Ст. 21 Конституции

Зал суда был туманным от напряжения, тяжело сгущавшимися после всего, что произошло. Но теперь Хаин сидела не у стойки прокурора. Теперь она была в другой роли — пострадавшая, сидящая перед тем, кто когда-то был настолько уверен в своей безнаказанности, что считал, что может управлять всем вокруг. Судья Юн Ин Хо, сидящий за решеткой, был теперь тем, кого обвиняли, тем, кто не смог скрыться. Хаин сидела неподвижно, её взгляд остался холодным, но её внезапное внутреннее чувство справедливости было полным. Судья, который был когда-то на пьедестале власти, теперь был в клетке, и хотя он ещё пытался оправдаться, его слова не имели никакого веса. Адвокат судьи что-то говорил, пытаясь вырвать его из-под всей этой сети обвинений, но Хаин знала, что теперь это бесполезно. Он был загнан в угол, а его деньги, на которые он рассчитывал, уже не помогали. Стены суда не были для него такими же крепкими, как его связи. Записи на экране показывали все. Момент, когда Юри, его верная подруга и любовница, шла по коридору в комнатку, где комиссара толкнули с балкона. Плёночные кадры из камер наблюдения запечатлели не всё, но этого было достаточно для присвоения вины. Но это было только начало. Следующей шла запись с диктофона, который Хаин украла, спрятав в кармане. Это был её голос. И голос судьи. Это было признание, от которого он не мог отречься. Хаин не смотрела. Она уже знала, что будет дальше. Всё разворачивалось как предсказание. Она не чувствовала облегчения, но все эти события имели смысл теперь. Она не слушала речи, не принимала эти доказательства. Она знала, что они все приведут к одному результату. Всё это уже стало историей. Вместо того чтобы снова впитывать эту череду доказательств, Хаин подняла взгляд и оглядела зал. Где-то вдали стоял её наставник — старший прокурор. Он смотрел на происходящее с недовольно сморщенными бровями, будто осуждал все, что показывали на экране. Он поймал взгляд Хаин, тут же чуть смягчился и просто кивнул, без слов дав понять, что гордится ей. Внутри все сжалось, но затем успокоилось. Она посмотрела вверх, на всех, но её взгляд вскоре снова остановился на одном человеке. Суёль сидел немного поодаль, не отходя от своей роли, но, как только её глаза нашли его, он сразу поменялся. В его взгляде мелькнула улыбка — тёплая, искренняя. Он смотрел на неё, словно спрашивая, как она себя чувствует. Он был серьёзным, но в его глазах была та уверенность, которую она так часто замечала. Хаин ответила ему своей лёгкой улыбкой, такой же тёплой, такой же уверенной, как и его. Это был момент, когда всё стало на свои места. Справедливость, наконец, была восстановлена. И хотя этот процесс был долгим и мучительным, и хотя впереди было ещё много работы, она чувствовала, что этот момент был заслуженным. Она не нуждалась в словах. В её сердце было ясное понимание, что всё, чего она добилась, было справедливо. И эта улыбка, обмен взглядами, был её тихой благодарностью. Её победой. И, кажется, в этот миг всё поменялось. Или..?

***

Тем же вечером. Клуб назывался «Veritas» — латинское слово, которое означало «истина». Иронично, учитывая, сколько лжи, фальши и лицемерия собиралось под его кровлей каждый вечер. Он был спрятан за неприметной чёрной дверью в переулке без вывесок. Только те, кто знал — знали. Те, кто имел власть, деньги или и то и другое. Внутри же — другой мир. Потолки были высокими, как в старых театрах. Из них свисали медные светильники, отбрасывая тёплый, почти магический свет на сверкающие столы и тела, утопленные в полумраке. Чёрный мрамор, кожа, стекло. Музыка не гремела — она текла, как яд, через кости, через вены. Бас бил в грудь, в ритме чужих сердец. А воздух был густой — с привкусом дорогого алкоголя, духов и циничной власти. По залу скользили тени: прокуроры, адвокаты, политики, чиновники и их подружки. Платья струились, галстуки ослаблялись, а глаза искали выгоду и слабость. Здесь никто не танцевал, как простолюдины — они двигались, как охотники. Ловко, со вкусом. И всё — ради победы. На балконе в VIP-зоне сидела она — Но Хаин, в кресле с бархатной обивкой, как будто восседая на троне. Позолоченный свет играл на её скулах, а в бокале отражались огни, похожие на пламя. Она смотрела вниз на танцпол, на мир, который всё ещё не знал, что следующую игру начнёт она. И пусть весь клуб звучал как праздник победителей — но именно в этот вечер победа имела имя. Но. Хаин. Хаин нечасто позволяла себе такое. Но после оглушительного успеха в суде, после аплодисментов прессы и внутреннего признания, она позволила себе расслабиться. Однажды — не всегда. Тем более, они сами потащили её сюда. Старые лица, с которыми она бок о бок когда-то начинала. Кто-то стал прокурором округа, кто-то поднимался за счёт дел, в которых и капли правды не было. Но она знала их — знала, что за лощёными манерами и приторной вежливостью скрываются те самые «крысы», как она их про себя называла. И всё равно пошла. — Прокурор Но, ну что, теперь вы — настоящая звезда! — воскликнул кто-то, хлопая её по плечу. — Каково это — повергнуть самого судью? — добавил другой, подливая ей в бокал что-то крепкое, сладкое и обжигающее. Она смеялась. Мягко. Искренне. На удивление искренне. В этот миг ей действительно было весело. Она была среди «своих», пусть и не тех, кому доверила бы даже шнурки завязать. Музыка гремела, свет мигал. Она слегка покачивалась на каблуках, голова чуть кружилась — то ли от выпивки, то ли от резкого контраста с прошлыми неделями. Хаин села на высокий барный стул, закинув ногу на ногу. Глянцевая помада, высокий хвост, бокал в руке. Свет неоновыми пятнами плыл по её лицу, отражаясь в тонкой золотой цепочке у горла. Она пила медленно, лениво, позволяя крепкому алкоголю слегка жечь изнутри. Было жарко. Было шумно. И — как ни странно — было приятно. После суда она стала героиней. И позволила себе чуточку власти. Чуточку пафоса. — Ну конечно, — кивала она прокурору Киму, который с третьей попытки пытался намёками выпросить у неё номер. — Если бы не я, он бы и дальше сидел в мантии. — Вы не представляете, как я завидую, — вздохнул кто-то слева, подливая ей в бокал ледяной виски. — Да уж, не каждый день прокуроры топят судей, — подхватила девушка в коротком топе с прокурорским жетоном на шее. — Я просто делаю свою работу, — сказала Хаин с театральной скромностью и хищной улыбкой, сделав глоток. На ней был узкий костюм с глубоким вырезом — не официальный, но дерзкий, вызывающий. Она знала, как выглядит. Она знала, чего стоит. И позволяла себе флирт — ленивый, без обязательств, без настоящего интереса. Только игра. Только власть. Мужчины в этом клубе смотрели на неё с осторожным восхищением — как на красивую проблему, к которой лучше не прикасаться. — Скажи честно, Но Хаин… — прокурор Хан подался ближе, — …ты ведь знала, что они слушают. Ты хотела, чтобы они слышали. — Конечно, — усмехнулась она, закинув голову. — Я никогда не играю в молчанку. Я предпочитаю, чтобы мои враги слышали, как я выигрываю. Смех за столиком. Кто-то аплодировал. Кто-то уже в четвёртый раз пытался сделать селфи рядом с ней, пока она смотрела поверх бокала на зал — с лёгкой усталостью и отчуждением. Всё казалось под контролем. Но вдалеке, где-то в самой темной части клуба, кто-то всё ещё не смеялся. Не пил. Не хлопал. Лишь наблюдал. Тихо. Внимательно. А прокурор Но в этот вечер позволяла себе всё. И пока музыка грохотала, и подлизы из прокуратуры кружились вокруг, она даже не догадывалась, что открыла дверь в нечто гораздо более опасное, чем старые дела. Пока она смеялась, кто-то в зале уже перестал. Пока она пила, кто-то другой передавал сигнал. Пока она жила — кто-то уже строил план. Но она пока не знала. Пока просто веселилась. Наслаждалась. Пока могла.

