Часть 5. "Семья"

Дом, в котором сейчас жила Окава Норико, стоял на окраине города, среди старых жилых кварталов, где многоэтажки из серого бетона были как ряды унылых зубов. Всё здесь было пропитано атмосферой равнодушия — фасады облуплены, балконы захламлены, а по вечерам район заливался тусклым жёлтым светом фонарей, под которыми подростки курили, а взрослые просто проходили мимо, стараясь ни с кем не встречаться глазами. Нынешняя приёмная семья Окавы — супруги Танигучи, — были из тех людей, чья мораль определялась исключительно выгодой. Беспричудный подросток? Это были деньги. Государственное пособие. Субсидии. Плюс баллы в каком-то там рейтинге гражданской активности. Всё это означало: кормить, одевать, делать вид, что «да, конечно, семья, мы заботимся», — но не более. Никаких разговоров. Никаких вопросов. Только деньги, тишина и границы. Когда Окава впервые вошла в этот дом — с потёртым рюкзаком за плечами и взглядом, уткнувшимся в пол, — её встретило молчание. Ей быстро показала ей комнату, сухо бросив: — Здесь. Ванная в конце коридора. Никаких гостей. Шуметь не надо. Её "отец" даже не вышел из комнаты, посмотреть на неё. Только щелчок пульта с другого конца квартиры да тихое Но, это была одна из лучших встреч в её жизни. Ей не интересуются, идеально. Потому что это значило — они не будут лезть. Они не интересовались, значит, не задавали вопросов. А значит, у неё будет хоть какое-то, но пространство. А синяки с которыми от них она познакомилась чуть позже — что ж, она переживала и худшее. — Ты опять крошки оставила на столе, — Норико стояла в дверях кухни с тряпкой в руке. Голос ровный, почти усталый. — Сколько можно повторять? Окава молча встала и начала вытирать. Ни оправданий, ни слов. Она знала — слова не нужны. Иначе может прилететь. Даже если сделала всё правильно. — У нас не помойка, ты поняла? — уже жёстче, раздражённее. Она кивнула. — Вали к себе и чтоб до утра не слышно. Таких сцен было много. Иногда — просто крик. Иногда — щелчок ладони по щеке. Иногда — кулак в рёбра, если день у Танигучи-сан не задался. Только не огрызаться. Не попадаться на глаза. Не шуметь. Не лезть. Окава привыкла к боли. Она не жаловалась. Её тело — уже давно хроника выживания, гибкая, быстрая, с растяжкой, полученной из боли и дисциплины. Сломанная рука? Заживает через время. Синяки? Длинные рукава и штаны в общественных местах, чтобы не вызывали соцработников. А если вызывают, что на минуточку было лишь 2 раза — она знает, что говорить. Научилась за десятки домов. «Упала со стремянки». «Поскользнулась в ванной». «Сама виновата. Всё хорошо». Ну ее все устраивало, на что тут жаловаться. Потому что лучше нейтральное зло, чем новое, непредсказуемое. И, как ни странно, Окава считала их не худшими. По крайней мере, они не изображали фальшивую заботу. Не обнимали с натянутыми улыбками. Не пытались «воспитывать» через истерики. Они просто игнорировали. Существовали параллельно. А она — просто была тенью. Появляться в кухне, когда никто не видит. Мыть за собой. Не оставлять следов. Возвращаться поздно, но бесшумно. Закрывать за собой дверь в свою маленькую комнату с матрасом на полу, письменным столом и шкафом. Здесь было безопасно. В своём смысле. Дом, откуда её не выгонят. Где не скажут: «Ты нам не нужна». Где не бросят обратно в систему. Это был один из лучших домов. Из более чем сорока в которых она побывала. Она сказала бы, что это место середина десятки лучших. Без привязанностей. Без лиц. Просто место. Укрытие. В этом доме — в доме Танигучи — у неё даже есть деньги. Настоящие. Немного, но дают. На руки. Раз в неделю. — На, не трать на фигню, — бурчит Танигучи, не глядя, бросая ей через стол мятые купюры. — Ещё скажешь спасибо, что тебе, паразиту, карманные дают. Она тихо благодарит. Спокойно. Смотрит на его лицо, морщины, раздражение в уголках губ. И всё же… она получает деньги. Не ворует монетки у других детей. Не тырит сдачу у продавцов, когда те отвлечены. Не притворяется, что ей просто