Может, он открылся бы тебе, но позже.       Эрика застыла. Взгляд стеклянный. А потом выдох. Резкий и горький. — Я его ненавижу. — Ей захотелось что-то сломать, разбить. Заорать. Но она только сжала кулаки, до побелевших костяшек. — Нет, — тихо сказал Макс. — Ты боишься, что не сможешь больше доверять. Это не одно и то же. И он не скрыл это от тебя. Он просто не знал, как сказать. А может... он впервые за много лет захотел, чтобы его увидели без всего этого багажа. Просто каким он был рядом с тобой именно в тот момент. — Ты всё время прощаешь, — выдохнула Эрика, все еще кипя. — Всех. Ты разве забыл? Когда они узнали... Про тебя, какой ты на самом деле. Когда ты им открылся, тем, кого ты считал своими друзьями. — Это другое, — тихо сказал он. — Нет. Не другое. Когда ты... Ты думал, они поймут. Ты доверился. А они...Не хочу даже вспоминать, что они сделали с тобой. — Макс промолчал, только лишь кивнул. — Так почему ты снова готов всё объяснять за других? За него? Он ведь знал о чём молчит! Он умирал и воскресал от наркоты! — Потому что не все молчат, чтобы врать, — просто ответил Макс. — Мне плевать, — выдохнула Эрика. Она словно говорила не с ним, а с той частью себя, которая всё ещё сопротивлялась. — Он лгал. Да. Но только потому, что хотел остаться. Потому что это был единственный способ быть рядом. Все остальные стояли у двери. Смотрели исподтишка, не решаясь даже дотронуться до ручки. А он вошёл. Просто... вошёл и все. Без стука. И я, чёрт возьми, позволила. — Она резко вскинула руки к потолку. — Ох, Макс, его эго размером с наш туровый автобус! О чем ты вообще? — Ты... — За всё отомщу, — тихо, но отчётливо продолжила она. — За Олю. И за это его молчание.       Макс хотел что-то сказать, но замер на выдохе. Слишком рано было спорить. Она сейчас его не слушала — она горела. Ненавистью. Это как если кричать с самим собой в пустой комнате.       «Она чувствует.» — подумал Макс. — «Иначе бы не ломала с такой силой.» — Я найду как, — выдохнула она. — Он узнает, что значит не сказать мне всего.

***

      Утро в Озерках было серым и затхлым. Солнце вроде бы вставало, но делало это нехотя — словно тоже болело с похмелья. Небо висело низко, в окне — мутное отражение деревьев в саду. Воздух в спальне стоял тяжёлый, как если бы в доме никто не открывал форточки с начала сентября. Пахло табаком и остатками виски в бокале у кровати.       Миша проснулся не от света. И даже не от желания жить. А от звука.       Звонок. Он с трудом сфокусировался на экране телефона. Андрей: — Да?.. — Мих. Не психуй. Просто... зайди в новости вконтакт. И, пожалуйста, ничего не делай. Без глупостей. Приежай сразу на студию. Я жду. — Гудки.       Миша резко сел, почесывая голую грудь. Внутри уже холодело. Он потянулся к ноутбуку, открыл браузер, вбил в поиск.       На глаза первой попалась новость в их главной группе «Вконтакте». На экране, будто в ускоренной пленке, всплывали картинки. Девушка — кто-то из фанаток, он даже не вспомнит имени — целует его в щёку. Официантка — он держит её за талию, она просто оступилась, а фотограф поймал ракурс. Женщина, с которой он и правда переспал. Один раз, полгода назад. Но на этом все. Фото сменяли друг друга, как удары по щекам наотмашь. Бар. За сценой. Кто-то слишком близко к нему. Он с рюмкой. Он, смеющийся.       Оно было, но не про это. Почти все эти женщины не были с ним никогда. Но все было обставлено именно так:       «Легенда русского панка: кто на очереди?»       «Лидер Короля и Шута — гуляка и предатель».       «Горшенев: любовь по расписанию».       Репутация рушилась стремительно, как карточный домик. Всё подано, как его грешный альбом откровений — вырвано из контекста и смонтировано с ядом. Но это желтушная ложь. Только вот кто теперь ему поверит?       Миша не помнил, как начал стискивать край стола. В гневе. Судорога под кожей. Что-то между злостью и страхом.       Она мстила.

***

      Студия «Станция Звука» встретила его холодом и пустотой. Поцарапанный стол у окна, где когда-то лежали демки «Театра», теперь был завален какими-то бумажками, забытым медиатором и пустыми пластиковыми стаканами. Под столом батарея бутылок из-под пива. Барабанная установка в углу молчаливая, покрытая тонким слоем пыли. Пахло кислым кофе из автомата в коридоре и сырой гипсокартонной стенкой, на которую когда-то клеили список треков. Стена облупилась. Пара старых афиш «Короля и Шута» криво держались на кнопках. Они уже выцвели. Свет был тусклый и нерабочий. Один потолочный плафон мигал, другой совсем не горел.       Миша зашёл, не сбавляя шаг, хлопнул дверью так, что где-то в аппаратной что-то звякнуло. Андрей уже сидел на кожанном диване, который был весь в трещинах на обивке от времени. Тут же вскинул на него светлые глаза. — Ну. — Голос Миши был сдавленным — внутри его буквально трясло. — Давай блять! Говори. Только без твоего этого... «взвешенного», ё-маё!       Он сел рядом. Резко. Уперся локтями в колени, сжал руки. Андрею на миг даже показалось, что вокруг Миши расплылось красное марево плохо сдерживаемого гнева.       Андрей чуть помолчал, потом наконец: — Она сорвалась, снова. Как думаешь, почему? — Князь смотрел на него долго. — Ты ей всё сказал? — Миша не сразу понял. Или не захотел понять. Зрачки бегали по команте, как будто что-то искали. — В смысле?.. Я не сказал ей только про... про Олю, про то, что всё кончено. Я не... — Нет, — перебил Андрей. — Я не про это. Я про всё.       Повисла тишина. В ней стучало сердце. Его. Миша медленно выдохнул. — Бля-я-ять, ты же знаешь, я завязал. Подшился же. — Тихо, глухо, но как-то по детски. — А она знает? — Андрей не давил, но и не отступал. — Знала, с кем рядом была всё это время? Или думала, что ты просто... такой, эксцентричный?       Миша сжал зубы. До боли в челюсти. Смотрел в пол. Потом резко провёл ладонями по лицу. — Я не хотел... Понимаешь, да? Она бы тогда меня не... — Он осёкся. — Не выбрала? — подсказал Андрей.       Тишина.       Ответа не требовалось. Всё уже было ясно.       И в этот момент — оба поняли: Эрика узнала. Не только про Олю. Про всё. Потому что он выбрал молчание — снова. — Ну не мог я, блять пойми ты... — голос дрогнул, но Миша не дал ему сорваться. — Мы только-только... Начали все это, ё-маё. Ночь, мой номер, утро в этой сраной столовке! Она не трясётся, я не выламываю себе мозги. Чё еще надо то? Я же, ну... видел, как ей блин тяжело. Как она в себя по крошке собирается. Ну, как я должен был взять и вывалить сверху ещё и героин, Андрюх? И клинички мои. Девять сука! Как будто я мать их коллекционировал!       Андрей молчал, но не осуждал. — Я хотел просто... чтобы это были мы. Без прошлого. Вот такие какие есть сейчас. — Миша скривился. — Ну а сейчас? Сейчас что она блять творит? Этим всем, а? — Андрей взглянул на него, потом все же сказал: — Спроси себя лучше не «почему она сорвалась», а «почему ей было так важно знать это от тебя». И вот оттуда и иди. — Миша шумно выдохнул. — Но я ж тоже не броня. Я не просто... этот... вырви-и-брось. Живой, сука, человек. — Он ударил кулаком по столу. — Как с этим-то дальше, а? — Мих. — Голос Андрея был тихим, но не мягким. — Только, понимаешь... ты сам не замечаешь, что даёшь поводы. Нужно быть аккуратнее. Знаю, от тебя это просить бессмысленно, но... — Чего? — Миша поднял глаза. — Тебя женщины любят, а ты их. Вот так... глазами, руками. Плечо приобнять, в ухо там пошутить. Для тебя это просто так, привычка. А для кого-то тот самый сигнал.       Миша закрыл лицо руками. Сел глубже, вжался в себя. Как же он желал сейчас найти выход из всего этого... — Я ж, блять, правда не хотел...— выдохнул он. — Не давил. Не рыпался. Даже когда тянуло блин к ней до чёртиков. — Ты не умеешь быть только с одной, — сказал Андрей. — А она не умеет быть одной из. Понимаешь это? — А теперь то что мне делать? — Миша поднял на него глаза. В голосе злость. На себя. На ситуацию. На то, как всё рухнуло. — Ну, давай, скажи мне, как выруливать? Репутация сука в жопе. Все эти фотки, статьи... Я теперь опять этот, как его... «пьяный рокер с тёлками!». Я ж только вылез из этого, Андрюх! Впереди театр, мне это вообще все на хер сейчас не упало!       Адрей вздохнул. Аккуратно повернулся к Мише как человеку, над которым нельзя нависать. Несколько секунд просто молчал, будто перебирал внутри себя более подходящие слова. — Значит, слушай. Только сразу зубами не щёлкай. — Он потер лицо ладонями и заговорил. — Первое. Ты ничего сейчас не комментируешь. Ни интервью, ни ответов. Да, тебя жжет огрызаться. Но тишина — это тоже твоя позиция. Пока ты молчишь, у всех в голове только шум, но он никуда не направлен. А как только ты вякнешь — сразу полетит. И не туда, куда ты хочешь.       Он сделал паузу. Миша не перебивал. — Второе. Никакой паники. Да, ситуация реально говно. Да, это бьёт по лицу. Но не смертельно. Главное держаться сейчас образа, который ты реально заслужил: человек, который вылез из всего этого. Который теперь делает искусство. Не «оправдывается» — ты занят делом. Понял? И мы пишем короткое официальное заявление. Просто: «Сейчас я сосредоточен над альбомом и театральным проектом. Личные вещи остаются личными. Благодарю за понимание.» и всё. Закрыл тему.       Миша провёл рукой по волосам, сжал кулак. Молчал. — Ты дал им еду. — Продолжал Андрей, не сильно его щадя. — Пьяные фотки, женщины, которых ты даже не помнишь. Никто ж тебя за руку не тянул. Это твои руки, Мих. Но знаешь, что ещё твоё? — Андрей ткнул пальцем в стол. — Сцена. Театр. И если ты сейчас покажешь не зубы, а работу, они забудут это всё через месяц-два. Ты им покажи и докажи, кто ты на самом деле. — А Эрика? — Андрей пожал плечами. — Если она правда хотела мести — значит, ты задел её по-настоящему. Не знаю, на сколько это для тебя в плюс или в минус. — Миша горько хмыкнул. Задел...       Он встал, подошёл к окну. Там снова шёл дождь. Петербургский и вязкий. У осени тут одно настроение.       Миша выдохнул и, не оборачиваясь: — Увижу её еще раз — не знаю, что с ней сделаю. Или знаю. Вот в том-то и беда.