***

Утро было необычайно тёплым. Солнечные лучи, мягкие и обволакивающие, проникали сквозь лёгкие шторы и касались её лица, щекоча кожу. Но Хаин проснулась медленно, с приятной тяжестью в голове — последствием бурной ночи. Всё внутри было сонным, ленивым, но не неприятным. Напротив — она чувствовала себя почти счастливой. Белоснежное постельное белье, прохладное и чистое, напоминало о роскошном отеле, хотя что-то казалось… другим. На ней все ещё был комбинезон, цепочка блестела на шее, тяжелые серьги давили в ушах. И все равно ей было хорошо. Она перевернулась на бок с мечтательной улыбкой и тут же — замерла. Прямо перед её лицом — другое лицо. Спящее. Спокойное. Суёль. Сонный, растрёпанный, дышащий медленно и мирно. Он выглядел чертовски спокойно, как будто его присутствие здесь — норма. Как будто он должен был быть рядом. — АААААА!!! — выкрикнула она, отпрыгивая и мгновенно сбрасывая с себя одеяло. — АААААА?! — с испуганным вскриком вторил он, распахивая глаза и подскакивая на месте. Следующее, что произошло — оба одновременно отползли назад в разные стороны, с громким звуком рухнув на пол по обе стороны кровати. В воздухе закружилась подушка, которую Хаин мгновенно схватила и метнула в него: — Что ты делаешь в моей кровати, извращенец?! Суёль, всё ещё растрёпанный и пытающийся сориентироваться, с раздражённой гримасой отмахнулся от подушки и огрызнулся: — В твоей?! Это моя кровать! И моя квартира! Они одновременно уставились друг на друга. Наступила короткая, напряжённая пауза. Потом оба начали оглядываться по сторонам — и правда, интерьер… мужской. Простой, минималистичный. Хаин сжала губы в тонкую линию. Суёль потер висок. Хаин моргнула, всё ещё сидя на полу. Простые стены, стопка досье на столе, рубашка, перекинутая через спинку кресла. Мужская рубашка. — …Чёрт, — выдохнула она, осознавая. — Это и правда твоя квартира. Она медленно встала, поправляя сбившееся на плечах одеяло, будто плащ, и села на край кровати. Память отказывалась подчиняться: вечер, клуб, громкий смех, вспышки света… а вот потом — пусто. — Ты что-нибудь помнишь? — спросила она, прищурившись. — Я? — фыркнул Суёль. — Я пришёл домой, лёг спать один, а проснулся с прокурором в постели. — Ну уж извини, — фыркнула она. Секунду спустя Хаин сжала пальцами переносицу, вздохнув: — Кажется, я просто перебрала и вызвала такси на… твой адрес. — …Потому что не помнишь свой? — Потому что я ещё не выучила адрес своей новой квартиры, — парировала она. — А твой код помнила. Ты же помнишь, я тут ночевала один раз? Точнее была вынуждена. Суёль закатил глаза. — Ну конечно, великая прокурор Но, потерявшая память в три ночи. — Не забывай, кто заставил судью Юна рыдать в суде, — усмехнулась Хаин. — Да-да, только это не спасет от похмелья, — бросил он, вставая и лениво уходя на кухню. Хаин проводила его взглядом. Она всё ещё не могла вспомнить, как оказалась здесь. Но как ни странно… ей было не неловко. Скорее, наоборот. Уютно. — Сделаешь мне кофе? — крикнула она ему вдогонку. — Только если пообещаешь выучить свой адрес, — ответил он из-за дверного проёма. — Я не хочу просыпаться от криков женщины в своей постели. Прозвучало двусмысленно, и Хаин позволила себе тихо усмехнуться. Внезапно ей стало тревожно. В голове возник только один вопрос. Хаин зарылась лицом в ладони и громко простонала: — Скажи мне прямо… ничего же не было, да? Ну пожалуйста, скажи, что не было. Из кухни донёсся грохот кружки о стол. — Что? — возмутился Суёль. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда! — А с чего ты вообще это взяла? — А с чего ты знаешь, что ничего не было? — прищурилась она, падая спиной на мятую постель и заглядывая в проём. — Может, ты воспользовался моей беззащитностью! Суёль выглянул из кухни с таким видом, будто она его смертельно оскорбила. — Беззащитностью? Ты явилась сюда с боевым макияжем, каблуками и повалилась спать. Хаин, закатив глаза, бросила в его сторону вторую подушку. Та пролетела мимо, ударяясь о дверной косяк, и Суёль усмехнулся, снова возвращаясь к кофемашине. — Между нами ничего не было, не переживай, — добавил он, делая себе кофе. — Даже думать об этом… брр. — Вот именно, — подхватила она. — Абсолютно ничего. Даже намёка. Абсурд. — Абсолютный, — кивнул он. — Только случайное пересечение прокурора и полицейского в кровати. — Хватит говорить такими фразами. Они оба на секунду замолчали, переглянулись — и улыбнулись, но друг другу не показали. Хаин потянулась, зевнула и с ленивой ухмылкой сказала: — Ладно, Суёль. Только никому не рассказывай. — Ни за что. Умру с этим. — Правильно. И кофе мне двойной. Я всё-таки прокурор. — А я капитан. Заваривай сама.

