Глава седьмая: Огонь в груди

      Было трудно дышать. Нос кровоточил обильным потоком, не давая возможности насладиться смрадом пота и грязи. Концентрированный запах железа вперился в рецепторы, вызывал головокружение и чувство тошноты. Суж сплюнул из глотки обильный комок крови. Его жалкий вид забавлял Коттона. Весь из себя важный, прикрытый ничем незначившимся статусом. Насмехаться пыткой над ним было приятно. Было приятно слышать еле сдерживаемый стон, хлюпание жидкости в носоглотке, крик, крик боли! Опьяняющая жажда мести, справедливой мести за убитых слуг! Жажда ответить вторящимся ударом этим землеройкам и вынюхивателям, что нагло нырнули, куда не стоит. Рыцарь хотел, нет, желал слушать до рассвета эту дисгармонию стонов и криков, переходящие в просьбы прекратить все это, а потом в мольбы убить, чтобы больше не испытывать боли и мучения. Коттон хотел убить пленников. Но не тела в первую очередь, а их дух, души, их высокомерную, ублюдочную личность, сломать их пополам, чтобы от людей осталось ничего кроме оболочки. Какой толк в перерезании горла убийцы, который сам буднично перерезал горло другим? Они вдоволь насладились от пролития чужой крови, глядели умирающим в глаза и запечатлели всю палитру угасания жизни. Они морально готовы на такую смерть и скоротечность убийства никакого удовольствия рыцарю не принесёт.       Скука.       Что ни сказать о медленном процессе, что затянулся до яркой луны на небе.       — Э-эй, Сотэ-эм, — протянул он в ширящейся улыбке, — чего умолк? Язык проглотил? Иль его прокусить хочешь, чтоб сдохнуть невзрачной серой мышкой?       Ответа не последовало. Очень жаль для допрашиваемого.       Очередной удар в скулу, который откинул голову вбок и следом назад, а стул заставил покачнуться и потерять опору. Рыцарь вдавил ногой обратно мебель на свои четыре ножки. Звонкий стук по каменному полу разлетелся по длинному узкому подвалу казарм, перекрыв собою тяжёлое дыхание пленных и усталое сопение людей, сидящих за спиной рыцаря.       — Мы крайне добры и ценим людскую жизнь. Не дадим тебе так просто сдохнуть. Какой смысл тебе умирать? Что, кто ждёт тебя по ту сторону? Живым и дышащим всегда нужно стремиться остаться в живых. И тебе тоже. Тебе больно. Холодно. В голове мрак и туман. Живот отдаёт пульсирующей болью. Ты умираешь. Я могу это исправить, прекратить умирание. Заставить жить, заставить вкусить её сладкий миг. Вот так вот просто, ведь я крайне добр.       На лице Сужа появилась бледная тень улыбки.       — Дознаватель из тебя плох, — ответил он заплетающимся языком.       Реакция на пустотрёпство последовала незамедлительно, а Сужа окатили волны агонизирующего жара, переходившего в судорогу и неимоверную боль, от которой хотелось кричать, срывая глотку. Но её спёрло.       В следующее мгновение, в которое он себя осознал, Роберт лежал на полу. Голова гудела, кровяной поток хотел взорвать её, а в ушах стоял нескончаемый громкий звенящий писк. Кулак апофиста показал свою доброту, влетев прямо по колотой ране. Суж хотел закричать, пролить слезу, вдохнуть последний раз воздух грудью, лишь бы перекрыть на секунду этот всё увеличивающийся приступ агонии, но не мог ничего сделать. Он задыхался. Он чувствовал, как к горлу поступает масса из нутра, но и ей не было дороги во вне. Грудная клетка всё учащённей поднималась и опускалась, а сердце готово было взорваться. Вырвался кашель. Щеку тронула тёплая жидкость, резко контрастирующая с холодным каменным полом.       — Жри, — упёрлась подошва в его лицо. — Вот твой миг. Слизывай, мразь, и наслаждайся.       Реакции не последовало. В мгновении казалось, что Суж умер от шока, но неравномерно вздымающаяся грудная клетка говорила об обратном. Прерывисто и учащённо, но он дышал, а значит будет дальше испытывать муки. Этого было достаточно Коттону.       — Благодари нас, великодушных, — вдавился сапог ещё сильней.       Роберт не знал, сколько это продолжалось. Тупая боль от кровящей раны в боку ослабла с агонии до просто нетерпимой. Давление на голову иногда перекрывало мучительное страдание, поступающее снизу, давая случай ощутить что-то иное, чем непрерывную, до истошности истязающую пульсацию.       — Подними его.       В последующем резком поднятии не было ничего хорошего. Каждый толчок и рывок отдавались мигренью и новым дребезжанием звона в ушах. Знай культисты, что этот простой эффект, просто нескончаемое, неутихающее состояние непрерывной долбёжки по голове и сводящей с ума пульсаций от бока и есть самая действенная пытка, они бы не коверкались плясками вокруг Сужа. Просто бы медленно увеличивали степень поступающего и так бы и сломили его. Сломили бы.       Сломили бы.       Выудили бы столь желанную информацию и оставили бы помирать одного от самой ужасающей для него смерти. От нарастающего шока и осознания медленного, мучительного, ничем не отвлечённого конца. Могли бы.       Могли бы.       Но даже так, на грани смерти оба пленных будут молчать. Не потому что они стоически преданы делу, не потому что им ненавистны раскольники, отравляющие родину. Это играло роль барьера психологического, но всякая нематерия нивелируется простым фактом физической невозможностью выдать и толику, и бита информации. Они не могли выдать и частицы информации, даже если захотят. Озарение до этого ещё не снизошло на ублюдка напротив Сужа.       — Боже, да ты весь в блевоте, — уничижительным взглядом вперился он в Роберта. — Противно смотреть на такое животное.       Зрение затуманивалось, а вслед за ним и разум.       Сравнивать с животным… в Мелромарке это чуть ли не самое оскорбительное ругательство. Бытие не-человека значит нахождение вне закона, правового, морального, этичного. Нет никакого барьера, защищающего не-человека, даже если барьер продиктован условными законами, которые существуют только в голове и вещественно не отражаются в мире, как восходы и закаты солнца или смены сезонов. Зная, что эта мразота яростно ненавидит нелюдей, устраивая охоту на них, на которых защита закона распространяется даже в Мелромарке, ярлык «животного» не принесёт Сужу никакой радости. Быть «животным» хуже бытия вещью. Ублюдок перед ним просто-напросто даёт самому себе послабления, всю большую вседозволенность. Стирает в своём мозгу, наполнившемуся язвами и гноем, негласные правила, по которым живёт человек.       — Помой лордёныша.       На него плеснули ведром ледяной воды. Часть попала в нос и дальше по горлу, отчего пленный закашлял, надрывая глотку утробными звуками от нахлынувшего холода. Он замерзал. Чувствовал каждое дуновение воздуха, что казалось морозной вьюгой. Связанные конечности тряслись в дрожи, а зубы стучали невпопад. Вдруг сердце, колотившееся на износ, сменила ритм и отбивала в такте дыхания: учащённо и поверхностно. Глаза опустились и видел он ими только темноту. Роберт терял связь с миром.       — Седрика позови, — приказал Коттон слуге.       Его голос отразился эхом от каменных стен подвала, оставляя небольшую дрожь в мерцании масляной лампы на бочке.       Мужчина, ближайший из двоих, тяжко поднялся с низкой табуретки и, держась за бок, медленно ступал глухими шагами по лестнице вверх.       Сам же рыцарь, испытывая неуёмный прилив энергии, вновь встал и поправил пояс, на котором покоились ножны и кошель по другую сторону. Из последнего достал малёхонький флакон размером с мизинец и выплеснул содержимое прямо на лицо «Сотэма». Он легонько дёрнулся и чуть стабильней булькающе задышал, постанывая. Рыцарю попались крепкие орешки, не блохастая тварь, маскирующуюся под наполовину человека. Апофист ожидал, что этот крысёныш сбросит мнимую маску и предстанет жалкой блохой, кем по-настоящему и являлся, но он оказался просто жалким. Не блохой. Это его первый аристократ и то было касание тихеи, чтобы первый обладал достаточной волей не сломаться сразу же.       — Видишь, какой я добрый? — схватил Коттон мёртвой хваткой лицо Сужа. — На тебе оздоровительное зелье потратил. А ты моих пешек убил. Но у тебя есть шанс, последний шанс откупиться. Ответишь на вопросы и мы в расчёте. Кто этот маг? — вновь начался круг всё тех же вопросов.       Суж исказил мышцы разбитого лица, насколько позволяла хватка Коттона, и свистяще прыснул смехом. Кровавая жидкость вылетела на сжимающую руку длинной струёй.       — Мудак, — рыцарь схватил его за волосы и потащил его голову назад. — Кто этот маг?! — перешёл он на резкий возглас.       Пленный не шелохнулся и начал вновь терять сознание. Рыцарь его потряс.       — Почему он столь важен, что именно ему дали лошадку, а? Что за посох он носит, откуда вы его достали?       Ответа не последовало.       — Ублюдок, — небрежно он отбросил голову из хватки. — Чё ты вынюхиваешь здесь, крыса столичная? Откуда ты эти записи откопал, — потряс он помятыми свёртками, вытащенными из кошеля, — и куда подевал наши камни? Кто прокололся про нас?!       Ноль реакции.       Коттон плюнул в Сужа со злости. Он такой же бесполезный мешок мяса, как и тварь подле него. Рыцарь уничижительно взглянул на неё.       Связанная на втором стуле… это месиво из разбитого лица и пропитавшаяся кровью во всех видимых участках разочаровывало Коттона ещё больше, нежели сволота на аристократишке. Сука ни разу не пискнула, не промолвилась и словом за проведённые несколько часов в этом длинном подвале бараков, усеянном бардаком. Положила в одиночку половину слуг в землю, что говорит только о неимоверном таланте к бойне и массовой резне. Такую зверушку хочется держать подле себя как бойцовую собаку. Гончей натравливать по указке. То было бы великолепно за одним исключением: эта сука – настоящий монстр. А монстра не сдержит ни одна клеть, только смерть упокоит его.       Неприятно закололо в руке Коттона. Он потёр плотно обёрнутые бинты на глубокой режущей ране, оставленной ею.       В их схватке она пострадала сильней, а здесь в подвале смеялся только один Коттон. Её правая рука сломана в двух местах, вырваны все ногти на ней, а пара пальцев скручены под неправильным углом. Воткнутый штопор мёртвой хваткой сидит в другой руке, не давая той пошевелиться. Она просвистывающе дышит от сломанных рёбер, а порванная штанина показывает свету громадную гематому с явным переломом.       А она молчит. Молчит. Молчит! Ни единого осмысленного звука от монстра, ни единого пересечения глазами, никакого ответа, движения, ни разу не поморщилась от пыток. Коттон давал насладиться пленённому как его женщину избивают, не оставляют и живого места на ней, рвут лоскуты одежды, вырывают с мясом ногти, но и он глазом не повёл. В них обоих не было ничего человеческого. Ломать в них нечего.       Они были хуже зверей, мнящих себя людьми.       Смех Коттона не был долог.       — Бесполезно, — послышался сбоку низкий голос. — С самого начала то было бесполезной затеей. Седриковых чернил мало. Разбавленными не схватятся против среднеуровневых. Толку от них и от твоих потуг не будет. Прирежь их наконец и не позорься.       Второй мужчина сидел на бочке, уперев голову кулаком. Увиденный им «допрос пытками» был жалким зрелищем, от которого он мог лишь зевнуть во всю ширь. Прикрываться он не стал, даже поднимись выше живота простреленная насквозь в плече рука. Коттон в его глазах был садистом, но садистом неумелым, которому доставляло помыкать и создавать фабулу страха вокруг себя, когда в деле рукоприкладства он не был сколько-то изощрённей остальных. Рыцарь хотел высказать пару ласковых про разговоры перед пленными, но зерно ясности прорастало и без вмешательств со стороны.       — Будто без… вас я не знаю, — сквозь зубы процедил Коттон. — Но дело нужно довести до конца.       Он вздохнул, вновь сердито глядя на двоицу. Глядеть – единственное, что оставалось ему делать. Как бы то ни хотел, но пытки пора было заканчивать. Кончалось время и нужно уходить. Троица знатно поднасрала им, убив абсолютно всех лошадей, лишив тем самым какой-либо мобильности. Поход на своих двоих займёт в разы больше времени, а если этот сбежавший колдун соберёт хоть сколько-то жандармов в творящейся сумасбродице, Коттона прирежут. Безвозвратно насмерть, что конкретно отрезвляла и заставляла работать голову на полную. Единственное, что лезло в сию голову, было воспротивиться своим же устоям.       Коттон недолюбливал магию, считал её неестественной и неправильной. Чуждая вещь, пришедшая из вне в природу и только лишь губит её. Отравляет, изменяет и развращает. Он был уверен в трактатах церкви – именно из магии явились монстры, равно как глубоко коснувшиеся безумцы в магические механизмы, что окончательно сходят с ума и теряют всякое человеческое. Становятся монстрами. Драконы были концентрацией этого чужеродного, и их мелкие потомки с толикой мощи прежних властителей мира ввергают землю в агонию, по которой ступают. Они отобрали обетованную людям землю и лишили благой жизни, перечеркнув её линией смерти.       «Мир должен очиститься», — всплыла наглухо вбитая в подкорку мозга фраза.       Магию Статуса же он считал, – равно как и подчинённые ему люди, которым он вдолбил такую простую истину, – попросту бесполезной для большинства, ведь показываемые вещи интуитивно понятны. Шкалы здоровья и маны мнимо показывают текущее состояние тела, но когда из раны течет кровь, и так ясна скорая кончина, а гнетущая пустота в груди и голове ответят красноречивей, чем сместившаяся в край зрения полоска маны. Любому известно, на что способно своё тело и как оно усиливается по мере убийства всяк окружающего, потому статьи характеристик не откроют глаза несведущему. Трёхлетка не побьёт взрослого, а коротышка не перепрыгнет крепостную стену – это было очевидно каждому. Потому у многих Статус был в «выключенном» состоянии, в котором не обозначалось никакой так любимой магами и другими далёких от жизни людей абстрактной статистики. Тем паче абсолютных точных значений ни у кого не отображалось, лишь абстракция в виде шкал, геометрических фигур и сравнения с прошлыми результатами. Статус сохранял многое, если не всю всячески изменённую информацию о состоянии используемого, но какой прок от всего этого человеку? Статус лишь показывает и ничего не дарует напрямую. Статистика, наука, вычисления, математика – это всё далёкие понятия не для учёных мужей. Лишь самые рьяные авантюристы, встреченные рыцарем, принимали всерьёз значения из Статуса в попытке превзойти таких же взыгранных соперников у себя в команде. Команда… группа.       Создание групп до шести человек было единственным полезным свойством Статуса, которую мог вычленить каждый разумный, и которую Коттон специально вывел для себя на постоянное обозрение. Даже жизненная энергия убиенных передавалась не с помощью этой магии, а абсорбировалась напрямую телом. Все остальные свойства Статуса познавались без него самого эмпирическим путём по мере жизни, а в случае слуг Коттона – и после смерти. И он надеялся, что так познавать и жить будут все. Это благо.       Пытатель ещё раз посмотрел на двоицу и глубоко про себя вздохнул. Полностью избежать использования порочных нереальных сущностей он не мог. Как бы он ни хотел не идти против своих устоев, но объединив две нелюбимые и нелицеприятные вещи, он получит то, чего так нужно в данный момент.       Подчинение.       — Седрик! — голос Коттона разошёлся по всему зданию. — Сколько мне ещё ждать твою крысиную морду?       — Да здесь я, — почти неслышимо прошелестело на лестнице.       — Шагаешь беззвучно, так теперь шептаться будешь, — более буднично пробурчал рыцарь. — Подлатай им лица.       Коттон повернулся всем телом вверенному магу. Его характер, привычки, манера говорить, передвигаться и даже его глаза бусинки и хаотическая заросль на лице выдавало в нем пугливого и от того коварно-подлого, ядовитого человека, который вышел из совершенно другой среды, нежели слуги рыцаря или его самого. Нахождение в суровой среде взамен прозябания задницы на лавке не нравилось Седрику и это было мягко сказано. Он слеплен из другого теста и не вливался в прямолинейный и приземлённый коллектив.       Тем более сейчас, когда зияла опылённая дыра в груди, что схлопнула лёгкое. Лысеющий маг неловко пытался прикрыть рану краем одежды, чтобы та не сквозила.       — На кой лечить этих? — зашевелились усы Седрика, из под которых кое-как улавливалась речь. — Я не целитель. И не восстановил запасы.       — А моих поднял?       — Я не целитель, — на каждом слове маг делал акцент, — мёртвых мне не поднять. Сколько ни пытался. Использовал дарованный свиток, двое встали только телами. Живые сами о себе позаботились.       — Так че ты мелишь про запасы? — раздался голос Коттона, что резко контрастировал с шёпотом балахона. — Начертить сраные значки маны тебе не стоит. Сними отёчность и наложи на них клейма. Хоть какой-то от тебя прок будет.       — На кой на них время тратить? — просипел Седрик. — Вы с ними…       — Он с ними, — прервал того мужчина на бочке, что от скуки карябал дерево охотничьим ножом.       — … Ты с ними попусту время истратил. Которое нужно тратить на побег.       — Так подготовь ритуал до конца, чтобы был прок и от них. Твоим мастерам пригодится зверушка безвольная или ты примчишься к ним с пустыми руками?       Из под балахона ещё некоторое время выглядывали вперившиеся в рыцаря глаза-бусинки, но крысиная натура сдалась в противоборстве взглядов, и маг, оказывая всю свою брезгливость, нехотя начал манипулировать разлитой водой, собирая её в единый шар. Слов заклинания почти не было слышно, что можно было ложно помыслить, будто балахон познал тихочтение. Большая часть леденящей воды, впитавшейся в одежду Сужа, вобралась в шар, отчего ему несколько полегчало, а в разуме нашлось место чему-то кроме продирающих до самого нутра мыслей о холодной и очень скорой смерти. Последовавшее обжигающее прикосновение хладом на всей голове подействовало бодряще и… умиротворяюще. Водная плёнка покрыла полностью всю кожу лица, не давая явно разглядеть округу, и проникала в ротовую полость, ускоряя процесс заживления ран, ссадин и отёчность. То не было целительством или тем более магическим исцелением, лишь простое ускорение работы заживления самого организма и точечное манипулирование врождённым аспектом для выцеживания скопившейся крови. Роберта не особо интересовало, был ли это элементаль воды или же стихия, и большой разницы между двумя понятиями не видел. Его устраивало, что наконец дали что-то кроме кнута, а на большее не рассчитывал и не задумывался.       Водные процедуры на двоих заняли продолжительное время. Спавшая плёнка раскрыла глаза. Буквально. Они больше не были заплывшими от ударов и Роберт взглянул на отвратительную картину вокруг себя. Что было более отвратительным, он не мог решить: вид раненной Бекю и покрытого кровью вперемешку с грязью подвала, чья смесь вбивалась в раскрывшиеся ноздри, или вид мага с мужиком, у которых были натурально открытые дыры и другие ранения, несовместимые с жизнью, но сверхъестественным образом их сердца бились. Биение сердца подобравшегося близко мага Суж видел отчётливо через эту дыру и он отчётливо понимал, что на это не способно даже высшее исцеление. Мёртвого не оживить, смерть не обхитрить. Но сквозь пелену и помутнение до Роберта дошло обратное. Эти люди, или скорее уже не-люди, на которых глядел он последние мгновения, не должны жить. Естество упрямо твердило о неправильности, о ложности. Об абсурдности.       А крысиный балахон получил принесённый сверху комплект и не спеша разворачивал его неуклюжими движениями одной руки. Левая не поднималась выше пояса, но уже по прихоти человека и нежелания причинения себе большей боли. У не-человека поодаль рука не работала из-за физических повреждений – клинок уколом вывела те мышцы и сочленения в локте и предплечья, чтобы рука оставалась нерабочей даже после заживления. Как жаль, что это неизвестное сверхъестество подействовало не на руку, а на воткнутый в глаз кинжал, который тот не спешил вынимать, уж слишком большой концентрат оживших мертвецов и убиенно-живых.       Коттон надрезал палец ритуальным ножом из набора и капли крови упали в чашу, где покоилась водянистая чернильная жидкость. Кровь заставила жидкость покрыться бурлящей пеной, которую маг мерно помешивал, пока жидкость не загустела до вязкого состояния, приобретя бордовый оттенок. Балахон обмакнул ритуальную кисть в смесь и поднёс к щеке Сужа. Скапливающая на кончике капля жидкости тряслась в такт удара видневшейся из дыры сердечной мышцы. Маг согнул руку для первого символа и…       — Это странно… — вернулся он в вертикальное положение.       Чернильная смесь укатилась прочь, не оставляя ни малейшей капли на коже. Ни ожога, ни дымка, ни какого-либо другого ожидаемого эффекта от нанесения ритуального клейма. Седрик небрежно схватился за тряпку и одним движением провёл ею по половине лица Роберта, стирая остатки воды. Повторил первое движение. Снова чернила укатились прочь, словно те не были тягуче вязкими. На второй провал уже пристальней смотрели два бойца позади мага. Коттон и уже не скучающий воин переглянулись, а после уставились на балахон для разъяснений, которых у того не было. Не веря в свою ошибку, он повторил жест на Бекю, на которой клеймение также не подействовало.       — Да быть такого не может, — просипел Седрик. — Клеймение всегда накладывается поверх, и большинство техник не препятствуют в том числе... — продолжил тот шептаться сам с собой.       Суж усмехнулся. Даже хмыкнул.       — Дознаватель из тебя плох, — адресовал повторно он Коттону свои слова.       — И что за ты птичка такая, Сотэм? — потерявши пыл вопрошал тот.       — Столичная, — огрызнулся в своей манере Роберт.       — Эй, ты что подмешал в состав? — наплевав на очередное пустословство, спросил Коттон Седрика. — Развёл со своей сраной магиводой?       — Не говори бред, если не знаешь основ механизмов, — отмахнулся маг. — И замолкни, когда я занимаюсь своим делом.       Роберт опустил голову на плечо, не переставая провокационно лыбиться в сторону пытателя. Своим провалом он только подтвердил поражение. Не смог выпытать и слово нужного, не узнал ни имён, ни целей, не смог наложить печать и даже в заложниках пленных не оставить – с такими увечьями им не прожить и суток без помощи. Рыцарь остался с пустыми руками, не добившись ничего. Это забавило Сужа и кривая улыбка окровавленных зубов ознаменовала его победу. Но в глазах виднелся страх. Хотелось жить.       Коттон пялился в ответ и пытался углядеть что-то большее за провокацией. Ничего в голову не лезло томительные секунды повисшей тишины. Он не мог понять, где просчитался. Пытался соединить разрозненные мазки серо-буро-малинового цвета, распластавшиеся по помещению, в нечто целое. Утыкался в эту мерзкую лыбу и в две грязно-черные большие капли на полу. Он вперился в них, лишь бы не глазеть на связанного урода, подтверждая уже того в очередной раз в собственной мнимой победе этой «войны». Вдруг, Коттон покачнулся на месте.       — Клеймо не может быть нанесено только в одном случае, — утвердительно пронёсся тихий голосок балахона, который также нашёл решение, — когда техника клеймирования…       Рыцарь не слушал разъяснения; сердце Коттона пропустило два удара вслед друг за другом. Первый удар от резкого осознания, кого он собирался сделать своей марионеткой и сторговаться с мастерами этого дрянного Седрика или, в крайнем случае, с городскими жандармами, если они далеко не уйдут. Второй удар он пропустил от внезапного сообщения из ненавистного ему Статуса. Сообщения и содержание которых он уже сегодня видел не раз:       ⎡Микки Грин покинул группу. ⎦       Один из его людей погиб.              До бойни всего было двадцать, включая двое из не его людей, что сейчас стояли около него. Выжило семеро, ещё двое «встали телом» и в лучшем случае послужат мясным щитом. Один погиб. Их осталось шестеро.       — Отдай приказ телам, — осипшем голосом произнёс Коттон, — сторожить вход. На нас напали – Микки мгновенно вальнули.       — Не сеаветские, — вылетело из уст одноглазого. — До утра они не выдвинутся. Или дитя твари, или колдун пришёл мстить. И в оба варианта я мало верю.       — Какое же низкое мнение о наших персонах, — выплюнул Суж для пущего раздора в умах, — и Де Гриньо бдит острей, чем кажется.       На него лишь косо посмотрели и не стремились продлевать светскую беседу – запоздавши спускался дозорный.       — Кто? — без отлагательств спросил рыцарь.       — Незнамо, — запыхавшись, ответил дозорный, единственный без серьёзных ранений. — Он патрульничал в дальнем кругу, я в близком.       — Роуди и Свен?       — Роуди у входа был и остаётся. С его раной в патруль путь закрыт. Свен хер знает где. В дальнем тоже был, с ним Микки пересекался.       — Не зови его. Сам прибежит. Или убежит. Тащи мелкого сюда, — отдал Коттон приказ и вооружился, как и остальные.       