***

      Декабрь. Тур «Театр Демона». Ростов-на-Дону.       Город встретил их прокуренным вокзалом, запахом ларьков с хот-догами и крепким ледяным ветром с Дона. Тот бил в лицо с таким рвением, будто мстил за чью-то старую обиду. На перроне кипящий чай в пластиковых стаканах, жирный запах пирожков с картошкой, и постоянный шум: то лязг тележек, гудки поездов и дробь от множества шагов. Кто-то ругался по телефону, женщина в пуховике продавала носки и батарейки.       Туровой автобус стоял рядом с вокзалом, промёрзший до скрипа. Внутри пахло мужскими куртками, чипсами, пивом и старой кожей сидений. Кто-то уже отсел с наушниками на задние сиденье, а кто-то, закинув инструменты в багаж — жевал жвачку и залипал в окно.       Мише и Андрею всегда выделяли свою машину с водителем, даже в самых убитых регионах тура. Автомобиль обязательно должен был быть иномаркой, пусть даже едва дышащей. Таков был пункт их райдера. В Ростове им достался старый Opel Astra — серый, с облезшей краской на капоте и характерным стуком в коробке передач. Заводился со второго раза, гремел на ямах, но ехал.       Миша подошёл к этому туру как к судьбоносной роли: не концертам, а словно исповеди на сцене. Он почти перестал быть собой. Или, наоборот, стал им до предела. «Театр Демона» стал их первым акустическим туром. Полноценным перформансом, экспериментом, где каждое выступление больше напоминало театральную мистерию, чем обычный рок-концерт. Без грима и без привычной громовой стены звука электричества за спиной.       На каждой площадке обязательно были свечи, мрачные драпировки, микрофоны в металлических стойках, выверенный свет, бокалы с вином и чашки чая. Миша всегда выходил, как в последний в последний раз. Без страховки и фальши.       Он больше не выглядел как Горшок с тех плакатов. Волосы ложились теперь мягкими локонами. На сцене только рубашки и брюки. Лицо напряжено, в движениях жёсткость, но при этом удивительная гармоничность.       До тура он тренировался в зале, будто готовил тело как оружие. Добился результатов, и не скрывал это. Часто уже в середине выступления без верха, с потной кожей, бликами света на ключицах и крепкой грудью. Стал использовать тело как перформанс. Его движения были всё больше текучими, хищными, вызывающими, как будто он танцевал не для публики, а против неё. С вызовом. Он выходил на сцену не как артист, а как неудержимая стихия. Двигался словно в опасном танце. Как мужчина, который не может больше держать в себе. Ни ярость. Ни желание.       Ни голод.       Уже в первой песне было видно: он не просто играл. Он... жаждал.       И не скрывал этого.       Иногда подходил к стулу и начинал двигаться. Терся. Бёдрами. Грубо. Уверенно. Жест отчаянной, нерастраченной похоти.       И люди в зале замолкали. Не от восторга. От неловкости. Как будто не должны были этого видеть. Как будто это не для их глаз. И он не для них. Раздетый до пояса, с взмокшей кожей и натянутыми мышцами — слишком мужчина.       И слишком... неудовлетворённый.       На концерт к ним ходили уже не только рокеры и панки. А молодые женщины и девушки. В платьях, с макияжем и укладкой, как на свидание. Некоторые пришли из интереса. Некоторые «посмотреть, как он теперь». А кто-то и не скрывал свой жадный взгляд.       Миша стал культом. Смертельно притягательным. И сам это знал.       И совсем не притворялся скромным.       Андрею было очень тяжело. Альбом писался как их общий проект. Князь вложил в него, как и обычно — всего себя. Тексты, идеи и смысл. Но чем дальше, тем больше всё ассоциировалось у людей с Мишей. Альбом, который задумывался как общее высказывание, стал его эго: Горшенева. В новостях — его лицо. В отзывах перссы и фанатов — его сумасшествие. На сцене его жар. Он заполнил собой все.       Андрей пел. Играл. Делал своё дело как и всегда. Но публика смотрела сквозь него. А после концертов ещё хуже. Миша снова стал выпивать. Много. Сначала один. Потом с кем-то из местных. То в номере, то начинал уже в гримерке. Иногда до утра. Он стал невыносим. Остальные в группе уже старались держать с ним дистанцию. Каждый вечер был лотереей: он мог быть весёлым, легким, но мог и слететь мгновенно с катушек. Особенно, если слышал фразу: — А что там с той певичкой, которая тебя слила?       Никто не пытался уже разруливать. Андрей тем более. Он слишком хорошо знал этот взгляд, когда у Миши будто расколотое стекло в глазах. Ни один нормальный разговор не начинался после четвёртого стакана. А к концу тура Миша не останавливался и на восьмом. Ночами они жили как обычно по разным номерам, но слышимость в дешёвых гостиницах та ещё. Иногда Андрей просыпался от грохота, крика, шагов. Иногда от тишины, в которой угадывалось что-то хуже.       Утром Миша, как ни в чём не бывало, выходил к автобусу в солнечных очках, с сигаретой и язвительным «ну что, по коням». Он был в этом туре не человек, а театр: ни усталости, ни стыда, одна непрекращающаяся игра. Всё ярче, всё выше градус. Даже саунд-чеки стали невозможными. Миша злой с похмелья, гнал на световиков, звукачей, сбивал людям рабочий настрой. — Да не можешь ты всё время везде влезать, — сорвался однажды Андрей. — Это не сольник твой. Это группа. Наша. — А по-твоему, люди на кого приходят смотреть? — ответил Миша без эмоций, уставившись в окно. — На музыку, блять, они приходят. — Голос Князя стал тихим, но страшным. — Я ебу этот тур в каждую дыру, понял? — Миша все смотрел в окно как и прежде. Только на челюсти вздулись жевалки.       После этого они три дня не говорили. Потом как-то продолжили, но уже через лёд. В группе трещало. Все понимали: Миша тянет на себе тур... и тянет при этом всех вниз.       Он мог прийти на площадку за пятнадцать минут до выхода, с перегаром, не бритый, уже снова поддатый, но включался тут же. И был неподражаем. Публика тащилась от него в экстазе. Только внутри команды — пустота. Андрей ощущал себя как в гребанном зоопарке, где один зверь в ярости рвёт клетку, а остальные делают вид, что ничего не происходит.       Иногда после концерта Миша не переодевался. Просто оставался в гримёрке, как был: с мокрыми от пота волосами, в открытой рубашке или вовсе без неё, пока все вокруг собирались и молчаливо паковали вещи.       Он не смотрел на них. Смотрел в зеркало. Только на себя. Провёл рукой по груди, по ключице, поправил пряди волос, упавшие на лоб. — Знаешь, Андрюх, — выдохнул однажды, кидая влажное полотенце на пол не глядя, — Люди сейчас жрут каждое мое движение.       Андрей ничего не ответил. Сидел рядом, листая в телефоне без цели. Он все чаще делал вид, что не слушает его вовсе. — Раньше я им казался, ну... типа чудовищем, без зубов, с вот этим вот блин веником на башке. — продолжал Миша, не отрывая взгляда от себя. — А теперь я как.. загадка. Демон, которого им хочется приручить... — Слушай, ты можешь хоть десять раз показать, какой ты «ахуенный». Публика то купит. Но ты сам знаешь, где ты настоящий. И для кого. — Миша замолчал. Смотрел уже не в зеркало, а куда-то в стену. Всю браваду и весь блеск будто смыло. — Перестань играть с собой в спектакль. Ты и так на сцене живёшь. Хоть за её пределами не ври. — Андрей встал и, не оглядываясь, вышел.       А Миша остался. Всё ещё сидел. Зрачки не двигались.