***

Зеркало над раковиной запотело от пара — Суёль, видимо, принимал душ слишком горячей водой. Хаин стояла в его футболке, которую он ей с большой неохотой одолжил, закатав рукава, и лениво чистила зубы, глядя на своё отражение с видом человека, который за ночь прожил сразу две жизни. — Бред полный, — пробормотала она сквозь зубную щётку. — Просто какой-то цирк. Пена мятной пасты шипела во рту, будто поддакивая. Она сполоснула рот, вытерла губы краем полотенца и взглянула на себя внимательнее. Сонные глаза. Взъерошенные волосы. И футболка. Его чёрная, широкая, с небрежно растянутым воротом. Тонкая ткань пахла им — терпким, пряным, почему-то всегда немного табачным, хотя он не курил. Она обняла себя за плечи и качнула головой. — Хватит. Серьёзно. Больше ни капли алкоголя. Ни капли этой глупости. Ни капли… Суёля. Она не должна была ходить босиком по комнате. Не должна была чувствовать себя настолько комфортно в его пространстве. Не её пространстве. И вообще… Может, здесь и должна была быть кто-то другая. Хигём. Дерзкая, сильная, храбрая. Или та, кого он мог бы когда-нибудь полюбить. Красивая, мягкая, умеющая молчать в нужный момент. Не прокурор Но Хаин с её статьями и упрямством, с её острыми словами и тяжёлым взглядом. Не та, кто когда-то хотел засудить его, кто всё ещё не знал, что с ним делать и кем он ей приходится. — Я — просто его бывшая временная коллега, — сказала она шёпотом, будто убеждая зеркало. — Ну… может, чуть-чуть подруга. Она выдохнула, закусила губу и усмехнулась: — И идиотка. Хаин вытерла уголок губы полотенцем и, задержав взгляд на себе в зеркале, чуть наклонила голову. Мысли, как всегда, разошлись в стороны, как нитки, которые она не успела обрезать. Суёль… Он ведь не просто упрямец с комплексом героя. У него реально было раздвоение личности. Неофициально — да, но она-то вынюхала, она-то рылась в деле, когда еще пыталась его прижать. Один случай в прошлом, два несостыкованных протокола, отчёты от разных врачей, а потом — резкое исчезновение симптомов. Он не знал, что она это знала. И она молчала. Потому что… не знала, что с этим делать. Не хотела знать. Или не хотела разрушать ту зыбкую тень доверия, которая между ними только-только проросла. Но мысль оставалась. Суёль мог быть опасен. В какой-то один момент. В каком-то не темном, но сломленном углу своей головы. «Ну и что тогда ты тут делаешь?» — мысленно огрызнулась она на себя. — «Что ты вообще вытворяешь, а, Но Хаин?» Она разозлилась. Напиться так, что не помнишь, как оказалась у него в постели? Как в дешевых сериалах? Серьезно? «Полный контроль, говорила ты. Четкие границы, говорила ты. Ни шагу ближе — тоже ты.» Она всплеснула водой лицо, будто смывая раздражение, и выдохнула. Глубоко. — Позор… — пробормотала она, отводя взгляд. Но потом снова посмотрела в зеркало. Долго. Пронзительно. Растрепанная, босая, в чужой футболке, с заспанными глазами, с помятым от подушки лицом. И всё равно… Она прищурилась и, едва заметно усмехнувшись, шепнула отражению: — …но всё равно я афигенная.

***

На кухне повисла странная тишина — из тех, что не давят, но странно вибрируют внутри. Хаин сидела на высоком стуле у стола, одной рукой обняв тёплую кружку с чем-то наподобие латте. Вторая рука лениво крутила ложечку, изредка стуча по фарфору. Суёль стоял у столешницы, опершись локтями, и тихо пил американо. Он молчал. Она тоже. Слов не находилось, да и вроде не нужно было. — Может, включить что-нибудь, — буркнул он наконец, не глядя на неё, потянулся к пульту и нажал кнопку. На экране ожил утренний эфир. Ведущая с сияющей улыбкой рассказывала о потеплении и прохладном ветре с моря. Хаин задумчиво сделала глоток… но замерла, услышав своё имя: — …прокурор Но Хаин, прославившаяся громким разоблачением высокопоставленного судьи, на днях дала короткое интервью в центре Мунгёна… — Что?.. — тихо вырвалось у неё. Они оба повернулись к телевизору. На экране — она. Чуть растрёпанная, но всё ещё элегантная, с игривой полуулыбкой и блестящими глазами. Она явно была слегка подвыпившей, но обычный зритель этого не заметил бы, — а вот Суёль заметил, слишком хорошо знал, какого это. Видео было снято ночью, на улице, после, видимо, выхода из клуба. Камера подбежала, вспышка, и мужской голос за кадром: — Прокурор Но, прокомментируйте, пожалуйста, успешное завершение дела против судьи Юна! — Это был вопрос времени. Я просто делала свою работу. — Вам помогала команда отдела антикоррупционных расследований. Что скажете о них? И вот тогда она — экранная Хаин — лениво хмыкнула, будто вспомнила что-то забавное, и отмахнулась: — Эти… копы? Просто маленькие ковбои. Забавно, но, кажется, без меня они бы всё ещё бродили с фонариками в подвале. У нее спросили еще что-то, а затем видео оборвалось. Ведущая перешла к следующей теме, но на кухне всё ещё царила тишина. Суёль медленно опустил чашку и, не поворачиваясь, только произнёс: — Ковбои, значит… Хаин молчала, уставившись в точку. Потом, всё так же не глядя на него, сделала ещё один глоток. И тихо сказала: — Я была пьяна. — Ага. — Очень пьяна. — Угу. — И всё равно выглядела хорошо. — Это ты сейчас пытаешься меня задобрить? — А ты обиделся? Он наконец повернулся, прищурившись, и ответил: — Я у Хигём спрошу. Она точно обиделась. Страшно обиделась. Хаин фыркнула и отпила ещё. — Она меня простит. — А вот Джисон — не факт. Он же «ковбой»… Хаин закрыла глаза, чуть сморщившись. — Проклятье. Суёль усмехнулся и снова сделал глоток. На секунду — всего на одну — она ощутила, как весело и нелепо больно пульсирует в ней это утро. Хаин молча смотрела в экран, пока новости сменялись скучной рекламой стоматологии «Эдем», но взгляд её оставался остекленевшим. Затем она медленно повернулась к Суёлю, нахмурилась и, прикрыв лицо рукой, простонала: — Я… я правда не помню этого интервью. Он бросил на неё выразительный взгляд, но ничего не сказал. — Серьёзно, — продолжила она, чуть громче. — Я не помню не то что интервью, я вообще не помню, как оказалась на улице. Ни камеры, ни этих репортёров, ни своих «ковбоев». Это какой-то провал в памяти. Суёль склонил голову набок и, чуть насмешливо, поднял бровь: — Обычно ты помнишь, как называешь нас обидными прозвищами? — Обычно я не называю вас обидными прозвищами! — Даже «копами»? Хаин закатила глаза: — Ладно, может быть… раз… или два. Она встала из-за стола и прошлась по кухне, немного потирая виски. — Но всё равно. Даже в худшие мои студенческие годы — когда я могла вырубиться в кофейне с текилой в сумке — я хотя бы помнила обрывки. А тут — чисто. Как будто кто-то нажал «стереть». Это… странно. Суёль, уже немного оттаявший, встал и прислонился к холодильнику, глядя на неё с полупризнающим сочувствием: — Может, тебе что-то подмешали? Она резко повернулась, вскинула брови: — В смысле? Кто? — Ну, — он пожал плечами, — ты была в окружении коллег… которых, как ты сама говорила, уволила бы всех к чёрту, будь твоя воля. Хаин на мгновение задумалась. Потом тихо пробормотала: — Чёрт. Да, я действительно это говорила. — Ты вообще много чего говоришь, — добавил Суёль, слегка ухмыляясь, — особенно, когда считаешь себя единственным разумным существом в радиусе пяти километров. — Ну, справедливости ради, часто это так и есть, — фыркнула она, но уже не так уверенно, как обычно. Затем на миг замерла и прошептала: — Но если серьёзно… мне это не нравится. Суёль смотрел на нее скептично. Даже перестал пить кофе. Она взглянула на него, закатила глаза и сказала с неохотой: — Ладно. Хорошо. Прости меня. Он удивлённо посмотрел на неё. — Что, правда? — Ты больше не обижаешься? — Мне всё равно, — бросил Суёль, отхлёбывая американо, — ты же у нас звезда. Чего мне обижаться? Хаин дернулась: — А вот сейчас звучало так, будто ты всё-таки обиделся. Он пожал плечами, но ничего не ответил. — Прекрасно, — проворчала она, — ты или молчишь, или язвишь. Угадай, что бесит сильнее? — Когда ты называешь людей «декорациями» на твоём параде славы — вот это бесит сильнее. Она открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла: — Ты вырвал это из контекста! — Конечно, — фыркнул он. В кухне повисла тишина, только слабый гул телевизора и тиканье настенных часов заполняли паузу. Хаин в итоге сдалась, резко выдохнув и упрямо глядя в окно: — Я извинюсь. Перед остальными. Перед всеми. Она бросила на Суёля взгляд — короткий, но немного примиряющийся: — Поможешь мне? Суёль поднял брови: — Зачем тебе моя помощь? — Потому что ты — их капитан, хоть и формальный, — просто сказала она. — А я… я теперь та, кто вдруг стала предательницей. Мне не помешает немного твоего авторитета. Суёль поджал губы, будто хотел возразить. Но в итоге только тяжело вздохнул и, наконец, кивнул: — Хорошо. Но ты сама всё будешь говорить. Я только… постою рядом. Вдруг опять решишь их оскорбить — хоть вовремя стукну. Хаин слегка усмехнулась: — Щедро. Очень трогательно. Прям чувствую, как мы снова становимся командой. — Не обольщайся, прокурор Но. Это временно. — Как и всё в этом мире, капитан Рю. Хаин вздохнула, допила кофе, глядя на экран с потухшим изображением, где ещё недавно её образ хищно улыбался на камеру. Звезда, да. Но даже звезды порой должны спуститься с небес — особенно если на этих небесах они умудрились облажаться. И она пошла в ванную переодеваться, уже продумывая, с кого из «ковбоев» начнёт своё великое раскаяние.