очень нужно в туалет, лишь бы не платить за проезд в автобусе. Она может купить себе булочку. Кофе. Или пластырь. Или батарейки для фонарика. Когда ей впервые их дали, она конечно же сразу взяла, но добрые пару часов сидела у себя в комнате в ступоре Иногда ей казалось, что больше ей и не надо. Просто место. Просто тишина. Прошлые дома Окавы Норико были как главы плохо написанной книги: каждая начиналась с робкой надежды, пахла чужими стенами, чужими голосами, чужими правилами — и заканчивалась слишком быстро. Некоторые длились месяцами, другие — неделю, один закончился через девять дней. И все оставляли след. Даже если она старалась убедить себя, что нет. Были семьи, которые притворялись добрыми. Их дома пахли сладкой выпечкой и звучали приветственными фразами вроде: — Мы теперь твои родители, Норико-чан. Тут ты в безопасности. Они дарили ей мягкие игрушки, улыбались, ставили фотографии на полку, на которых она чувствовала себя призраком рядом с их биологическими детьми. Это были дома масок — красивых и тёплых, но с гнилью под коврами. Потом — наказания за проступки, которых она не совершала. Наказания вежливые, почти ласковые: — Сегодня без ужина, тебе нужно подумать над своим поведением. — Ты опять воровала внимание у Юты. Ты не можешь так делать. Нам с тобой надо будет поговорить. Когда она пыталась высказать свою точку зрения или же возразить, её называли неблагодарной. Когда молчала — холодной и отстранённой. В конце концов, от неё избавлялись, объясняя в службе опеки, что «она не вписалась в семью». Что «она не умеет доверять». Что «у неё странные взгляды на мир». Что она «какая-то не такая». Потом были дома страха. Где пахло сигаретами и затхлостью. Где взрослые смотрели сквозь неё, но руки их всегда были слишком близко. Где двери не закрывались изнутри, а еда — не стояла в холодильнике больше суток. — Сука, из-за тебя соцслужбы звонят, — шептал мужчина с пивом в руке, прижав её к стене. — Не вздумай жаловаться. В таких домах она спала в обуви и одежде. Держала под подушкой ножницы. Не ела по два дня. Научилась быть невидимой. Другие дома были переполнены детьми, как приюты под видом «семейной опеки». Там было шумно, грязно и холодно. Один плед на двоих. Один воспитатель на семерых. Там были дети, которые сразу понимали, что она — одиночка, не из «их». Они били, смеялись, прятали её вещи. — Тебя опять выкинут, — говорили они. — Все такие, как ты, воняют одиночеством. И они были правы. Были дома тихого равнодушия, где на неё просто не обращали внимания. Она могла неделями не слышать, как её зовут. Не получать завтраков. Не знать, как зовут тех, кто с ней живёт. Их имена — пустой шум. Они подписывали бумаги, получали деньги, включали телевизор и жили так, будто её не существовало. Это были самые… терпимые дома. Иногда попадались дома с больными детьми, где Окава была «контрастной куклой». Не своей, но не мешающей. Иногда — с религиозными фанатиками, которые молились над ней, как над сломанной куклой из-за отсутствия причуды, «изгоняя тьму». Один мужчина говорил, что её синие глаза — «знак проклятия». В одном доме её пытались переименовать. Настояли, чтобы она откликалась на другое имя — более «женственное», «мягкое». Она не подчинялась. "Домом" это перестало быть через две недели. Её не били в каждом доме, но в каждом — делали немножко меньше человека. Кто-то словом, кто-то молчанием. Где-то ей навязывали одежду. Где-то — «правильные» мысли. Где-то — забирали личные вещи. Где-то — просто ломали взглядом. И каждый раз, когда её «переводили», в машине рядом с соцработником, она держала рюкзак как щит. И думала только об одном: как не дать новому месту разрушить то, что у неё осталось. Маленькое, упрямое, холодное Я внутри неё. Теперь, спустя годы, когда она лежит на матрасе в своей комнате и слушает, как мисс Танигучи орёт на мужа из-за проигранных денег, она думает о том, что это весьма комфортное место. Вот за это — она даже готова поблагодарить их. Мысленно. Без слов.