Скривившись, он посмотрел на лежащие в углу личные доспехи. Чтобы надеть доспехи, потребуется от нескольких минут времени и лишние руки – из одоспешенных останутся только его слуги.       — Капкан захлопнулся, — протянул затухающим, но крайне довольным голоском Суж. — Каково это быть серою мышью, которой только остаётся ждать прихо…       — Я сейчас тебя захлопну, раб, — поднёс рыцарь обнажённое лезвие меча к горлу пленного.       — Но ты же надеешься уйти отсюда на своих двоих? — напирал тот все трудно различимее от посторонних шумов. — Надежда тебе сейчас пригодится. Надейся на доброту и ценность людской жизни, мудло.       Он простоял с поднесённым мечом ещё некоторое время. Вывели его из ступора собравшиеся остатки из некогда трех крепко сбитых Системных групп, которыми он командовал.       — Прикажи телам стоять перед лестницей, — обратился Коттон балахону.       — Крикни им. Тебя они вспомнят, — просквозило в паузах между пасами руки. — Других не поймут.       Рыцарь с нескрываемым пренебрежением скосил взгляд на мага и на его подельника, но громогласно известил некогда своих людей последним приказом. Видеть их настолько «живыми» около себя он не хотел. Всё, что оставалось по-настоящему живым, это выжидать. Тянуть время и терпение у врага наверху. Попасть сюда вниз, в подвал, можно лишь единственной дорогой – по выдолбленной в камне лестнице, по которой продраться может только один за раз. Высокие скользкие ступени и потолок под крутым углом станут отличным препятствием, а шантаж пленниками и хорошая позиция для атаки только-только появившегося в поле зрения перечеркнут всякую возможность на победу жандармов.       Минуты тянулись нескончаемо долго. Редкий треск досок из-за ветра перестал доходить до ушей апофистов, еле слышимые посторонние звуки вовсе стихли. Пасы руки перестали содрогать пространство, зависнув в одном положении. Хватка на рукоятях мечей у многих ослабла, а опора нашла точку в виде стены. У двоих рыцарей, – у Коттона и у мужчины с одним глазом, – скашивались взгляды на доспехи, а в головах томились мысли бросить это выжидание и скорее вогрузить их на тела. Но они стояли, вслушивались в ночную тишину, не шевелясь, и не смели её потревожить.       Вдруг послышалось постороннее шарканье песка по плоской поверхности, резкий и взбудораживающий, а затем глухое падение. Сердце у слуг Коттона забилось в учащённом ритме, апофисты переглядывались друг с другом в ожидании дальнейшего. Но всё вновь стихло, будто борьбы наверху не было вовсе.       И вновь раздались резкие и звонкие отскоки чего-то мелкого и падающего с лестницы прямо к ним в подвал.       «Бомба», — запоздало осознал Коттон и зажмурился в миг, когда она должна взорваться, но…       Издавшийся щелчок выпустил из нутра лишь мелкий жиденький дымок, что сопроводился характерным словосочетанием сверху. Осечка дымной шашки встрепенуло всех окончательно. Провал сего приветствия в голове Коттона значило, что теперь его очередь указывать условия. Из воды сухим им не выйти – это осознают все, но куда лучше выбраться на сушу, нежели потонуть.       — Нас здесь много и у нас заложники. Любая агрессия приведёт к их смерти, — начал Коттон. — Вы получите их только при…       — Пятеро! — прокричал Роберт что есть силы. — Маг впереди, двое по бокам!       Рыцарь устало посмотрел на крикуна у стены посредине помещения. Это разбитое лицо осточертело ему до тошноты. Стоящий подле него второй рыцарь разделял мнение и продолжал его до действий против заложника – он двинулся к нему с зажатым в руке мечом.       — Не смей, Клинстон, — шикнул на него Коттон, но соблюл рамки субординации. Обращаться по имени он смел только к людям ниже его, когда к выше и равным – только по фамильному имени. И того он требовал от своих в том числе.       — Для тебя и твоей своры я – сэр. Это первый урок, — снял Кли… сэр Клинстон перчатку с раненой руки. — Второй урок: захлопывать рабов нужно кляпом, — проделал он озвученное, засунув перчатку поглубже одним движением.       У молчавшей Бекю он отодрал лоскут ткани до конца, заткнув и её. На всё про всё ушло меньше десяти секунд, но сделай это Коттон раньше и до того шаткое положение не рухнуло бы ещё глубже в пучину безнадёжности. Что у них есть из сподручного? Два свободных стула, пустое ведро да три разбитых бочки. Из оружия одноручный топор, длинный кинжал, два боевых меча, заклинания, всякое вспомогательное холодное. С такими вводными проще встречать во всеоружии, а не прятаться за хлипкой стеночкой из всего сподручного. Будь у них хотя бы одно копьё или алебарда и любой натиск перечёркивался бы. Забаррикадировать вход мусором, выставить копья, поставить заложников щитом и накрыть это всё магом – это была бы идеальная оборона, за которой можно диктовать свои жёсткие условия. Была бы. Бы. Как же он ненавидел эту «бы».       А ещё он ненавидел ту трусливую крысу, что кинула новую дымовую шашку! На этот раз она пролетела идеально без отскоков прямо под ноги Клинстона и заполонила подвал оглушительным хлопком и клубами плотного дыма, что потушили лампу. Коттон почувствовал саднение на щеке и шее – осколки поцарапали или вовсе впились вовнутрь.       Оглушённый и ослеплённый, его глаза слезились, в ушах звенело церковными колоколами, а он сам потерялся в пространстве. Клубы едко въедались в носоглотку, весь подвал накрыло мужским кашлем с каждого угла. Коттон нагнулся вниз, но он только начал терять от этого равновесие. Упёрся рукой в стену, хаотично щупая её во всё стороны, её рельефы и текстуру. Хаотичность и секундная паника исчезли быстро, освободив место стойкости. Впитанная жизненная сила от убитых монстров делала его тело мощнее и устойчивее к внешним воздействиям, от чего оправился быстрее, чтобы услышать в нескончаемом трезвоне и писке сторонние крики и возню:       — … аст!       Всё ещё слезившиеся глаза были подняты достаточно высоко для запечатления отличавшуюся яркую вспышку, очень знакомую вспышку. Узкий луч устремился в дальний конец, откуда послышался треск камня. В ответ полетел водный болт, также вслепую, и также промахом. Отколотые камушки и пыль долетели до Коттона, безболезненно ударившись об одежду в тот момент, когда он встал в стойку, крепко жав боевой меч для приветствия последнего из троицы.       Сбежать, а затем вернуться на огонёк… Рыцарь по-всякому трактовал побег колдуна: гонцом доложить весть; спасение настоящего лидера; помощь ближнему своему, в которую от суки он не верил; банальная трусость и дезертирство. Вариантов было много, но заканчивались они на простом заключении – сбежал он с концами, потому что так разумнее. Сейчас же этот колдун вернулся, слишком быстро для дороги до города и обратно, в особенности с подмогой – толпа всегда медленнее одиночки. Наткнулся на патруль? Да проще иголку в стоге сена найти. Следил, выжидал и атаковал в одиночку? Попахивает слабоумием и только им – отвага умерла в цокоте копыт.       Но даже если так, им же лучше!       Подтверждая, что магическое безумие берёт каждого мага, колдун посмел спуститься вниз, где его повстречало острие меча, но… Коттон опешил – тело мага окружало тусклое свечение, что вмиг разрослось до яркого барьера, который увёл укол в сторону. Столичный увалень имел при себе защитные артефакты! Колдун-богатей с повязкой на нижнюю часть лица быстро отреагировал, потушил барьер обратно до тусклости и контрударом вдарил в ответ грубым навершием посоха по рукам Коттона. Рыцарь почувствовал мерзкое жжение в месте удара, к которому добавлялась накатывающая мелкая судорога, и мельком взглянул на руки – открытые участки покрылись волдырями, а перчатка неестественно оплавилась.       Маг в тёмном покрове неуклюже попытался оттолкнуть Коттона ногой, но сам чуть не оказался поваленным на пол. Несмотря на это, он заставил рыцаря потесниться на жалкие полшага, выведя того на пару секунд из боя для блока нового удара древком, смены стойки и взведения меча. Колдун воспользовался окном, быстро оглядевшись в оседающих и просвечивающих клубах дыма очертания людей и опасностей. Услышав позади себя шум, маг развернулся полукругом, резко воткнув пяту успевшего перемениться видом посоха прямо в живот Гэри, пробив кольчугу, и шаркающе протащил бедолагу на три шага, поприветствовав того по-гёдендаговски. Тело Гэри рухнуло на пол рядом с Роуди, что неуклюже размахивал лёгким топориком, не успев полностью оправиться от шашки.              ⎡Гэри Свон покинул группу. ⎦              Коттон прокричал: «Седрик, слева!» и сам бросился в атаку. Узнавать что там с дранным «сэром» он не стремился – сам оправится, тем более негласные правила диктовали сначала разобраться с угрозой и после помогать раненым, потому, с клинком наперевес, он пошёл эту угрозу устранять.       Известие о месте врага продублировалось им самим, когда тот громогласно прокричал: «Поток маны!», обрушив навершие посоха на голову Роуди, который упал подле Гэри. Смачный звук о металлический шлем и последующая вереница трезвона об пол упавшей защиты стали противоположностью предыдущему мельтешению и шарканию. Вереница заглушила тихого Седрика, что закончил плетение нового заклинания:       — … порази по воле моей. Aquis Quadris!       Расплёсканные по помещению вёдра воды задрожали под сверхъестественной силой слов и, сформировавшись в продолговатые иглы, устремились в сторону Тахомы. Первые шесть болтов впились в барьер с разных сторон, и Коттон уловил мелкую дрожь в рассеивающемся дыме при каждом ударе – урон по барьеру отражался на колдуне, он даже не мог с места сдвинуться. Седьмой болт разбил барьер, восьмой пролетел мимо, а девятый задел наконец богатенького, что выбило того из колеи. В наступившем полумраке Коттон совершил быстрый рубящий миттелхау по бедру мага, который должен раздробить кость, но меч встретило древко посоха, который Тахома выставил в последний момент. Это не заблокировало удар полностью и лезвие окропилось кровью. Послышалось характерное, звучное вытаскивание оружия из плоти. От импульса нога пострадавшего содрогнулась в крупной дрожи, а лицо, в этом Коттон был уверен, скривилось в крайне болезненной гримасе.       По гримасе рыцаря зарядили в том числе и во рту ощутился металлический привкус. Безусловно, удар силён, да и этот маг в чёрном тянет на серьёзного противника, но в кулак было вложено больше обиды за рану на бедре, нежели чего-либо другого. Этого «другого» в маге вовсе не было, только сень атэ. Второй удар кулаком Коттон разглядел отчётливей и отвёл рукой, открыв корпус врага для меча, чем воин воспользовался в очередном замахе, в который он вложил всю силу. Он хотел, нет, желал разрубить эту выскочку пополам, чтобы меч прошёл насквозь и встретился с землёй, куда втопчет эту мерзость сапогом!       — Сместись, я расстреляю его, — послышалось шипение сзади, которое Коттон проигнорировал. Это его противник.       Вновь громогласно затрещал металл, высекая искры и оставляя зазубрины на лезвии, и вновь Тахома с трудом заблокировал удар древком, теперь полностью. Импульс удара заставил его согнуться в коленях, но колдун откинул меч подальше и приказал посоху смениться формой на утончённую, подтверждая в который раз Коттону в маге вора, что во всю пользуется украденным столичным грузом. Тахома выставил посох вперёд под непонятным для Коттона углом: наискосок, пята смотрит вверх, а драгоценный камень на навершии – вниз. То заставило рыцаря усмехнуться и безмолвно поглумиться над жалкими попытками защити…       — Эрст Бласт.       … ненавистный луч прошёл насквозь ногу Коттона и встретился с землёй. Его всего обдало жаром и внезапным потом от неимоверной боли растворившихся в пыль костей и сгоревших нервов. Левая нога ниже колена обмякла и не могла удержать вес тела, была готова сломаться пополам. Волны адского жара и застылого холода били по голове и ране. Хватка в мече ослабла и Коттон припал на колено в дрожи, смещая опору на здоровую ногу. Он оказался на одном уровне с врагом, на которого он ропотно глядел.       «Уёбок», — судорожно застыло в голове.       Обезвредив третьего врага, Тахома прыжком перекатился вглубь помещения, когда на него полетела новая очередь из водных болтов, два из которых улетели туда, где он был мгновение назад, а третий и четвёртый последовали по пути переката. Встав на ноги, его встретило два последних, которых он принял грудью и кое-как устоял, лишь бы снова не упасть на пол. Седрик в этом помог, схватив тело Тахомы ледяной, инородной хваткой водяного хлыста-щупальца. Оно сжимало всё сильней, не давая сделать ни единого вдоха, не давая сделать ни единого шага. Балахон душил жертву мерно и степенно, ввергая её в первобытный ужас от удушения, чтобы она старалась бестолковыми попытками выпутаться, а не сосредотачивалась дуэлью магией. Из последних парасил Тахома активировал барьер, ослабив ненадолго хватку, жадно глотнул воздух и рывком ринулся на неподвижного Седрика.       Хах, как ожидаемо.       Малые придатки из маны своего хозяина выползли из-под балахона и устремились к освободившимся конечностям. Одно, второе, третье, четвёртое, пятое – всё больше впивалось и обвивалось, остановив буйного маг-оппонента лишь перед самым носом у Седрика. Он скривился над ничтожными потугами и зарождающимся проблеском отчаяния в глазах, но отойти подальше от этой мерзости он не мог из-за поддержания концентрации. Попытался отодвинуть жертву – не получилось. Неудержимости тому не занимать, но Седрику хватило и этого. Маг в чёрном одеянии штучка не простая, и артефакты то, что надо. Руки, ноги связаны, для вложенных в артефактный посох заклинаний, как и для обычных, нужна вербальная команда, а воздух в лёгких всё кончается. Подарки сами в руки влезут.       Седрик выудил ещё один придаток, совсем тонкий и короткий, но достаточный, чтобы сжать горло всмятку. Тахома стал брыкаться, отводить голову всё назад, как вдруг врезал лбом прямо по переносице Седрика. Из носа хлынула кровь, последний вырост стал лишь тонюсеньким потоком воды, что расплескалась по полу, а концентрация на остальных хлыстах-щупальцах упала. Находясь в толще воды, Тахома с натугой срывал вязкие тентакли со сжатой в Посохе руки, что вновь сменил форму с грубым, будто необработанным, навершием и ткнул им во врага. Одежда в месте прикосновения зашипела в унисон шипению Седрика от боли. Полы ткани разъехались, являя полумраку нагое тело мага, что было испещрено углублениями, из которых начинались потусторонние щупальца. Магическая концентрация на них спала окончательно от разъедающего яда, освободив Освальда из пут, и это значило его победу в «дуэли». Тахома обрушил ряд ударов, ломая грудную клетку и внутренние органы всмятку, но, занеся Орудие в последнем ударе, он услышал посторонний шум. От последнего врага:       — Довольно, — глухо произнёс Клинстон.       Развеявшийся дым открыл взору опасения Освальда – поднесённый к горлу Сужа меч блестел между вкраплениями пыли. Клинстон уверенно стоял на двух ногах, игнорируя их серьёзные ранения, а по его лицу ничего нельзя было считать – оно было залито кровью, ноздри же были вовсе вырваны. Дымовая шашка сделала чуть больше, чем просто заволокло дымом, что несказанно обрадовало Освальда, несмотря на представленный отвратительный вид. Он опустил Посох на голову мага, разбив ту в ошмётья, и пошёл на последнего врага.       — Рыпнешься и они трупы, — Клинстон упёр меч в шею Сужа.       Освальд остановился.       В следующую секунду зарево ослепило всех находящихся. Не медля, Тахома выжал из себя все усилия для активации барьера на его максимальную мощность. Клинстона отшатнуло прочь, труп Седрика куклой улетел в угол, а руку, держащую Посох, выкинуло в сторону – барьер не пропустил навершие через себя. Остатков парасил хватило ненадолго и барьер спал так же неожиданно, как появился, ударяя по внутренним органам Тахомы своим возвращением. Его выворачивало, он был готов рухнуть без сил, но он пересилил слабость, медлительно занеся Орудие для удара.       Враг еле удержался на ногах, только вымуштрованные до автоматизма рефлексы не дали телу упасть. Крупная дрожь в конечностях и тяжёлое дыхание врага ложно давали надежду Тахоме, что запас сил у них обоих на исходе, но каждый последующий поставленный блок уменьшал шансы на победу. Клинстон даже с одной ногой в могиле представлялся серьёзным и опасным противником. На третий удар Тахома ощутил привкус железа у себя во рту, а по скуле прокатилась горячая капля – вот и последствия от быстрого и опасного использования всех парасил. Он мельком взглянул на Системные шкалы, что оказались почти на нуле. Маны недостаточного для использования, а духа – на один навык, самый дешёвый по затратам. «Укол» впечатлял наносимым ущербом, но его, как и любой другой замах, возможно заблокировать, отвести, банально промахнуться и по-иному нивелировать.       