***

      Вечером в Осло шёл дождь со снегом. Декабрь здесь обычно был вязкий и невнятный. Не зима, а серое между. Мокрый снег, тающий в воздухе, стекал по стеклу, а в лужах отражались вывески небольших магазинчиков и уличные фонари.       В квартире было тихо. Лишь едва уловимый гул кондиционера, который гнал теплый воздух. Эрика сидела у ноутбука, скрестив ноги, в сером кашемировом свитере, который сползал с плеча. На столе стоял бокал с безалкогольным красным вином, потому что контроль для неё сейчас был важнее расслабления. Иногда, как на «Нашествии», она могла выпить немного настоящего, просто чтобы приглушить тревогу. Но это случалось редко. Тогда всё было слишком — шум, люди вокруг, напряжение, что они опять тут. На родине. В России. Сейчас — наоборот. Тишина. И хотелось сохранить её в себе. Алкоголь только бы помешал.       Как и её одиночество ей никогда не мешало.       За девять лет в Европе так и не появилось никого ближе. Ни общих компаний, ни дружбы «в бар», ни спонтанных прогулок или посиделок за настолками. И дело было даже не в стране, а в том, как они здесь оказались. Это не был переезд. Это было бегство.       Люди пытались приближаться — промоутеры, артисты, crew и даже будто «свои». Но их внимание всегда было с прицелом. Своей выгодой. И VOID быстро научились не открываться. Не потому что холодные — потому что были не глупые.       Макс говорил: «Когда ты интересен, тебя либо используют, либо боятся». А она отвечала: «Поэтому проще не быть». Эрика смотрела на мир как на витрину: через стекло. И только один Макс с ней — по другую сторону.       Конено, был ещё и Стэн. И он не просто продюсер. Стал им почти как семья, но не в том смысле, как принято.       Они не обнимались при встрече. Он не знал названий их любимых фильмов. Зато знал, как Эрика дышит перед срывом, и как Макс замирает, когда не справляется с шумом в голове. Он не входил в их дом без звонка. Но если нужно, приезжал в три ночи. Не спрашивал: «как ты?», но успевал подхватить, когда падали. Он был с ними не в эмоциях — в действиях. Стэн закрывал контракты, отменял съёмки, подменял в переговорах, уничтожал тех, кто на них давил. В них троих было доверие без слов. Близость, в которой не нужно было ничего объяснять....       ...Эрика почти не дышала.       Экран светился ровно. Одна из групп во «Вконтакте» Короля и Шута. Еще один альбом: с чередой фотографий с текущего тура. Театр Демона — Ростов, Самара, Уфа.       Миша. Всё тот же.       Но совсем другой.       Она помнила Нашествие в десятом году. Как он выходил на сцену, будто вспышкой. Живой огонь, хаос и энергия, которые брызгали на толпу во все стороны. Ярость и азарт. Он будто поджигал собой воздух вокруг. Тогда это было как глоток на пике жары: резкое и искрящееся. Его несла сцена и драйв.       А здесь же словно вязкая мощь. Медленнее, тяжелее. На одном видео он прогибается дугой. На другом резко распахивает рубашку на кульминации, бросает взгляд в зал, будто вызов. Всё в нём стало как-то гуще, более злее. В голосе теперь что-то, что оставляет след. Как поцелуй, от которого горит щека.       Она не узнавала его.       В этой пластике, в этих резких жестах, в напряжённой агрессии был кто-то новый. Или просто тот, кого она раньше не видела... Сексуальность будто оружие, а не игра. Движени, как у зверя, но не флиртующего, а метящего. — Он на пределе, — подумала Эрика. То ли с восхищением. То ли с тревогой...       Она смотрела и вдруг остро поняла, чего ей не хватало. Ей хотелось оказаться среди тех немногих, кто остаётся, когда софиты гаснут. Быть рядом, когда он выходит за кулисы мокрый с дрожащими руками. Сидеть напротив в купе утреннего поезда, когда он сонно щурится, подставляя лицо редкому свету. Видеть, как он раздражённо лезет в карман за сигаретой, если опаздывают на саундчек.       Да и просто дышать с ним рядом.       Она завидовала группе, друзьям, всем тем, кто уже принадлежал этому тесному кругу. Завидовала до тихого жжения под рёбрами. Хотела стать частью его будней. Хотела, чтобы он однажды повернулся, увидел её среди «своих» и просто кивнул, как будто так и должно быть.       И она злилась на себя за эту жадную, почти детскую просьбу.       Курсор застыл над кнопкой «показать ещё». Она не нажимала. Смотрела на момент, когда он срывает рубашку, расправляет плечи, откидывает голову назад. Не моргала. Звук выключила не потому, что не хотела слышать — просто и так знала, как он поёт. Каждая его интонация уже звучала внутри.       Посидела ещё немного. Потом встала, потушила свечи и пошла в спальню.       Но вкладку не закрыла.