***

Хаин шагнула в отдел, как на сцену. Только вот оваций не последовало. Наоборот — тишина, будто кто-то выключил звук в помещении. У её ног слегка поскрипывали каблуки. В одной руке — пакет с кофе, во второй — ключи от собственной квартиры, которые она нервно перебрасывала из пальцев в пальцы, будто от этого зависела её уверенность. Суёль шёл чуть позади. И вместо того чтобы поддерживать, своим спокойствием раздражал. Будто всё происходящее — это её шторм, а он просто наблюдатель с суши. В комнате были все. Кёнтэ у монитора, с бровями домиком. Джисон, крутя в руках ручку, глядя куда-то в стол. И Хигём. Холодная, с прямой спиной и с таким выражением лица, которое напоминало Хаин о прокурорских комиссиях — строгих, беспристрастных и смертельно недовольных. Хаин заставила себя широко улыбнуться и громко сказала: — Доброе утро, бойцы закона и порядка! Я принесла кофе — от чистого сердца, просто так. Как ваши дела? Она подняла пакет, словно кубок победителя. Тишина не прорвалась даже кашлем. — Ладно, — она подошла и поставила стаканчики на край стола, — здесь всё по вкусу. Кто любит американо, кто ванильный раф. Джисон, тебе без сахара, как всегда. Кёнтэ, тебе с маршмеллоу — не спорь, ты их тайно обожаешь, я видела. А тебе, Хигём… Она осеклась. Хигём молча встала и взяла свой стакан. Но не сказала ни слова. Ни благодарности, ни упрека. Просто посмотрела. Прямо. Остро. Как скальпель. — Мы видели новости, — проговорил Джисон, не поднимая глаз. — Мы не глухие, — добавил Кёнтэ. — и у нас есть телевизоры. Хаин сглотнула. Суёль рядом скрестил руки на груди и отступил к стене, будто напоминая ей: это твоя игра. Я только вызвался быть на трибуне. — Я… — начала она и остановилась. Слова, как обычно у неё бывало на допросах в годы университета, не выстраивались в нужную структуру. Только это не был допрос. Это был почти приговор. — Я была не права, — выдохнула Хаин. — Это интервью… Я его даже не помню, если честно. Это не оправдание. Но я не помню. И всё, что сказала, — это было глупо. Вы не «декорации». И не «ковбои», черт возьми. Без вас бы ничего не вышло. И… — она вдохнула. — Я пришла извиниться. Не прокурор Но. Просто Хаин. И, если вы всё ещё можете пить кофе из рук неблагодарной ведьмы, то… пожалуйста. Комната всё ещё молчала. Но что-то дрогнуло. Кёнтэ первым взял свой стакан и кивнул. Джисон всё ещё не смотрел, но тихо сказал: — Просто больше так не делай. Хигём долго смотрела ей в глаза. Потом наконец отступила на шаг и бросила: — Ладно. Посмотрим, сколько ты продержишься «просто Хаин». Суёль, до сих пор молчавший, тихо сказал: — Ну, вроде пронесло. Хаин кинула в него взгляд, полный злости и благодарности одновременно. Он только усмехнулся. Она устроилась на краешке стола, осторожно подогнув ноги, чтобы не мешать прохождению. В руках она всё ещё держала свой кофе, будто это был щит от напряжения, которое витало в воздухе. — Ну? — наконец сказала Хигём, скрестив руки. — Так что это вообще было? — Ты решила начать новую карьеру в телевидении? — буркнул Джисон. — Или просто нас всех тихо унизить? — добавил Кёнтэ с нехарактерной язвительностью. Хаин закатила глаза и сделала глоток, будто только кофе способен был поддержать её хрупкое достоинство в этот момент. — Вы правда думаете, что я настолько эгоистична? — бросила она. — Ладно, не отвечайте. — Мы даже не думали, — пробормотал Джисон. — Всё было случайностью, — продолжила она, чуть смущённо. — После суда коллеги… если их так можно назвать… потащили меня в клуб. Сказали: «надо отпраздновать». Я, как дура, согласилась. Сначала просто коктейли, потом какие-то уличные журналисты… или блогеры… не знаю. Они поймали меня, когда я уже была не в лучшей форме и… ну, понесло. Она помолчала, потупив взгляд: — Я не помню половины ночи. Вообще. Никогда такого не было. Даже в худшие мои годы. Атмосфера всё ещё оставалась прохладной, но первые шаги к прощению были сделаны. И никто не упомянул то утро. Никто не спросил, где она была ночью. А они с Суёлем оба берегли эту маленькую тайну. Хаин оглянулась на него, будто ища поддержки, но он сделал вид, что сосредоточен на своём стакане. — Я скажу в эфире, что это вытащили из контекста. Или дам официальное заявление, — сказала она. — Но вы ведь знаете, я не всерьёз. Я просто… прокурор. Но иногда слишком прокурор. Кёнтэ покачал головой, но всё же сделал глоток напитка. — Слишком прокурор — это слабо сказано, — пробормотал он. — Но за кофе спасибо. Хаин сделала глоток тоже и позволила себе внутренне выдохнуть: может, всё-таки не всё потеряно.