Удар должен стать финальным.       Несмотря на патовость борьбы, двое калеки не думали перейти к консенсусу, и то маг пытался неуклюже напереть, то рыцарь с трудом старался парировать, держа противника на расстоянии. Тахома в очередной раз убедился в ограниченных боевых возможностях Посоха, что, несмотря на превосходящую длину, не мог дотянуться до тела – всякий потуг блокировался и в ответ шёл простые оберхау и миттелхау, от которых он отбивался или уворачивался со всё большей натугой. Он уставал. Он ждал момента. Клинстон, в свою очередь, раскусил его резко обмелевший список «заклинаний», ограничившийся ближнем боем. А также то, что тот безрассудно тратил остатки сил. Посчитав, что маг достаточно истощился, рыцарь совершил удар плугом, чтобы завершить представление одним ударом.       Освальд дождался.       Он ждал колющего удара и, скрутив Посохом, будто тот был длинным мечом, надвигающееся лезвие, устремился выхватить оружие врага из хватки.       Не получилось.       Лёгкая паника пробежала по телу мага и плотно зажал лезвие плашмя между левым предплечьем и грудью. Казавшаяся гениальная мысль оборвалась характерным звуком рассечения ткани и ощущения бритвенного жжения на руке от движений меча. Заблокировать таким образом оружие невозможно и будь то единственное в потуге, то Тахома перечеркнул или, быть точнее, рассёк всякий шанс на свою победу. Чувствуя, как металл вгрызается в плоть, он бросил свободную руку к лицу противника и схватился за воткнутый в глазницу кинжал, чтобы в следующий момент во второй раз окатиться разрядами электричества и бьющих молний, которые раскинулись до локтя и… перекинулись в том числе и на Клинстона, пронзая высоким напряжением его голову и мозг. Прошла секунда, вторая, боль усиливалась по экспоненте и Освальду казалось, что рука вот-вот обуглится, а нервы сожгутся дотла; на четвертую секунду напряжение выбросило руку прочь от оружия, а сам Тахома отпрянул на два шага назад. Клинстон рухнул, а по подвалу разнёсся тонкий электрический запах подгорелого мяса. Покрытый же сажей кинжал развалился на составные части подле.       На еле сгибаемых ногах Освальд подошёл ближе к телу. Он не сомневался, что мозг повредился от проведённой лоботомии, но Системного оповещения о смерти не было. У этой окровавленной, обезображенной хуже, чем пленные, груды билось сердце. Рука у Тахомы не прерывающе ныла всё усиливающейся болью. Он напрягал каждый мускул и сухожилие, каждый участок конечности сопротивлялся и простое сжатие Посоха двумя руками требовали обескураживающе много сил попусту. Встав перед телом, он занёс острую пяту Орудия и пронзил сердце, продираясь сквозь слои ткани и ломая рёбра. Мелькнули оповещения в Системе.       Он повернулся на продолжительное копошение двух оставшихся в живых апофистов.       — Мордой в пол, — прохрипел он и похромал к ним.       Попытку отползти или ещё неизвестно какой потуг от Коттона он пресёк тупыми ударами по конечностям. Может, он их раздробил, может, просто показал тот же кнут, который держал Коттон над пленными Робертом и Анн, в посыл Тахома не особо вкладывался. Результат важней.       — Я сказал мордой в пол, бляди, — голову встающего Роуди он познакомил с каменным полом. На нём пошла кругом лужа алой крови.       Убедившись, что поползновений и опасностей от двоих больше нет, Тахома, наконец, обратился к своим. Во мраке от закрытых тучами луны он кое-как мог разглядеть их вид, от которого можно только ужаснуться, на что способна человеческая жестокость. Он невольно оглядел всё узкое помещение, трупы, следы боя, принимая это и на свой счёт.       Освальд развязывал их из пут словно в тумане, не помня ничего, кроме чуть ли не бредовых утешений «всё будет хорошо» и полную непоследовательность в действиях: то освободит от верёвок Роберта наполовину, оставив ноги; подбежит к Коттону и свяжет уже его ноги; то метнётся к Анн и в потёмках не поймёт узел; начнёт искать погасшую лампу, найдёт её осколки и вспомнит про отсутствующее с собой огниво; поднимется наверх, чтобы через мгновение приземлиться назад с сумкой с реагентами; ударит себя по лбу обожжённой рукой и сменит Посох на новооткрытую форму с магическим светом, схожим с теми лампами по дороге из комнаты призыва; снова ринется распутывать… Из этого состояния его вытянула Анн, что, мыча и шумно дыша, подала признаки жизни и вцепилась освободившейся рукой за воткнутый штопор. Спустя продолжительное вытаскивание он со хлюпающим плеском удалился из плоти. Бекю, игнорируя очнувшегося Освальда, отпинала прочь остаток верёвок и с крупной дрожью во всем теле и дыхании похромала к двум пока ещё живым апофистам.       — Анн! — крикнул в который раз Тахома. — Оставь их и не ходи сама, — старался он говорить ровным голосом. — Я перенесу вас наверх.       — Бфухышасче сеетсвуа, — булькающе ответила она.       — Что? — переместился он от Роберта к ней и схватил за плечи, когда та качнулась вперёд.       — Кхуширку, — громче сказала Бекю. «Глушилку», — догадался Освальд.       Он стоял около неё ещё некоторое время, придерживал её, размышлял. Нечто за не столь долгое и близкое знакомство подсказывало ему, что она не отступит и продолжит требовать устройство. Тахома вздохнул, но повиновался, достав из сумки требуемое. Едва Освальд протянул плоский диск, Бекю вырвала его из руки.       — Поофчь, — указала она трясущейся рукой на лестницу.       Женщина стояла спиной к Тахоме и он не мог узнать, куда она глядит и что намеревается.       — Я разберусь с ними, а вас двоих нужно подлатать. У вас переломы и остальное смертельное. Пошли наверх, — напирал он ровным голосом, но в речи всё равно проскальзывали ломания и нотки тревоги.       — Уведииво, — клинок оттолкнула мага барьеров, когда тот попытался уложить её на плечо.       — Послушай… её, — протянул отошедший от ошеломления Роберт позади.       Толчок Анн был лёгок, но Тахома ощутил силу, несмотря на долгую пытку и увечья. Сопротивляться, спорить, уговаривать ему претило, потому переключился на того, кто действительно нуждается в помощи и помощь примет. Повесив сумку через плечо, он подхватил тело Роберта, перекинув руку через второе плечо, надавил его ледяной рукой на кровящий бок и медленно двинулся с ним к лестнице.       «Пинты две-три потерял, — прикинул Освальд по времени. — Хотя бы торс в горячке, значит жив-живёхонький!.. Тащить хладный труп…»       Его передёрнуло.       — Не заходи, — уже более отчётливо произнесла Бекю напоследок, когда подвал погрузился во тьму с удаляющимся дуэтом.       Ступеньки давались тяжело, Суж волочил ногами как мог, но те плохо слушались. Проход был узок, отчего поднимались они диагонально по отношению к лестнице. По существу Освальд нёс Сужа, находясь на ступеньку ниже, придерживая того и толкая с каждым пройденным шагом всё выше. Под конец подъёма он переместился вровень с раненным. Лестничный пролёт, где находился спуск в подвал и подъём в некий кабинет, не изменился с его вторжения. Лицо Тахомы, как и прежде, исказилось в гримасе отвращения к живому мертвецу, что до сих пор подавал признаки жизни. Или не жизни. Их лежало двое, сбоку точно упокоенный до конца, и Тахома убедился по нескольку раз в его мёртвенности. Тот, что под ногами, был жив. До сих пор. Такое он видел впервые за года в охотничьем бизнесе и выуживания всякой крохи информации. Даже в сплетнях о восстающих нежитью людях никто не заикался, настолько это считалось сюром. Разбираться, что это такое лежит под ногами, он не собирался, хватало на сегодня откровений. Достаточно было того, что благодаря «живости» ожившего мертвеца и была брошена вторая дымовая шашка – позабыв о ревнивости Посоха, первый бросок вышел неудачным. Попытки же повторить трюк с якобы броском не от себя, но от трупа… зомби, потерпели фиаско и затерпели разряды молний. А с этим недохлым прокатило.       