***

      Обычно в турах такие вещи всегда шли по накатанной — девчонки у служебного входа.       Новые, знакомые, наглые и восторженные. Кто в мерче, кто в коротком, кто просто в куртке поверх платьев и юбок. Они знали зачем пришли. И всегда был кто-то, кто рвался ближе.       Сейчас всё изменилось. Они всё так же приходили. Ждали. Не уходили после концерта, мёрзли у дверей, курили, шутили друг с другом, переглядывались. Смотрели на Мишу так, будто он был не человеком, а мифом. Тот, кого они обсуждали ночами в чатах форумов и группах "ВК". Пересматривали видео с концертов, изучали его жесты, вырезали фото из журнала.       Когда он входил: в вестибюль гостиницы, в проходной коридор за кулисами, в гримёрку, где их случайно допускали «знакомые из команды», в распахнутой рубашке, с распаренным лицом, в голосе ещё отдавалась сцена — в них что-то менялось. Он шёл медленно и уверенно, взглядом прочёсывая толпу. И это само по себе уже было прикосновением.       Они хотели. До дрожи в руках, до того, что голос поднимался на полтона, когда он подходил ближе. Но не решались.       Потому что теперь он был опасен.       «Очередная». «В койке у Горшенева». «Пошла за автографом — осталась на утро». Никто не хотел быть там: в язвительных заголовках в новостях, в глумливых строках на форумах...       И всё равно, когда он проходил мимо, воздух будто замедлялся. Девчонки не дышали. Провожали его глазами, будто в последний раз. Потому что быть с ним хоть на миг, хоть взглядом — всё ещё было желанием. Просто теперь невозможным...       Как-то Миша вышел за кулисы с лёгким дымом в волосах и тяжестью на груди. От зала тянуло адреналином. Пульс бился в горле. Он вытер шею тыльной стороной руки, взял бутылку воды, сделал два глотка. На губах еще остался привкус железа с микрофона. — Горшок, — шепнул кто-то из техников, — с местного канала тут тебя ждет. Девка — огонь. Сказала, только с тобой. — В голосе явная зависть.       Он ничего не ответил, только кивнул. Глаза уже были тёмные и тяжёлые. Он шагнул в гримёрку: открыто и спокойно, как мужчина, который точно знает, чего хочет.       Он знал. И в этот вечер — хотел.       После летнего безумия и нервного выгорания, когда он просто не мог: ни телом, ни головой. Усталость, страхи... всё тогда давило на психику. Но теперь всё изменилось. Адреналин и сцена, будто что-то щёлкнуло в нем. Либидо откатило назад с такой силой, что тело порой реагировало чересчур резко — зал вполне мог заметить, как натагивалась ткань его брюк на концертах. Миша снова чувствовал в себе уверенность.       Она была там — блондинка в чёрном, будто из рекламы духов. Очень молодая и ухожена. Глядела на него так, как будто знала его песни, но не слышала ни одной. — Михаил, — сказала она мягко, — вы великолепны. Я бы хотела для нашего городского канала задать пару вопросов, если можно.       Он не стал садиться сразу. Подошёл ближе. Молча. Запах сигарет, вина, его кожи — всё потянулось за ним, как тень. Он был в распахнутой рубашке, под которой только голое тело. Грудь всё ещё дышала сценой. Его жар доносился до неё без слов. — Пару, — сказал он низко, — Только не очень глупых.       Она усмехнулась. Заговорила тут же что-то, водила ручкой в блокноте. Но он уже не слушал. Он скользил взглядом по её шее, по груди и ногам. Он чувствовал, как жарче становится воздух, как тает её голос и как исчезает дистанция. — ...вы всегда такой? — спросила она вдруг, — Или это просто сцена делает? — Какой? — Словно разгоревшийся... — она убрала прядь за аккуратное ушко, в котором блестел гвоздик сережки. — ...но не для всех.       Он хрипло усмехнулся. С той усталостью, как будто знал, чем всё закончится: — Я бы тебе ответил... — сказал он, — но ты ж потом напишешь, как тебе надо. Всё перекрутишь. Как всегда. — Миша больше не делал вид, что заинтересован в интервью.       Он потянулся к ней. Рука скользнула вдоль её талии, под ткань. Он чувствовал, как замирает её дыхание, как она сама подалась ближе. Но лишь на мгновение. — У тебя вечер свободен? — Она чуть наклонила голову. — Михаил... вы потрясающий. Но я не могу. — Почему? — спросил он спокойно, даже ласково. — Потому что потом... — она вздохнула, опуская взгляд, — потом кто-нибудь сфоткает, напишет, что я очередная в твоей кровати, и что сюда пришла не за интервью. А я не готова это читать. Даже если всё это будет красиво. Моя карьера мне дороже. — Миша усмехнулся чуть шире, но уже больнее. Он кивнул — как будто признал поражение, но не устыдился. — Спасибо, что честно, — сказал он. — Всё равно знаешь, ну... приятно. Хоть глаза у тебя тёплые.       Она кивнула, с лёгкой грустью в уголках губ, и пошла к выходу. Дверь за ней закрылась почти бесшумно. В гримёрке повисло эхо её парфюма — едва уловимое и слегка терпкое. Миша остался стоять у столика.       Тень от лампы пересекала его лицо надвое.       Он налил себе ещё вина. Отпил. На секунду — полная тишина. Спокойствие.       А потом — резкий выдох. Бокал вдребезки разлетелся о стену. Красные капли медленно стекали по облупившейся штукатурке, словно застывшая кровь.       Он сел, вцепился побелевшими пальцами в волосы. — Сука, — прорычал вслух, сдавленно.       И стало пусто. Не больно даже — пусто, как в зале после аплодисментов.

***

      Барселона просыпалась лениво. Слабый утренний свет был ещё прохладным. Между облаков пробивалось разбелённое солнце и падало на витрины Passeig de Gràci. В зеркальных стёклах пятизвёздочного бутикового отеля — того, что прятался за фасадом модернистского дома, отражались пальмы, такси цвета канареек и редкие прохожие в лёгких куртках. Внизу, под окнами, ворчали мотороллеры «Vespa», будто злились, что их подняли ни свет ни заря. Воздух тянул лёгким смогом от порта: соль, легкий дымок, кофе в одноразовых стаканах, свежие булочки «Ensaimada» из соседней пекарни.       Номер был просторным, но не кричащим. Бутик-отель в районе Eixample, в старом каталонском доме с лепниной и высокими потолками. Панорамные окна, рамы из старого дерева, но стеклопакеты новые, плотно не пропускющие шум. Темно-коричневые панели из ореха, мебель с матовыми латунными деталями. Зеркальный паркет, еще прохладный с утра под босыми ступнями.       В углу стояло кресло, очевидно дизайнерское, с плавной спинкой и обивкой цвета пыльной фуксии. Оно вполне могло бы красоваться в развороте журнала о высоком интерьере, если бы не превратилось в склад. VOID пробыли здесь меньше суток, но уже обустроились по-своему.       Макс ещё вечером свалил на него всё, что всегда брал, если уезжал больше чем на день: ноутбук в чехле, аккуратно свёрнутые кабели, наушники с облезшей амбушюрой, пару чистых чёрных футболок без логотипов, кепку на случай солнца и зарядку от чего-то, чего он с собой, кажется, даже не взял. Сверху всего его мятая толстовка. Эрика добавила к куче свободную серую майку, чёрные брюки, сумку через плечо, мягкий кардиган без застёжек с биркой, которую так и не сняла после покупки в бутике через дорогу. Она рассчитывала, что Барселона окажется теплее.       На полу пара ботинок Макса и его же носки, сложенные, но не убранные, словно он решил быть порядочным, но не до конца. У двери худи Эрики, брошенное поверх чемодана, в кармане которого торчала салфетка из кафе. Они обедали там вчера, не доев.       Всё выглядело как в номере, где никто не старался быть аккуратным, потому что знали — за ними всё уберут. И всё же, в этом хаосе было что-то своё: не безразличие, а просто они так привыкли. К переездам, ко всем этим номерам и к возвращению домой.       Они прилетели в Барселону на два дня — по особому приглашению на электронный фестиваль MUTEK. Не выступать, а просто «показаться». Эрике это слово не нравилось, но Макс и Стэн настояли. Смена локации, атмосферы и лиц. Ей это пошло бы на пользу. Просто воздух другого города. Формально — культурный визит, закулисные встречи, светский скучный ужин с организаторами. Неформально — побег. От рутинной студии, от скролла новостей, от постоянного бытового фона, который рано или поздно приедался. Эрика не возражала. Ей хотелось хотя бы на сутки сбросить с плеч этот невидимый вес, который тянулся за ней с этого лета. Барселона подходила. Она не была слишком шумной. И не слишком холодной, каким сейчас был зимний Осло.       Макс стоял у кофемашины, босиком, с полотенцем на шее. Волосы ещё влажные после душа, футболка чёрная, старая, надпись на ней уже почти невозможно было прочесть. В руках — керамическая чашка, которую он притащил с собой из дома. Он заваривал кофе вручную — медленно исосредоточенно, как алхимик. Он не доверял гостиничным капсулам.       На столике — уже разложенный завтрак от room service: инжир, нарезанный тонкими лепестками, поджаренные ломтики гречневого хлеба, маленькая баночка с фисташковым пюре, бутылка миндального молока в стекле. Рядом — авокадо с щепоткой чили-соли, два соевых йогурта и миска с орешками. Всё заказано заранее по их привычному списку, отправленному отелю личным асисстентом ещё до приезда.       Эрика вышла из спальни в своей чёрной майке и мягких штанах. Волосы убраны, кожа чистая, без макияжа, только тонкий запах риса от её утреннего увлажняющего средства. Она села к столу, опёршись локтями, смотря на еду, но пока не трогая. — У них там, кстати, на фуршет обещают что-то аутентичное: хамон, тапас и, конечно, мусс из чего-нибудь неназываемого. Всё как ты любишь. — Эрика кольнула его взглядом, Макс хмыкнул: — Главное, чтобы не было выступлений до еды. Я не могу слушать на голодный желудок. — Слушай, а у нас вообще есть расписание? Или мы просто идём, и все притворяются, что нам рады? — Эрика открыла баночку с пюре, вычерпнула немного ножом и намазала на тост. — Прислали. Папка называется «guest star presence». Очень скромно. — Макс вытянул ноги под столом, лениво размешивая кофе. — Ты кстати снова не спишь нормально третий день. У тебя глаза как черные дыры. — Эрика не подняла взгляда от своей чашки. — Я понимаю, без кофе никак. Сама не могу. Но, может, хоть иногда что-то другое? Для вида, если не для сна. — Это чтоб организаторы думали, что я загадочный, а не просто не выспался, — ответил он с вычурной серьёзностью. — Ты опять откажешься говорить? — Я просто не вижу смысла, — пожал плечами Макс. — Они всё равно напишут, что я хожу в чёрном, потому что у меня снова депрессия, и пишу музыку, чтобы выжить в этом бренном мире. — Ну... — она кивнула. — Это же не совсем ложь... — Но и не совсем правда. Я хожу в чёрном, потому что у меня вся одежда чёрная. А музыку мы пишем, потому что не можем не. — Эрика согласно промолчала.       Они принялись за еду. Макс устроился за столом ближе к окну, жевал тост с фисташковым пюре, щурился на улицу, прикидывая, стоит ли тратить дневное время на очередной музей или можно просто проваляться в номере. Он уже успел пролистать программу MUTEK и даже переслать себе пару полезных ссылок: — И безумно забыть… — пробормотал он себе под нос, надкусывая краешек хлеба.       Эрика сидела напротив, согнув ногу под себя, немного сгорбившись, как дома. Йогурт в маленькой стеклянной пиале стоял рядом — густой без сахара. Она перемешала его, словно проверяя консистенцию, потом взяла одну ложку и замерла, глядя в экран айфона. Тот, который анонимный.       Там посты. Тур по Сибири. Миша — полуголый и истекающий голосом.       Она быстро закрыла.