***

Хаин уверенной поступью зашла в свой офис, и, как только дверь за её спиной закрылась, она на секунду остановилась посреди комнаты и огляделась. Шкафы с делами, аккуратный стол, её любимый кожаный стул, даже табличка с её фамилией на двери — всё на месте. Она улыбнулась шире, чем за весь прошлый месяц. Словно кто-то вернул ей давно утерянную часть себя. Воздух показался ей родным. Как будто кто-то аккуратно распахнул дверь в прошлое — в ту версию её самой, которую она знала наизусть. Пространство встретило её привычным запахом бумаги, чернил и утреннего кофе, с тонкими нотками антисептика и чего-то строго-государственного. Эти запахи были как парфюм её жизни. Она — ни с того ни с сего — расплылась в искренней, почти детской улыбке. Настоящей, редкой. Она снова здесь. В своём кресле. За своим столом. С папками, делами, ноутбуком и видом из окна, который она могла рисовать по памяти, даже с закрытыми глазами. Словно вернулась в тело после долгой комы. Она прошла по кабинету неспешно, будто по музею памяти, поглаживая пальцами гладкую поверхность письменного стола, чуть тронув угол шкафа, даже задержав взгляд на чашке с трещиной у основания — той самой, которую она год назад уронила в спешке, но так и не заменила. Она села в кресло и откинулась назад, позволяя себе этот момент. «Дом,» — прошептала она почти беззвучно. В этой комнате она снова становилась собой — Неумолимой Но Хаин. Умной. Резкой. Но теперь — по-своему — доброй. Иногда ей казалось, что только стены этого кабинета действительно знают её. Не как дочь. Не как коллегу. Не как бывшую. А как женщину, которая живёт этой борьбой — в костюме, на каблуках, с острыми ногтями и ещё более острым умом. «Скучала?» — усмехнулась она про себя, заглянув в пустое кресло напротив, как будто кто-то мог там сидеть. Скучала. Ещё как. — Дом, милый дом, — пробормотала она, поправляя рамку с семейной фотографией лицом к себе. Она уже вытягивала руку к беспорядочно папкам с делами, когда раздался стук. — Входите, — отозвалась она, поправляя волосы и принимая серьёзное выражение лица. Дверь приоткрылась, и в кабинет вошёл человек, от чьего вида у Хаин всегда сжималось сердце — не от страха, а от уважения и той самой тяжёлой, взрослой привязанности. Старший прокурор Чхве Ингван. Серый костюм, трость в руке, в глазах всё та же проницательность, которой он когда-то учил её не бояться, а пользоваться. Он вошёл без спешки, с лёгкой улыбкой, держа в руках тонкую кожаную папку. — Прокурор Но, — с заметной теплотой произнёс он, — рад видеть вас снова в вашем кресле. Хаин встала, отвечая лёгким поклоном, но не скрывая блеска в глазах. — Наставник Чхве, — она всё ещё называла его так, по привычке. — Это кресло по мне скучало почти так же сильно, как я по нему. Ингван усмехнулся. — Думаю, ты справилась бы с должностью гораздо выше, чем это кресло. Он подошёл ближе и, положив папку на край её стола, словно невзначай, продолжил: — Я пришёл с новостью. Меня официально утвердили на должность главы округа. Это, конечно, требует некоторых перестановок… Хаин замерла на мгновение, но скрыла удивление за вежливой улыбкой. — Поздравляю, сэр. Это заслужено. Он кивнул благодарно, но глаза его всё же задержались на ней чуть дольше, чем нужно. — А теперь нужно решить, кто займёт моё место. Старший прокурор. Ключевая фигура. — Он говорил спокойно, но в голосе проскальзывало что-то глубже, чем просто деловой тон. — Я вижу только одного достойного кандидата. Он выдержал паузу. — Тебя, Хаин. Она невольно затаила дыхание. Эта фраза звучала как награда, и как ловушка. Почти ласка. Почти приказ. Как всегда говорил этот человек. Как он учил говорить и её. — Я? — тихо переспросила она. — Это… так внезапно. — Ты готова. Ты всегда была готова. — Он подошёл ещё ближе, и голос его стал мягче. — И теперь система нуждается в тех, кто умеет держать её в руках. Он посмотрел ей в глаза. — Но чтобы стать частью механизма, нужно уметь быть его частью. Понимаешь? Это звучало почти как проверка. Как начало новой партии. Хаин кивнула. Чхве Ингван выдержал паузу, а потом неторопливо развернул кожаную папку, оставленную им на краю стола. Он придвинул её ближе к Хаин — аккуратно, будто передавал ей не документы, а нечто живое, способное дышать и царапаться. — Разумеется, есть одно условие, — сказал он, понизив голос до почти интимной интонации. — Повышение — это не просто почести. Это ответственность. Лояльность. И способность… решать проблемы эффективно. Он открыл папку. Внутри — фотографии, имена, отчёты. Толстое, грязное дело, как и многие, которые когда-то тайно пересекали ее стол. Но это — особенное. Слишком аккуратно подготовленное, слишком… спланированное. — Это дело давно мешает нам, — продолжил он. — Один журналист с прокурорскими связями. Начал копать под человека, которого трогать нельзя. Мы пытались закрыть его шум — по-тихому, по-честному. Но он упёрся. Хаин взглянула на фотографии. Мужчина лет тридцати, хмурый взгляд, губы полоской. Её пальцы чуть сжались. — Всё, что тебе нужно — это «решить» дело. Старым способом, — голос Ингвана звучал спокойно, даже обнадёживающе. — Ты умеешь. Ты это делала. Твоя прямая речь, твоя хватка, твоя умница-голова — они привыкли к тому, что ты всегда доводишь начатое до конца любой ценой. Доведи и это. Покажи, что ты уже не просто прокурор Но. А старший прокурор Но Хаин. Он закрыл папку и легко хлопнул по ней ладонью. — И ты получишь всё, что хочешь. Абсолютно