Ожившего мертвеца можно было счесть и за обыкновенный труп, видя его кондицию и пробитый череп, но лёгкое, почти незаметное покачивание груди говорило об обратном – сердце билось. И это пугало Освальда. Он пошёл прочь от него к жилым помещениям, пока ком в горле от содеянного выворачивал охотника наизнанку. Его до сих пор мутило и крутило от убийства людей. От того как он легко пошёл на это и как просто принял.       — Зря ты вернулся, — нарушил тишину Суж, — но спасибо.       — Ещё чего «зря», — натянуто усмехнулся в смешке Освальд. — Охотники своих не бросают… Не бросают.       Двигались побитые и раненные неспешно. Тахома хотел быть как можно дальше от всего произошедшего, желательно не в поместье, но усталость и еле ковыляющий Роберт вносили коррективы в мелочные хотелки. Лямка сумки предательски давила на грудь своей тяжестью, отчего он положил её в коридоре на пол. Дотащив себя и раненного до дальней комнаты казарм, он вогрузил Роберта на самую приемлемую из всех койку, после понёсся налегке по спальному помещению в поисках одеял, подушек, сухой одежды. Время было против него, промедление в критической ситуации приведёт к единственному исходу – смерти человека. Тахома опёрся о полку открытого шкафа. Заболело в груди ноющей, протяжной болью и стало трудно вдыхать. Нет, не до него сейчас. Кинув постельное на соседнюю койку, он рывками снимал мокрую одежду с пленного. Беглый осмотр не выявил переломов таза, дополнительных отверстий или утолщений на теле от внутренних кровотечений. Голова в запёкшейся крови, но шишек или струйки жидкости нет, а малое содействие от Роберта говорило о нахождении в сознании, что заставило подуспокоить нервы Тахомы.       «Только бок. Только перевязать, только зашить и в-сё бу-дет хо-ро-шо. В-сё и-спра-влю», — не переставая накручивать себя мантрой, иномирец быстро обтёр торс раненного от влаги и напялил новое бельё. Положил подушку под голову, накрыл двумя одеялами и широким шагом ринулся к оставленной сумке. Как только он завернул за угол от порога, оступился и, если мог, то выронил бы Посох. В груди отдалось окатывающим огнём, когда он споткнулся здоровой ногой, напоминая о последних днях на Земле. Маг барьеров согнулся пополам. В лопатку, в руку, вниз вдоль по спине прокатывались жгучие волны. Пробыл он так, держась за сердце, долго. Поверхностно и редко дышал, пока голова разрывалась ударами колоколов из-за кровотока. А время текло, утекало. Нужно идти. Нужно дойти до сумки. Там есть… что есть? Нет там ничего мгновенно исцеляющего. Не видеоигра это, и игровые элементы с условностями тут лишь самообман да попытка навесить знакомые паттерны на неизвестность. А хотелось именно этого, чтобы всё хорошее случилось сразу же. Чтобы не ему решать всё это.       Он сделал шаркающий шаг вперёд. Раненная нога припомнила о себе – адреналин, норадреналин и ещё ворох гормонов прекратили своё действие, и давно. Давно всё окружающее напоминало о тяжести груза, который величаво называют «ответственностью». От пафоса и высокопарности хотелось блевать, но сути не отменяло – поплатился Тахома всей «ответственностью» за свои действия, так и близким досталось. «Близким». И в его «ответственности» исправить. Помочь и не допустить рокового. Он сделал второй шаг, уже увереннее.       Опираясь за стену, он доковылял до сумки. Из подвала послышались утробные, пронзающие нутро звуки. Припоминая нежить, в голове щёлкнуло и он, придерживаясь за стену, направился вперёд по коридору. Перед лестницей его снова встретили два лежащих тела на тех же местах, а подвал… он был покрыт тьмой. Осязаемой, плотной, зловещей и… отталкивающей. Утробные завывания, перешедшие в отчётливый двойной крик, исходили прямо из неё, и от каждого звука кровь стыла в венах. Освальд беспокоился за Бекю – не чувствуй он себя виноватым, не прояви слабину, будь он более напористым, Анн не была бы в окружении двух обезвреженных, но всё же врагов. Он колебался. Колебался из-за неестественной тьмы, от которой нутро изворачивалась в узле, колебался из-за сказанных слов Анн и уверенности Роберта, колебался из-за Статуса Анн, который никак не изменялся, а также из-за… знакомой, как бы ни нравилось ему это словечко, «ауры», витающей вокруг. Нотки похожей ауры, которой она пыталась захомутать его на переправе. Тьма, чем бы она ни была, исходила от женщины, не от мага воды, двух увальней или мертвецов. Тахома покосился на последних и прерывисто выпустил воздух из лёгких. Всадив пяту в сердце, он развернулся прочь, а в поле зрения выскочила плашка о получении целого нуля опыта.       До кушетки Роберта, стоящей ровно посередине комнаты, он чуть ли не допрыгал из-за раненной ноги. Перевязка дознавателя не заняла долго времени, Освальд потратил дольше на перебирании содержимого сумки впотьмах. Фонаря нормального он так и не нашёл, а полученная форма из скормленного Посоху люминесцентной жидкости тратила дух, который на нуле, теперь полном. В одном из карманов сумки он отыскал ячейку из некоторых лекарств, которые Роберт мигом проглотил, жадно глотая воду из фляги. С его же рубленных пояснений то была комбинация из малого анальгетика, жаропонижающего и противовоспалительного – распространённая среди широких масс аптечка первой помощи. Зашивать колотую рану охотник остерегался. Перво-наперво он не знал как – это не входило в курсы первой помощи, которые он проходил, а в темноте и не в стерильном здании он не стал, даже если бы умел. Потому сидел полулёжа на кушетке рядом, стараясь не двигаться и не скрипеть досками под собой, потому что Суж спал поверхностным сном. Его состояние и отдых важнее. Сам Освальд также погружался в дремоту под ярким лучом луны, но усилием воли держался в сознании. Они остаются на вражеской территории, пускай врагов так таковых больше нет, но опасности следует и от случайного падальщика, забредшего на трапезу, потому нужно бдеть.       Он лукавил себе про волю: сверхъестественные завывания куда как лучше пронзали сквозь сон, держали в сознании и не отпускали ни на одно мгновение. В одно такое иномирца осенило, что крики долетают через активированное звукоизоляционное устройство – какая амплитуда была в подвале за пузырём он не хотел представлять.       «Поделом им… наверное».       Спустя длительное ожидание всё резко утихло настолько, что Тахома не сразу понял этого. Послышались тихие приближающиеся шаги. Герой вскочил и навёл Орудие в проём.       — И тебя рада видеть, — в своём хамоватом тоне поздоровалась Анн, отведя навершие Посоха рукоятями пачки мечей.       Ему только и оставалось дивиться на поздоровевшую женщину в оборванном окровавленном тряпье. Да, лицо осунулось, копны волос свились в многоквартирное гнездо, от тела исходил запашок пота и не только, да и весь вид и близко не был схож с тем, какой представилась в первый раз во дворце, но ходит вполне естественно, ран и переломов он не заметил, ногти на руке отросли, да и говорит она нормально. Полуголая только и в ботинке одном.       — Он как? — продолжила Бекю, положив мечи на ближайшую койку.       — Спит, — сказал самое очевидное Освальд. — Раны обработал, лекарства, какие нашёл и признал, дал, бок перевязал. Ты сама как себя чувствуешь?       — Зашил? — проигнорировала она вопрос.       — Нет. Не умею.       — Ясно, — она подошла к сумке. — Многого ты понавытаскивал, — не снижая голос, комментировала увиденное. — Из левого кармана ничего не брал?       — Один флакон до того как пришёл… к вам, — ответил тот, — для формы Посоха.       — И сколько приобрёл?       — Взял всего по одному экземпляру, если было в достатке. Пять штук сейчас получил, три полезные. Возможно другие откроются с повышени…       — Угу, понятно, — прервала она и вытащила флакон по-необычному: зажатым между указательным и средним пальцем.       — Сколько на поверхности убил? — невозмутимо продолжила та.       — Эм-м… троих.       — … Ясно, — медленно кивнула она головой.       Бекю залпом выпила содержимое и направилась в коридор. Ей перегородил дорогу Освальд:       — Постой.       Бекю послушалась и подняла взгляд к нему – он был выше неё на полголовы, так в довесок шла ещё и подошва. Иномирец мягко положил руку на её плечо.       — Ответь, ты сама-то как себя чувствуешь? Я, кхм, чёрт, беспокоюсь я за вас двоих! Что эти сделали и… вообще всё вот это вот, — вновь он начал лепетать. — Стыдно мне. По моей ви…       — Пока не начал, ротик позакрывай, — затараторила Бекю. — Разговорчик важный, а внемлющий собеседник занят немного другим. Помиранием. Со мной ты вряд ли чего-то добьёшься. Похеришь скорее. Клинок я, прямая и острая. Не для такого меня ковали.       