***

      Где-то ближе к шести номер начал меняться вместе с ними. Свет стал теплее — Эрика приоткрыла шторы, впуская закат. Он мягко прокрался по стене, по постельному белью, по спинке кресла, на которое они оба неборежно продолжали что-то скидывать в течение дня. В воздухе висел запах её увлажняющего крема с нотами зелёного чая и разогретого фена.       Макс уже готовился к вечеру. Он стоял у зеркала и надевал рубашку на голое тело. Рукава засучены, волосы слегка влажные с каплей геля, как всегда. — У тебя, кстати, один рукав выше, чем другой, — сказала Эрика, проходя мимо. — Симметрия — для зануд, — ответил он, лениво дернув ткань на плече.       Она присела на край кровати, скрестив ноги. На простынях уже лежало всё, что нужно: её чёрное платье из плотной ткани, босоножки на тонких ремешках и косметичка. — Не забудь: сегодня мы люди. Улыбаемся, машем и не шипим на фотографов, — напомнила она, завязывая волосы в небрежный узел. — Это ты не шипи. У тебя то с этим всегда хуже, чем у меня... — Макс достал из чемодана кольцо в ухо, примерил, посмотрел в зеркало, передумал и убрал обратно. — А у тебя всегда как крик в глазах, — отозвалась Эрика. — Даже когда ты молчишь. — Я просто думаю громко, — пожал плечами он, застегивая ремень на брюках. — И ещё мы сегодня пытаемся быть вежливыми, напомню. Да, Максим. Ни «мм», ни «потом», ни «я это уже слышал». — Я весь вечер планирую говорить «абсолютно». Просто в ответ на всё. — Даже если спросят, любишь ли ты их музыку? — Особенно тогда. — Он усмехнулся, застёгивая последние пуговицы.       Эрика подняла босоножку, примерила и повертела стопой. В итоге поморщилась и потянулась к кедам, оставленным у тумбы ещё с утра. Макс посмотрел в сторону двери, потянулся за своей кожаной курткой. — Ка́рин говорила, выход через пятнадцать минут. У неё, как всегда, маршрут прописан по секундам. — Угу. — Эрика открыла косметичку, достала бальзам, провела по губам. — Надеюсь, она не забыла, что я не выхожу через главный вход. — Она не забывает. Это же Ка́рин. У неё все твои фобии в заметках, с рейтингом по шкале вероятности. — Ха! Ставлю, что «толпа в фойе» у неё на первом месте.       Он протянул ей пальто. Она взяла, но пока не надевая. — Погнали? — спросил он. — Погнали. Пусть думают, что нам это нравится. — Она поднялась, бросив взгляд в зеркало.