всё. Он выпрямился, как будто ничего серьёзного не происходило, и уже собрался уходить. Но перед тем как дойти до двери, обернулся: — У тебя неделя. Потом мне понадобится ответ. Не как наставнику, а как твоему новому начальству. Дверь за ним закрылась. И тишина. Только тиканье часов и пульс у висков. Хаин долго не двигалась. Только сидела, уставившись на закрытую дверь, будто за ней ещё стоял Чхве Ингван, а воздух в комнате всё ещё был густ от его присутствия. Затем она медленно опустила взгляд на папку. Красивая, дорогая, гладкая — точно такая, какие всегда были у него. Внутри — грязь. Но поданная в обёртке из власти. Она вздохнула. Глубоко, медленно. Раз, другой. Как будто собиралась с духом. Но с каким? С тем, что пойдёт по его пути? Или с тем, что всё ещё сопротивляется? Она провела пальцами по папке, чувствуя кожаную обивку, будто это могло дать ей ответ. Но вместо ответа — знакомое ощущение: ловушка. Та самая, в которую ты попадаешь не сразу. А шаг за шагом. Решение за решением. Хаин попыталась усмехнуться. Получилось плохо. «Я хотела этого. Хотела быть на его месте. Хотела стать тем, кем он был для меня. Но если это цена — чья я тогда копия?» Она вспомнила дело судьи Юна. Свой страх. Свой диктофон. Свою решимость. Свою кровь на одежде. И вспомнила, как впервые поняла, что справедливость — не всегда закон. И не всегда победа. «Старым способом.» — это слово звучало как яд. Она знала, что оно значит. Она была частью этой машины. Но сейчас ей впервые казалось, что она стоит перед выбором, от которого не будет возвращения. И всё же. Всё же часть её хотела открыть папку и прочесть. Понять. Взвесить. Решить. «Я всё ещё афигенная, » — сказала она себе в полголоса, выпрямляясь и складывая руки на столе. — «Но ведь это он сделал меня такой?» Она осталась одна в кабинете, в компании нового дела и бушующих мыслей о морали. И, возможно, собственного будущего. Внутри папки — аккуратно собранное, безупречно оформленное дело. Почерк работы опытных людей. Хаин сразу поняла: над этим трудились тщательно, чтобы всё выглядело чисто. Но чем безупречнее обложка, тем грязнее нутро — она это уже усвоила. На первой странице: Дело №1107-В. Подозреваемый: Кан До Юн. Возраст: 34 года. Профессия: юрист по правам мигрантов и социально незащищённых. Работает в независимом правозащитном центре, известен как резкий критик властей и прокуратуры. Часто выступал с разоблачительными публикациями. Один из немногих, кто открыто ставил под сомнение честность госструктур, в том числе — и их неприкосновенных. Обвинение: присвоение и злоупотребление средствами, использование фиктивных фондов, клевета в отношении госслужащих, связь с организованной преступной группировкой. Материалы в папке выглядели как нерушимая стена: документы, фото, банковские переводы, свидетельские показания. Но Хаин чувствовала: слишком аккуратно. Очень удобно. Очень вовремя. Особенно примечательным был блок «Рекомендации». Неофициальный, без печати, без подписи, но вставленный в конце. Дело должно быть завершено в течение месяца. Не допускается утечек в прессу. Необходимо добиться полного признания вины либо заключения без права на обжалование. В случае отказа подозреваемого сотрудничать — задействовать вспомогательные методы давления (см. приложение С). Желательный результат: общественное мнение должно быть убеждено в виновности. Образ: элитный юрист, прикрывающийся добрыми делами. При успешном завершении дела — прокурор Но Хаин будет выдвинута на пост старшего прокурора окружной прокуратуры Мунгёна. Она долго сидела, перечитывая это. Приложение С содержало предложения по «подконтрольным свидетелям», «взаимодействию с лояльной прессой» и «вариантам давления на окружение подозреваемого». Всё — в мягких формулировках, но с прозрачным смыслом. А в конце, аккуратно вложенное в прозрачный файл, было письмо — от руки, знакомым размашистым почерком Чхве Ингвана: «Ты хочешь стать той, кого все боятся и уважают. Это твой шанс. Ты знаешь, что делать. Не оборачивайся. Только вперёд.» Он ведь тогда поздравил её. Тихо, но искренне. Сказал, что гордится. Что выигранное дело — громкое, опасное, почти невозможное — стало настоящим прорывом. И что он, цитируя, «ошибался, сомневаясь в тебе тогда. Видимо, просто слишком защищал». Хаин тогда кивнула, поблагодарила. А внутри — зашевелилось. Он извинился. Чхве Ингван — человек, который никогда не делает ничего просто так. Даже извинения. Особенно — извинения. Но она приняла их. Приняла потому, что всё ещё цеплялась за образ наставника. Человека, на которого равнялась. Почти как на отца. Хаин сидела за столом, папка лежала перед ней, как мина под кожаной обивкой. Раньше — она бы не колебалась. Взялась бы за это дело, как за любое другое: точно, хладнокровно, безошибочно. Виновен или нет — это было делом вторичным. Главное, что его назначили быть виновным. Но сейчас… что-то дрогнуло. Она снова развернула страницы, мельком пробежалась по фотографиям, по сканированным выпискам. Ровно. Удобно. Даже похоже на то, что она сама когда-то помогала фабриковать. Раньше она гордилась этим — своей способностью быть «идеальным оружием закона». Но теперь в голове всплывали другие образы: глаза Юри, когда та дрожала с ножом в руке, взгляд Суёля, когда он не верил, что Хаин могла всё приписать себе, словно расколотое зеркало — отражения её прежней уверенности трескались одно за другим. Она откинулась в кресле и смотрела в потолок. — Что