Продлилась пауза, пустующая и неуместная.       — Отвечаю на вопрос. Паршиво себя чувствую, — убрала Анн локон за ухо, не отводя взгляд. — Лучше бы убили в бойне. Ритуал не стоило проводить в моём состоянии… но отыгралась их же картой. И тело до рабочего состояния подлатали, — она жестом провела по себе в показе результата. — Сейчас его, — кивнула она вбок, — и тебя латать надо.       Бекю вытянула положенную руку Освальда к окну на другом конце комнаты.       — Ожог, серьёзный. — Она легонько надавила тыльной стороной ладони на грудь охотника, отчего он поморщился: — минимум ушиб ребра. Зная твою природу, может оказаться трещина или перелом. С Ирмы ещё свалился. — Бекю посмотрела в сторону, быстро пробежавшись глазами: — и Статусные показатели критические. Будь обычным пареньком, помер бы на нуле маны. Он бы точно откис, — кивнула она вновь на Сужа. — Время геройствовать шашкой наголо закончилось, наступила пора нас всех нянчить. Будешь ассистировать мне на зашивании. Подготовь всё. Там, иглы, нитки шёлковые, спирт, всё такое. А сейчас дай пройти.       Не дожидаясь ответа, женщина проскользнула в коридор и за ней потянулся лоскут штанины. Как только боль в груди отошла, Освальд проследовал тоже.       — Ан-н… — фраза застряла в горле.       — Приобрети чувство такта, — с мелочным раздражением в голосе повернулась та в соседнем проёме, показывая Герою голое тело выше торса. — У тебя доспех восстановится, а мне сиськи прикрыть хочется целым куском ткани.       — Кхм, прости, — покосился он на пол, где валялась тут и там брошенная одежда. И ботинок. — Не буду мешать.       — Если в тебе такая прыть, — провела она взглядом по раненной ноге Освальда, — приведи Минтту. — Анн скрестила руки и опёрлась о косяк двери. — Она же не погибла?       — Конечно нет, — посмотрел он на собеседницу.       — Ну вот и отлично, — она не стеснялась своего вида. — Походное пальто принесёшь, так не застужу себе ещё и задницу.       После секундной запинки Тахома пошёл на улицу. Проходя мимо Анн, та, не сдвигаясь с места, окликнула:       — Возвращайся в норму.       Ответом послужило молчаливое непонимание. Охотник посмотрел на слишком разговорчивую женщину, цепляя на голом торсе побои и места сращения переломов, которые не исчезли после «ритуала», чем бы он ни был, а также на… на заковыристую узорчатую татуировку, что широкой волной проявлялась на всей спине и руках, не доходя до шеи. В следующую секунду татуировка широкой волной же исчезла, будто той и не было. Он припомнил, что весь её гардероб строгий и закрытый.       — В норму, когда ты язвишь, отпускаешь шуточки и тупые каламбуры, — пояснила та. — Когда бодр и жив. Забота и внимание – это мило, но побереги это для суженой. Нужен третий участник, прежний и нерохлящий. Глядеть на твою кислую мину, будто оплакивать нас собрался, мне претит. А сейчас так вовсе чуть ли расплачешься, — повернулась Анн на сто восемьдесят. — Уж прости, формами жизнь не одарила. Не доярка рожала.       Татуировка вновь прошлась волной – она была набита и спереди.       — Как скажешь, — более обыденно ответил Освальд. Не ложно ровным голосом без интонации, но своим обычным. — Схожу за вещами.       Он пошёл дальше по коридору, а Бекю нырнула в комнату.       «Сиськи зачёт».       — Нужен свет, — затребовал женский голос.       — Люкс, — Посох легонько стукнулся об пол.       Мягкое белое свечение окутало ближайшие предметы, а клинок вынырнула из недр алхимической сумки посмотреть на новинку.       — Ближе, — она нагло схватилась за Посох и увела к сумке. — Затраты какие?       — Небольшие. Не боись, на операционной кровати не грохнусь в обморок.       Тахома глядел, как Анн, одетая в женскую рубашку и мешковатые штаны, делала последние приготовления, доставала смеси неизвестных целебных трав и другой медицинской растительности, смачивала руки дурно пахнущим спиртом. Бутылёк с последним она протянула охотнику.       — Нужно было две сумки брать, в этой, «ядовитой», самый минимум лечебного, — цыкнула та языком. — Будешь плошку держать и на подхвате быть, — поднялась голова с туго затянутыми волосами. — Скопилось у него много дряни.       Очищение раны и «операция» прошли безмолвно, только стоны Роберта нарушали ночную тишину да редкие указания Анн подать требуемое. Воспалённая рана уменьшилась на треть после выцеживания скопивших сгустков почерневшей крови и жидкого желтоватого гноя, чем заполнили ёмкость на половину. В неё же угодили свёртки бинтов, которыми клинок прочищала рану изнутри.       — Шов такой себе, — брякнула она медицинскими ножницами, покончив с перевязкой. — На пару дней хватит. До кишок не добрались, насчёт селезёнки не уверена. Специально до конца не лезла, могла расширить рану. Если поцарапали и инфекция доберётся до органа, то тут и городской врач руки разведёт.       — А магия, заклинания какие-нибудь? — неуверенно спросил Освальд. — Ими залечить можно? Или ритуал?..       — Моё состояние не самоцель ритуала, — отрезала Бекю. — И лучше тебе замолкнуть и не возвращаться к нему.       Освальд закатил глаза, но одобрительно покивал.       — Магией можно ускорить заживление, — сменила она тон. — И нагноение, и инфицирование, и истощение это тоже ускорит. Заклинание – бездумный инструмент, для пользования свой ум нужен.       — Вы и так сделали достаточно, — тихо произнёс Суж. — Спасибо вам за всё, — с закрытыми глазами он перевернулся на здоровый бок и заснул.       Его стойкость в некоторой степени восхитила охотника.       — Теперь ты, — не снижая голос, Бекю вытянула руку вперёд к Освальду. — Раздевайся.       — Да я сам порезы перевяжу, успокойся.       — Раздевай доспех или разрежу его надвое, — прокрутила она ножницами. — Всё равно он восстановится.       — Чёт такую бурду я не замечал в плашке, — выгнул Освальд бровь.       — От мощи Уровня зависит, — пояснила она с напором. — Мелкашки и среднеуровневые не углядят и половину. И приблуд с чарами «Оценки» с собой не захватили. С покровом, как на тебе, и без них ясно: на всех таких встроены чары «Самовосстановления», — она подошла босыми ногами вплотную, направив ножницы на ткань.       С недовольном лицом Освальд отвёл ножницы в сторону и, со словами: «ладно-ладно», с трудом снял верхнюю половину «Второй кожи», что прилипала как резина или латекс к «первой» коже.       — Зарядил он водичкой знатно, — оценила Анн обширные бордово-бурые гематомы. — Ушиб здесь, перелом тут. — Она ощупала два утолщения на животе: — без внутренних кровотечений. Насколько больно?       — Да пиздец как больно, — прямолинейно сказал Тахома, а прежний стоический образ разрушился мелкой дрожью.       — Ну, то видно, — покивала та. — Не перевязать толком. Разве что компрессы на ночь как вариант, хм, лечения. Тебе тоже остаётся монетку тихеи подкидывать, чтобы чахотку и лихорадку лёгких не подхватить. Что с ушами?       — От барьера вдарило, — нехотя пробубнил иномирец, соскабливая застывшую кровь с мочки. — Нормально всё.       — С Посохом быстро сможешь освоить магический слух, когда оглохнешь.       — Ох, спасибо за заботу и внимание, — беззлобно прошипел Звёздный Герой.       — Зря не озаботился собой, — она перевела внимание на его руки, — если царапка неприятная, но терпимая, то сильную руку лечить вовсе нечем.       Дальнейшая первая помощь прошла без разговоров. Глубокий разрез на ноге был зашит тройным швом, лишь бы не разошёлся. С порезами на руке и торсе от меча Клинстона было проще. Вторая же рука пострадала больше всех – подвижность от кисти до кончиков пальцев упала, а чувствительность на кончиках пальцев пропала вовсе. Ожоги выглядели удручающе, а замечание об отсутствии боли заставило клинка переспросить – «не было сильной боли». То значило, что нервы не спалились к чертям, а степень ожога не была выше третьей в самых повреждённых местах. Наложив компрессы и повязки, Тахома сам не заметил, как провалился в беспробудный сон, известив Анн постфактум об очереди дозорничества. Ей оставалось лишь побраниться – тут все валились с ног от истощения.       Даже Свен.