***

      Кто-то из стаффа в зоне ресепшена слегко шокировано шепнул: — VOID пришли. Сами.       Никто не бросился за фото. Никто не крикнул их имя. В помещении будто резко понизилась температура. Бариста перестал шуметь кофемолкой на полуслове. Девушка у стойки регистрации машинально выпрямилась и убрала телефон. Администратор, тот самый, который ещё с утра говорил, что «вряд ли они появятся лично», уже отодвинул ограждение у вип-зоны. Не спросив, и не проверяя списки.       VOID выбрали себе дальний угол, подальше от остальных гостей. Сидели в глубине, на третьем ряду, где экран не бьёт прямо в глаза, а звук ощущается телом. Их отделяла живая изгородь — два охранника, которые не выглядели массивно, но смотрели так, что вопросов не возникало. И личный ассистент: девушка в сером пальто.       Она просто стояла рядом. Тонкая, бесцветная, с идеально гладкими волосами, убранными в низкий хвост. Всё в ней было ровным, как линейка. Осанка, взгляд и даже дыхание. Ни разу не поправила одежду. Не обернулась. У неё был вид человека, который знает: её задача не выделяться. Только реагировать. Её знали как Карѝн, и это имя произносили с уважением, почти как должность. Протеже Стэна. Ка́рин иногда заменяла его, сопровождая VOID в различных поездках, деловых и не очень. Строгая, немногословная, без права на ошибку. У неё было больше телефонных номеров, чем у большинства тур-менеджеров, и все нужные люди поднимали трубку с первого гудка.       Она не присаживалась и не улыбалась. Только стояла чуть в стороне, как часовой. Карѝн знала всё: какую воду пьет Эрика, как настроить свет так, чтобы он не раздражал Макса, и какой номер в отеле выбрать, чтобы устроило их обоих.       Наконец сами VOID.       Эрика. Вживую — как фотография из очень дорогого журнала: не блестящая, а матовая. Она не шепталась и не смеялась. Только внимательно слушала. На ней закрытое черное платье и потертые кеды, которые контрастировали с дорогой тканью. Очки с чёрной толстой оправой и небрежно скрученный узел. Больше никаких аксессуаров. Макс рядом, как и всегда. Он выше её, в той самой рубашке, будто забытой на нём после вечеринки в Рейкьявике. Расстегнутая на половину, с намёком на домашний вид, но слишком идеальная по текстуре, чтобы быть надетой случайно. Его волосы как всегда: небрежно рассыпаны, будто он только что поднялся с дивана. Макс снимал звук на диктофон в телефоне, просто атмосферу — щебет толпы, какофонию сцены вдалеке, скрежет стульев. Приправа для его будущих синтов.       Фабиан подавал напитки — мальчик из местной команды, стажёр, которому доверили «принести воду и не облажаться». Ему строго указали: никаких фото, не дергать и не спрашивать. Только отдать и уйти. VOID не та публика, что охотно общается. — Только не пытайся с ними сам начать разговор. Если Макс захочет — сам заговорит. Он всегда первый начинает. — Наставлял Фабина начальник его сегодняшней смены.       Он подошёл осторожно, поднос — с отобранными напитками и едой из того списка, что ранее выслала их личный ассистент: вода FIJI, чай с имбирём в фарфоре, миндальные крекеры без упаковки, ровно шесть штук. И горсть ягод. Макс взял свой бокал, даже не глядя — он всё ещё завис в телефоне. Он выглядел отстранённым, но это была его форма вовлечённости. Макс всегда был здесь, но никогда полностью. Даже когда просто сидел, казалось, что он строит целый мир в голове.       Эрика кивнула коротко, чуть склонив голову. Взгляд её был закрыт очками, но Фабиан почти почувствовал, как её внимание разрезало воздух. Не враждебно, но очень точно. Фабиан знал, что она не глянцевая, не «звезда» в том смысле, в каком принято. Её не хотелось просить о фото или автографе. Только смотреть, если повезёт. Она сидела почти неподвижно, словно вырезанная из графита. И даже её жест, почти невесомый кивок, ощущался, как команда.       Фабиан вернулся в закулисье, к зоне бара, будто сбежал с опасной территории. За стойкой стояли еще двое из стаффа — Лина координатор зоны фуршета. Как всегда точная и спокойная, в чёрной водолазке и с бейджем на шнурке. И Ян, который отвечал за логистику техники. В худи, рабочих ботинках, с наушником и рацией на поясе. Всегда немного нервный, но знает, что делает.       Лина держала в руках телефон в чехле с логотипом фестиваля, и что-то быстро писала стилусом, даже не поднимая глаз: — Они сели? Без вопросов? — Без слов вообще, — пробормотал Фабиан, снимая фартук. Потом взял стакан воды с бара и одним глотком осушил. — Фу-у-ух. Она как... Как будто ты подходишь к штуке, которая может двинуть тебе в любой момент, но с таким изяществом, что даже спасибо скажешь. — Эрика то? — уточнил Ян. — Ага. Мне Томас из «Rock am Ring» рассказывал. Они там один раз VOID принимали в две тысячи восьмом кажется. Она вообще не разговаривала. Ни с кем, прикинь? Вся коммуникация только через ассистента. И не касаться. Даже дышать на расстоянии не ближе пяти метров к ней. — Ну, я бы тоже молчала, если бы у меня была такая челюсть, — буркнула Лина язвительно. Она искренне не понимала восхищение мужского пола фронтвумен VOID. — А они сами пришли? — Перебил её Ян. — Сами. Без команды. Только охрана и та, в сером. — Карѝн, да? — Угу, ассистент Стэна. Он сам по таким точкам с ними не таскается, делать ему что ли нечего. Её ставят вместо него. — Ответил Фабиан слегка тараторя со знанием дела. — Блин... а я думала, они опять сольются. — Все так думали. VOID всегда в списке, но появляются раз в сто лет.       Фабиан обернулся через плечо, как будто боялся, что его слышат. Макс как раз медленно встал. Он вытянулся во весь рост, включил диктофон на телефоне, записал звук гудящего вентилирования в потолке. Худой, с узкими бёдрами и неожиданно широкими плечами, — фигура как у модели из концепт-бутика. Светлая кожа, будто он давно не бывал на солнце только подчёркивала еще больший контраст с тёмными волосами. — Этот Макс словно из другого мира прибыл, но но при этом говорят вежливый. Не высокомерный. — Ян проследил направление его взгляда. — Знаете что? — Фабиан начал протирать стаканы. Сплетни сплетнями, но он все ещё на смене. — Я словно побывал на кастинге, про который никто не знал. — Все немного посмеялись, но тихо. Ян пошутил: — Ставлю пять евро, что она поняла про тебя больше, чем ты сам. — Ставлю десять, что Макс сэмплировал звук твоего голоса и теперь сделает из него хор для нового трека. — снова сдержанный смех. Начальство ведь всегда появлялось именно в такие моменты. — Помните его трек, где сэмпл, как кнопка лифта залипает? — Хмыкнул Ян. — А трек с пульсом Эрики? Тот еще прикол! — азартно подхватил Фабиан.       Лина вдруг понизила голос, чтобы не услышали с других концов зоны: — У меня до сих пор не укладывается в голове... если это правда. Что они вообще делали на том... как его... «Нашествии»? — Этот фестиваль, который в России? — Ян вскинул подбородок. — Мы работали на парковке Арены Берлина, и это всё равно был другой уровень. А там: палатки, грязь и сцена на трёх болтах. И что они там забыли... — Ага. Я тоже видел фотку на фейсбуке. — Подхватил Фабиан. — Она в столовой, на вид как тюремная. Белая плитка, пластиковые подносы и занавески цвета безысходности. Сидит напротив какого-то лохматого мужика. Глаза у него такие... Бешенные короче. — Этот тип вообще был странный. — Ян, кивает, с недоверием — Кто-то потом говорил, что он чуть ли не напал на неё, и что это пытались замять через менеджмент. Но как-то быстро всё исчезло. — Слишком просто. И, да, быстро. — Лина нахмурилась, — Я тогда подумала: если тут хоть половина правды — она бы сожгла всю площадку. Но она просто исчезла с фестиваля. Молча и без скандала. — А он? Он же... ну, вообще не их уровня. — Фабин сдвинул брови с сомнением. — В России он типа культовый. — Ян пожимает плечами, — Но здесь точно нет. — И всё равно... они так сидели друг напротив друга. Без её постоянной охраны... Словно... это было нормально. — Фабиан медленно кивнул.       На какое то время ребята замолчали. Лина все так же что-то писала сосредоточено в телефон, Ян отчитался по рации коллегам, а Фибиан продолжал протирать до кристальной прозрачности стаканы на барной стойке.       Где-то в зале сменился трек — низкий, обволакивающий бас прошёл по полу. Лина прошептала: — Интересно, они слышат это так же, как мы? — Фабиан качнул головой: — Нет. Они слышат это лучше. — Хотела бы хоть раз с ними поговорить. Просто понять, как они звучат в обычной жизни. Хотя... может, у них и нет обычной.       Он обернулся ещё раз, будто случайно. Вокруг VOID было пусто. Люди не подходили. Макс всё ещё сидел, скрестив ноги. Телефон теперь лежал на коленях, экран потух, но палец на нём двигался — водил по стеклу, будто чертил что-то невидимое. Он был как будто в этом зале, но нет. А она... просто сидела. Пальцы на коленях. Очки сливались с лицом. Спина идеально ровная. Как будто не сидит — ждёт. Чего? Кто знает.       И Фабиан снова подумал: «Они... как будто не люди.»

***

      Музыка внизу гремела, но здесь, за стеклянными перегородками, было тихо. Люди говорили вполголоса, над вином и безалкогольными коктейлями. Бармены в чёрной униформе, всё сервировано как арт-галлере. Люди говорили тихо, никто не смеялся громко. Всё было дорого, эстетично... и слишком правильно. а       Невыносимо.       Макс отошёл к организаторам MUTEK, что-то обсуждал по графику сетов. Охрана держалась на расстоянии. Их почти не было видно, но она знала, где каждый. Всё было под контролем. Рядом, чуть в отдалении, кто-то из продюсеров вёл светский разговор с электронным дуэтом из Бельгии — звучали фразы про коллаборации, сэмплы, интеллектуальную собственность. Говорили красиво, паузы были идеальными. Все знали, когда сделать глоток, когда кивнуть. Всё казалось отрепетированным скучным спектаклем. Смесь артистов, кураторов, диджеев, визуальных художников, спонсоров, модных фотографов и людей, которые просто знали, где и когда надо быть, чтобы продвинуться в этой пищевой цепочке.       Она подняла глаза на бетонный потолок, потом снова опустила на свой бокал. И вдруг ей вспомнился другой запах, который не отсюда.       Тот, старый, прокуренный. Запах его номера. Сигареты, выдохшееся пиво, мужская футболка. Куски сыра на пластиковой нарезке уже обветренные. Его голос: низкий и мягкий, чуть хриплый. Внутри, под всем этим жгучая зависть к самой себе — той, что тогда стояла у раковины в его номере, вытирая руки полотенцем, пока он ждал её в другой комнате.       Она тогда еще не спала. Телефон в руке, но он был просто поводом не смотреть. А он вышел из ванной. Волосы мокрые, на висках ещё блестело. Пахло тепло и чуть горько, как тело после горячего душа. Так пахнут настоящие вечера, не планируемые и не преподнесённые на дорогом блюде.       Миша бросил полотенце на стул, провёл рукой по волосам, и в этот момент взгляд его скользнул по ней. Не быстро или цепко, а так мягко... Осторожно. Как будто в первый раз заметил по настоящему, что она здесь не просто так.       А потом он лёг рядом. Не близко, но и не как чужой. И её сердце билось как бешеное.       Сейчас же, среди глянца, она снова словно почувствовала на себе тот взгляд. Он был совсем другим: не голодным или тяжёлым, а... распахнутым.       И это было единственным, что по-настоящему хотелось вернуть. Прямо сейчас.       Через какое-то время к ней подошёл Клеман Ривьер — звезда нишевой электронной сцены, один из тех, чьё имя, как и VOID, в афишах написано жирным капсом. Легенда MUTEK. Невысокий, сухой, с зачесанными назад темными волосами. Он не пытался быть ярким — ему это и не требовалось. — Эрика, — сказал он. Не вопросом, а как пароль к разговору. Она повернула слегка голову. Не весь корпус, а только взгляд, но этого хватало. — Клеман, — ответила она после паузы, в которой мог бы уместиться целый альбом. Он улыбнулся чуть шире. Будто её голос был редкостью, которую услышать уже событие. — Рад тебя видеть. Эрика, у меня есть предложение. Дуэт со мной. Всего один трек. Что скажешь? — Она тихо выдохнула: — Сейчас... не тот момент. — А когда будет? — спокойно спросил Клеман. Не давил, он видел, что дальше не пройти. Никак. — Когда смогу, — ответила она. Просто. Он кивнул и отступил. Ушел так же легко, как и пришёл. Её никто не хватал. Никто не держал за локоть.       VOID не касались.       Тут Макс вернулся и застал именно этот момент. — Всё нормально? — Он трогал меня взглядом, — сказала она. — Почти бережно. Но всё равно трогал. — Люди всегда трогают, — ответил Макс. — Даже когда молчат.       Они остались сидеть вдвоём. Музыка продолжала резонировать в стенах. Кто-то танцевал. За соседней барной стойкой завели негромкий спор. Мир двигался. — Миша бы не понял ни одного слова из их разговоров, — сказала она вдруг. — Но он бы точно понял, если мне скучно. — Макс не ответил. Только кивнул.       Она всё думала о том, как однажды в совершенно другом номере, в другой стране, Миша вышел из душа, с ещё тёплой кожей и просто лег рядом. Только темный номер и он, пахнущий дешёвым шампунем и чем-то очень родным...