со мной? — спросила она себя почти вслух. Обычно всё было просто. Закон — это структура. Делай, что нужно. Будь лучшей. Получай награды. Теперь же закон казался ей паутиной. Липкой. Искусной. И не факт, что она — паук, а не муха. Хаин провела пальцем по обложке папки. Она была гладкой, дорогой, с гербом прокуратуры. Но внутри — вся плоть политической игры. «Ты знаешь, что делать. Не оборачивайся.» А ей впервые захотелось обернуться. Захотелось узнать, кто же на самом деле этот Кан До Юн. Не как подозреваемого. А как человека. И это — её пугало. Хаин откинулась на спинку кресла, закрыв папку, как если бы это могло скрыть от неё всю правду, которую она сама себе не хотела признать. Внутри неё шла настоящая битва. Она была всегда уверена в своём пути, чётко следовала своим принципам, но теперь… теперь всё ощущалось не так, как раньше. Это дело, это повышение, её роль — всё это казалось словно не её выбором, а чужим диктатом, который она уже не могла игнорировать. Она отвернулась от стола и уставилась в окно, где солнечные лучи прорывались сквозь облака, создавая зыбкие лучи света, едва касающиеся земли. Что она будет делать дальше? Хаин не знала. И как она, уверенная в своём праве всегда быть лучшей, должна была поступить с этим долгожданным делом? Звонок телефона разорвал её размышления. На экране высветилось имя — мама. Хаин тихо вздохнула. Она не звонила ей уже больше недели, и в её голове сразу возникло ощущение, что всё это время она будто бы скрывала что-то важное. Ведь мама наверняка ничего не знала о том, что её дочь подвергалась нападению дважды, и тем более не знала, что Хаин только что раскрыла одно из самых громких дел в своей карьере. Хаин взяла трубку, готовясь к ругани. Её мама, как всегда, не церемонилась, если дело касалось дочери. — Алло? — Хаин попыталась скрыть свою усталость в голосе, но не совсем получилось. — Ты где была?! — на том конце провода раздался встревоженный голос её мамы. — Ты хоть знаешь, что творится в новостях?! Ты уже неделю не выходишь на связь, а мы тут с Ёнджин, как на иголках! Кто тебе позволил так рисковать?! Ты же в первую очередь моя дочь! Хаин закрыла глаза, чувствуя, как снова накатывает волна вины. Мама не знала, как сложилось дело, и теперь весь этот громкий скандал, который Хаин едва пережила, вдруг повис на неё. Это было совершенно не то, о чём она хотела говорить. — Мама, я в порядке, правда. Не переживай. Просто были проблемы с делом… — Хаин постаралась сгладить ситуацию, но почувствовала, как её голос дрогнул. — Какие проблемы? — Мама не успокаивалась. — Я что-то упустила? Ты в какой-то чертовой передряге снова, да? Почему ты мне не рассказала?! Хаин поняла, что скрывать не получится. Она нервно сглотнула, пытаясь подобрать слова. — Не переживай, я всё решила. Ты видела новости, да? Это… да, было сложно, но теперь всё хорошо. Я раскрыла дело, и скоро всё будет нормально. — её слова звучали не так уверенно, как она хотела бы, и она знала это. — Мне дали премию, я купила новую квартиру и застраховала… — Я всё понимаю, — мама продолжала с ноткой беспокойства, — Но ты должна перестать так рисковать! Ты должна думать о себе. Ты ведь не железная. Хаин пожала плечами, стараясь скрыть растущее раздражение. — Я знаю, мама. Я подумаю. Но сейчас я занята. Мы поговорим позже, ладно? Она не ждала ответа, быстро отключив звонок. В голове осталась лишь пустота и вопросы, которые она ещё не готова была себе задать. Всё вокруг вдруг стало холодным и пустым, несмотря на свет, который мягко струился сквозь окно. В её голове по-прежнему звучали слова её мамы, и в какой-то момент она поняла, что уже давно не чувствует того внутреннего спокойствия, которое было раньше. И, возможно, этого ей не хватало. Что-то внутри её резко изменилось, как будто она в какой-то момент потеряла направление. Мозг пытался бороться с этим ощущением, разгадывая кучу вопросов о её карьере, о новом деле, но её сердце тянуло её к одной мысли — она должна увидеть Суёля. Это было странно, да и неудобно. Хаин всегда полагалась только на себя и не искала поддержки. Но сейчас… её мысли не могли найти утешения. Суёль. Почему он? Он не был частью её планов, он не был кем-то, с кем она обычно разговаривала о таких вещах. Но, несмотря на это, он почему-то казался последним человеком, который мог бы помочь. Может, ему не нужно было этой цели — быть тем, кто её поддержит, кто поможет пройти через этот момент. Но вот только сама она не понимала, зачем ей это. Она не нуждалась в чужом мнении. Она же прокурор, она сама могла всё решить. Однако мысли о Суёле не отпускали её. Что-то тянуло её, что-то внутри требовало встретить, увидеть, и она не могла больше это игнорировать. Возможно, это было нужно ей просто для того, чтобы не сойти с ума. Она даже не могла точно сформулировать, что это было — желание поговорить, узнать его мнение, или может быть, просто избавиться от этого чувства внутреннего разлада. Она несколько раз открывала и закрывала папку с делом, будто пытаясь навести порядок в мыслях, но всё равно чувствовала беспокойство. Не стоит тянуть, не стоит думать, просто сделай это. Может быть, это поможет. Скорее всего, она просто сильно переживала, а Суёль — в какой-то странной форме — был тем человеком, к которому она могла бы обратиться. Но это не значило, что она была готова признать, что ей нужно больше, чем просто сама себя. Она достала телефон, набрала его номер и нажала на звонок.