***

      Ночня Барселона гасла за окнами, как огонь на ветру, медленно и тускло. Было раннее то самое, серое утро. Когда ночь еще не успела стереть свои границы. И еще даже сами птицы не верят, что уже начался новый день. В номере пахло гелем для душа, кофе и теплой влагой полотенец. Простыни скомканы на их кроватях, одно одеяло почти стекло на пол. Чемоданы стояли молча: открытые, но почти собранные.       Макс жевал миндальный круассан вприкуску с сыром из привезённого с собой контейнера. Всё ещё сонный, но уже в спортивном костюме. На поясе болтался ключ-карта — привычка с фестивалей, где двери часто захлопываются, а ресепшн, конечно, как всегда находится где-то в другой вселенной. Макс однажды остался с голым торсом и зубной щёткой перед закрытой дверью в отеле в Праге. С тех пор ключ был всегда с ним.       В руке айпад. Он уже читал рабочую переписку, но пальцы двигались вяло. Он не любил уезжать, но и не любил возвращаться. Просто знал, что надо.       Эрика стояла у большого зеркала. Волосы убраны в хваост, без макияжа. Только увлажнённая, уставшая кожа и тонкая сухость на губах от кондиционера. В руках телефон, второй, «наблюдательный». На экране закрытый чат. Четыре человека, которых она никогда не называла по именам. Только: «сделать», «проверить», «удалить», «не сейчас».       Миша, полуодетый, с мокрыми волосами, в старых спортивных шортах. Без фильтра…       И сейчас, стоя в пятизвёздочном отеле, с идеальным бельём и дизайнерской мебелью, она вдруг поняла: ей туда. Обратно.       Она вновь разблокировала экран. Пауза. А потом короткое сообщение: «Удалите всё. Полностью. Из всех источников». Она нажала «отправить» и не стала читать ответ. Телефон положила экраном вниз. И просто выдохнула.       Макс, не поднимая головы, заметил только, как её плечи немного опустились. Как будто она наконец сняла с себя тяжёлую вещь, которую давно носила постоянно с собой. — У тебя остался зарядник? — спросила она, и Макс молча протянул тот самый шнур — обмотанный чёрной лентой, с подписью на бирке «M». Только так они различали всё своё оборудование. — Готова? — спросил он, уже застёгивая молнию на сумке. Эрика подошла, взяла свои очки и сказала, всё ещё глядя в окно: — Да. И знаешь... я больше не хочу играть в мессий. Даже мстительных. — Макс кивнул, и ничего не добавил.       А в воздухе, среди запаха миндального молока, парфюма и выпечки за окном — будто растворилось что-то важное. Что-то, что тянулось весь этот год.       И, может быть, теперь впервые — её лицо стало если не счастливым, то свободным.

***

      Сырой март сыпался за окно. Мокрым снегом, ветром и редкими воробьями, похожими на обрывки бумаги.       Миша лежал в своей спальне на кровати, пытался читать. В руке бутылка воды. Холодной, без газа. Смешно, да. Бухло рядом, но он её: воду. Он не пил уже несколько дней по возвращению назад. Не потому что решил завязать. Потому что однажды стало страшно. Последний раз в гримёрке его качнуло так, что он прислонился к стене, щупая грудь там, где сердце, и понял: «Сейчас и всё».       А всё — пока не хочется.       Он думал об Андрее. Как о человеке, которому, сделал больно. Больно тому, кто столько лет был рядом. Кто писал, кто его всегда понимал... Он чувствовал это даже в тишине. Как будто его тень стоит за спиной, но не злая, а обиженная.       Но Миша верил, что со временем Андрей поймёт. Что остынет. Что не обидится насмерть. Что увидит — это не прихоть или каприз. Это — развитие. Их, и всей группы. И точно не предательство заложенных изначально идеалогий в фундамент группы.       Миша знал, что его чаша на их весах переполнилась. Что сцена стала его. И зал тоже. Что их альбом теперь звучит через его бешенство, огонь и через демонстрацию. Через вынос эмоции в лоб. А не так, как было задумано.       Он понимал: это несправедливо. Но и по-другому не умел. Точно не в этом туре, который был уже за плечами. Публика могла не принять или еще, хуже — заскучать. Плюнуть, развернуться и уйти. Это был риск — эта их акустика. Слишком длинные и сложные композиции. Абсолютно другой вектор. А он не мог позволить. Хотел удержать. Сделать так, чтоб они не ушли. Чтобы точно дослушали, досидели, досмотрели...       Поэтому он выкладывался. Так, как будто у него каждый вечер был последним. А "Тодд"...       Тот самый "Тодд", который должен был стать их новой высотой — стал границей. Миша знал, как на него посмотрел Андрей: сдержанно, с холодком.       Он ведь предлагал люые роли. Хотел, чтобы тот пошел с ним. Сказал: "Окей, сделаем вместе". Но Андрей замкнулся. И ответил коротко, как чужой. И это ранило сильно.       Миша все не понимал — зачем быть на месте? Почему бы не шагнуть дальще?       Он не рвал "Король и Шут", не рушил старое. Просто хотел большего. Глубже и объёмнее. Хотел пойти туда, куда сцена давно его манила, еще с юности — в драму, в театральность и сюжет. Он мечтал, чтобы Андрей пошёл с ним. А тот остался: в форме, которую сам когда-то создал и теперь не хотел менять.       Миша чувствовал, что если не меняться — всё станет фальшью. А он по другому и не умел. И всё равно верил, чёрт подери, что однажды Андрей просто скажет: «Ладно, давай. Я в деле».       ...А в теле все ещё оставалась нужда. Не даже телесная — та, другая. Просто... лечь рядом. Чтобы кто-то коснулся плеча и не испугался. Чтобы не дёрнулся и не посчитал это ловушкой. Не подумал, что за этим обязательно секс и статья в новостях. Миша просто хотел быть с кем-то. И иногда, очень редко, он представлял, как это было бы с ней...       Такой, какой он её видел тогда, в номере.       Ссылки исчезли. Те самые. Где он, где девушки и его пьяная усмешка на лице. Исчезло всё. Без следа, словно и не существовало. «Простила, что ли», — мелькнуло горькой злобой.       Он всё ещё злился. Не меньше. За фото. За то, что потом он не смог ни с кем.       Но скучал.       Не каждый день и не вслух. Так, между делом... Между сценами, куплетами, ужинами в кафе. В номерах, когда рядом не было никого. Когда он оставался сам с собой...       Он просто знал, что всё это не закончилось. Не внутри него и тосно не сейчас. И, может быть... надеялся, что не у неё тоже.

***

      Осло. Март.       Холод снова взял своё. Вязкий, мокрый, будто проникающий под кожу. От него не спасают ни шерсть, ни кашемир. Воздух пах солью, дождём и мокрой резиной машин, мчащихся по серым улицам. Это был сезон, когда небо будто прибили гвоздями — серое, бетонное и тяжёлое.       Офис VOID находился там же в их студии звукозаписи. Пространство в нём было выстроено под них: деревянные полы из старой сосны, голые бетонные стены, звуконепроницаемые стекла и дорогая техника. Никаких логотипов и баннеров. Всё дышало функциональной тишиной. Это было не похоже на офис. Скорее на частную мастерскую, где звук собирается вручную.       Они сидели в основном зале, на длинном низком диване у стены. Свет был мягкий, утренний. Холодный северный луч просачивался через матовое окно. Эрика втянулась в худи, накинув капюшон, ноги подобраны под себя, в руках термокружка с кофе. Макс развалился рядом. — Он даже не написал за чем, — буркнула Эрика, отпивая кофе. — Просто: «будьте в студии к десяти». — Это же Стэн, — зевнул Макс. — Он всё скажет, когда решит сам. — Эрика натянула рукава до самых пальцев и положила подбородок на колени, закрыла глаза. — Мне кажется, я всё ещё сплю. Я могла бы сейчас быть в кровати. Или в ванной. Или на своей кухне. Или... не в студии.       Они замолчали. В зале стояла тишина с тем особенным оттенком, будто весь воздух замер в ожидании. — Может, он просто... хочет нас выгнать, — вяло сказала Эрика. — Типа: «ребят, я всё понял, хватит быть VOID». — Ага. И после этого найдет других жертв. — Кто согласится? — Макс пожал плечами. — Зависит от лейбла.       Дверь в коридоре скрипнула. Эрика и Макс не пошевелились: просто синхронно посмотрели в ту сторону. — Это он, — пробормотал Макс. — Или призрак контроля.       Они снова притихли. Оба всё ещё сонные, но уже слегка настороженные. Стэн никогда не звал просто так. А если и звал — это значило, что «просто так» вот-вот станет новой реальностью.       Стэн вошел по обыкновению без стука. Его лицо было собранным без тени улыбки. — Прислали, — сказал он, выкладывая на стол распечатку. Без вступления и вводных слов. — Официальное приглашение. Нашествие. Вы хедлайнеры. Предложили вам слот на субботу вечером. Полная техническая свобода вашего райдера. — Макс вскинул брови. — И тебе доброе утро. Неожиданно. Они же в прошлом году сказали, что мы слишком... — Он почесал в затылке. — Просто слишком, для них. — Сейчас другое время, — коротко ответил Стэн. — У них проблемы. Много отказов, часть артистов ушла в туры, хэдлайнеры стареют, а вы сейчас на пике. Прошлый год — это был настоящий прорыв. И им снова нужен ваш масштаб. Они готовы дать вам любые условия.       Макс перебирает документы, кивает, но пока молчит. Эрика сдержанно спрашивает: — Какие? — Отдельную сцену вам, конечно, никто не построит, — сказал Стэн, вытаскивая из папки плотный лист с печатями. — Но слот дают эксклюзивный. Ночной, закрывающий фестиваль. Отстраивают под вас свет и звук, визуал — всё под технический райдер, без чужих вмешательств. — Он положил бумагу перед ними на стол: формальный договор с фестивалем. В углу стоял логотип «Нашествия». — Вот. Мониторинг съёмки, как вы хотели. Никаких случайных фото в прессе. Любая публикация только по нашему согласованию. Даже аккредитованные без свободного доступа к съемке.       Макс молчал. Его рука скользнула по странице, взгляд остановился на строчке «визуальное оформление сет-дизайна согласовывается заранее». Эрика сидела абсолютно прямо, пальцы сплетены. Ни дрожи. Только сдвинулась линия ключиц в широком вырезе толстовки, вычерченная тенями от верхнего света.       А Стэн все продолжал: — Никто не имеет права упомянуть VOID до официального анонса. Полная анонимность до вашего решения. И последнее, финансовая гарантия: сто процентный гонорар даже если вы откажетесь в последний момент. Они не хотят рисковать. Готовы платить просто за возможность сказать, что вы подумаете.       Эрика и Макс, не удержавшись, переглянулись. В зале воцарилась тишина. Макс нарушил первым: — Всё ради одной фамилии в афише? — Всё ради одного имени, да. Ваше появление в прошлом году было событием.       Эрика не смотрела ни на бумагу, ни на Макса. Она поправила рукав своей толстовки и тихо спросила: — «Король и Шут» в лайнапе?       Пауза.       Стэн смотрел только на неё: — Программа, конечно, пока под NDA. Но у меня уже на руках списки всех участников. — Стэн чуть сбавил свой сухой тон на более человечный, заметив, как задрожали её ресницы — Да, как и всегда. Михаил подтвердил сам лично два дня назад. Без обсуждений.       Тишина повисла. Даже воздух, казалось, затаил дыхание.       Макс чуть напрягся, но промолчал. Эрика продолжала сидеть неподвижно — только кожа на шее едва заметно напряглась. Внутри её будто перекрутили: туго, до боли. Она не удивилась. Не разозлилась. Просто... осела.       Всё, что она строила в себе последние месяцы: дистанцию, холод, изящное безразличие. Все это треснуло от одного имени. Макс тоже понимал. Он чувствовал, как всё в ней начало шевелиться. — У нас есть три дня на решение. — Стэн все ещё смотрел на Эрику. — Если да, то начнем готовить логистику. И им нужен будет ваш райдер до конца недели.       Эрика не ответила. Но по тому, как она посмотрела в сторону двери, было ясно: она уже решила. Только себе ещё не сказала.

***

      Дом был залит мягким, серым светом, который появляется перед дождём, когда небо ещё не хлещет по стеклу, но уже натянуто как целлофан. В комнате пахло утренним кофе, который Миша даже не допил — кружка стояла на столе, давно остывшая. Он сидел с бумагами на коленях: читал новый черновик сценария "Тодда", не столько глазами, сколько внутренним чувством, будто пытаясь уловить, почему сердце на некоторых строках не отзывается. Ручка была зажата в пальцах, между страницами он оставлял резкие, угловатые пометки: «слишком театрально», «фальшь», «где ярость?». Что-то просто вычеркивал. Он не замечал, что почти не моргает.       Телефон зазвонил неожиданно. Миша поморщился, потому что не хотел отвлекаться. Он лениво вздохнул и взял трубку. — Михаил Юрьевич, добрый день, это Глеб из техкоманды «Нашествия». Уточняем финальные расстановки по логистике и хотели проговорить ваше размещение. Удобно говорить? — Миша ответил коротко, почти машинально. Мыслями все еще в сценарии: — Говори. — Значит, сцена у вас «А», как и в прошлом году. Как вы и просили, вам предоставлен личный трейлер. Отдельный вход, своя охрана. Единственное уточнение: по коридору на южном выходе будет временное перекрытие. Там, э-э, группа VOID запросила полную изоляцию, построили под них автономный проход. Просто предупреждаю, если что обойти можно будет через зону B...       Он не перебивал. Просто замер.       Тело не двигалось: даже пальцы застыли на бумаге. Воздух в легких закончился. — Кто будет? — наконец спросил Миша без интонации. — VOID, — немного удивлённо сказал парень. — Да, их буквально на днях подтвердили хедлайнерами финального дня. У них особые условия, как обычно: без съёмки, без прессы, отдельный бэкстейдж, как в прошлом году. Я думал, вы уже знаете... — Ясно. — Простите, я... — Всё нормально. Давай дальше.       Он говорил, Миша кивал, почти не слушая, монотонно. Он просто ждал, пока тот договорит.       Закончил разговор, положил трубку рядом. Смотрел на неё секунд десять, потом медленно опёрся на край стола обеими руками.       Вот и всё.       Он не знал, чего ждал. Что она не приедет? Что испугается? Что просто все закончилось?       Но она едет.       Она будет... Где-то совсем рядом. Снова.       Ему стало жарко. Он встал, отошёл от стола, прошёлся по комнате. Вошёл в спальню, вышел обратно.       Как она вообще смеет... — ...возвращаться. — тихо сказал он.       Потом снова тишина. Только дождь за окном ленивый и вязкий. В груди что-то сдавило. Он пошёл в ванную, открыл кран. Умылся. Долго смотрел на своё лицо в зеркале. Оно было незнакомым.       Хотел её забыть.       Хотел жить как будто её нет.       А теперь снова одно поле и один воздух.       Миша надел куртку. Вышел на улицу, закурил. Потому что в этот момент всё остальное было пусто. В голове только одно.       Потому что она возвращалась.