***

Хаин сидела за столиком в углу кафе, поглощенная своими мыслями. В руках она вертела чашку с кофе, который давно остыл, но ей было всё равно. Суёль ещё не пришёл, но она уже почувствовала, как тяжело ей от всего, что происходило за последние дни. Её размышления о новом деле, о старых делах и даже о своём странном разговоре с мамой не оставляли её в покое. Всё это словно натянутая струна, готовая вот-вот порваться. Когда дверь кафе открылась, Хаин автоматически подняла взгляд. Суёль вошёл, выглядел как всегда — собранно, уверенно, но с каким-то выражением усталости в глазах. Он быстро заметил её, и, несмотря на всю свою серьезность, слегка кивнул в её сторону. Подошёл, сел за стол, не говоря ни слова. Молчание тянулось. Хаин не знала, с чего начать. Всё, что она хотела — это просто быть рядом. Но как объяснить это человеку, которому она так редко показывала уязвимость? Даже сейчас, сидя напротив, она не могла понять, что из её мыслей стоит сказать вслух. Суёль, наконец, нарушил тишину: — Зачем ты меня позвала? — спросил он, тихо, но прямо в глаза. — Ты ведь не любишь просто так разговаривать. Особенно со мной. Так что случилось? Её глаза опустились на чашку. Неужели он заметил её замешательство? Всё в ней сейчас было противоречиво. Её всегда манил контроль, но в этот момент он ей не помогал. Она никак не могла найти подходящих слов. Хаин подняла глаза и, возможно, впервые за долгое время, посмотрела на него с таким же открытым, честным взглядом, какой она редко показывала. — Я… — она немного замялась, не зная, как подобрать нужные слова. — Я не знаю. Это не имеет смысла. Просто… в последнее время я не могу собраться. Все эти дела, всё это, что происходит вокруг… Я… — она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Мне нужно было поговорить с кем-то, кто не скажет, что я должна делать. Я не хочу этого от всех, кто в моей жизни. Не могу продолжать так. Я… немного запуталась. Она сжала пальцы на краю чашки, чувствуя, как её собственные слова оказываются не такими чёткими, как она бы хотела. Суёль молчал, его глаза внимательны, но не осуждающие. Он не вмешивался, позволяя ей продолжить. — Вроде всё на месте, да? Я должна быть сильной, независимой, решать вопросы. Но иногда… — она прервала себя, подавив недовольство. — Просто не знаю, как быть. И это не про работу. Это… — она не могла найти точных слов. — Наверное, это про меня. Он не спешил с ответом. Он внимательно следил за ней, как будто пытаясь уловить нечто большее в её словах, чем она могла сказать напрямую. Хаин почувствовала, как в её груди что-то потянуло к нему — не в том смысле, о котором она бы могла подумать. Это было скорее в том, что она просто хотела выговориться, а он был тем, кто молча слушал, без лишних оценок. Вдруг она подняла глаза и посмотрела на него немного иначе. — Ты ведь… если что…не будешь меня осуждать? — спросила она с легкой иронией в голосе, хотя внутри всё было сложнее. Суёль слегка приподнял бровь, словно удивившись такому вопросу. — Осуждать? — переспросил он. — Я, может, единственный человек в городе, у которого нет ни сил, ни желания тебя осуждать. Да я боюсь тебя даже немного. Хаин дернулась, тихо хмыкнула, отвела взгляд и сделала вид, что обиделась: — Боится он, — пробормотала она, делая глоток остывшего кофе. — А мне теперь в кабинет заходить с табличкой «опасно для жизни»? — Ну, желательно, — отозвался Суёль. — А ещё можешь в приёмной поставить рамку с надписью: «Осторожно, злой прокурор». Хаин засмеялась. Впервые за этот день — по-настоящему. — Отлично, — кивнула она. — А ты будешь рядом табличку ставить: «Осторожно, может ударить в лицо с ноги». Суёль криво усмехнулся, качнул головой. — Только если ты тоже табличку на себя повесишь: «Манипулирует на уровне правительства». Они оба тихо рассмеялись, и напряжение немного спало. Как будто их обоих вытолкнули из серого коридора дел и забот в тёплую, почти беззаботную паузу. Хаин откинулась на спинку стула, всё ещё улыбаясь, и сказала чуть тише: — Спасибо, что пришёл. Без всяких вопросов. Даже несмотря на то, что я… ну, могла опять где-то всех подставить. Или унизить. Или вообще спать у тебя в кровати. Суёль притворно поморщился: — Не напоминай. — Я, между прочим, скромно легла на край. Как настоящая леди, — фыркнула Хаин. — Ага, конечно, — кивнул он. — Такой край, что я сам чуть с кровати не свалился. Они снова засмеялись. И в этот момент между ними возникло нечто неуловимо важное — ощущение нормальности. Ощущение, что даже среди всех опасных дел, политики, лжи и правды — они могут просто вот так сидеть в кафе. И смеяться. Вместе. — Ладно, — сказала Хаин, вытирая уголки глаз от слёз смеха. — Теперь я точно знаю, зачем тебя позвала. — Ну? — Чтобы напомнить себе, что я всё ещё человек. Хоть и с табличкой. Между ними повисла тишина — не гнетущая, не неловкая, а наоборот, тёплая и удивительно нужная. Суёль смотрел в своё наполовину пустое кофе, а Хаин — на прохожих за окном. За стеклом шевелилась жизнь, а здесь, за столиком, было какое-то ускользающее спокойствие. Пауза, в которой не нужно было говорить. Просто дышать рядом. Хаин украдкой бросила взгляд на Суёля — как будто старалась запомнить этот момент. Его профиль, чуть сдвинутые брови, лёгкая усталость в плечах. Почему-то это всё показалось ей пугающе родным. — Нам пора, работа не ждет, — тихо сказала она, почти не двигая губами. — Угу, — кивнул он, и тоже не спешил вставать. Они встали почти одновременно, и, когда вышли на улицу, Хаин, щурясь от яркого света, на автомате подняла руку, чтобы поймать такси. — Я подвезу, — сказал Суёль. — Не надо. Я сама. — Я сказал, подвезу, — чуть настойчивее повторил он. — Ты что, снова хочешь выяснять, кто тут главный? — прищурилась Хаин, складывая руки на груди. — Я не нуждаюсь в сопровождении. — Да не в этом дело. Просто… — он махнул рукой, отводя взгляд. — Забудь. Делай, как хочешь, прокурор Но. — Вот именно, — с долей укола сказала она, но не пошла никуда. Стояла и смотрела на него. — Прокурор Но. А не девочка, которую нужно провожать до дверей. Они снова переглянулись. И снова замолчали. Но теперь в этой тишине не было спора — только дружеское перетягивание каната, где никто не собирался побеждать. — Ладно, — сказала Хаин, делая шаг к дороге. — Я всё равно вызову такси. Но ты можешь постоять рядом и делать вид, что выиграл спор. — Договорились, — усмехнулся Суёль и встал рядом. И стояли они так — прокурор и капитан, два одиночества среди суетливого города.

***

Хаин вернулась в здание прокуратуры с впервые легким настроем и готовностью к работе. Лифт доехал до её этажа, двери раскрылись — и она будто шагнула обратно в старую, знакомую реальность, как в костюм, сшитый по индивидуальному заказу. Четкие ритмы, строгие взгляды, шелест бумаг, стеклянный блеск коридоров. Она вошла в свой кабинет и прикрыла за собой дверь. Вдох — и всё встает на свои места. Хаин не спеша сняла пиджак, переобула туфли на мягкие тапочки, что достала из нижнего ящика, включила приглушённый свет над столом. Села в кресло и открыла папку с досье Кан До Юна. Бумаги были аккуратно разложены — всё, как она любит. Документы, распечатки публикаций, выписки с банковских счетов, скрины социальных сетей. Структурировано, изложено с выводами. Почерк человека, который хотел, чтобы она поняла суть как можно быстрее. Сначала всё пошло привычно: красная ручка в пальцах, взгляд скользит по строчкам, разум анализирует. »…перевод пожертвований с гранта ‘EQUAL MIGRA 2022’ на счет физлица Кан До Юн…» »…интервью на независимом канале, в котором подозреваемый называет политику МВД «структурным насилием»…» »…зафиксированы встречи с представителями неправительственной организации, запрещённой на территории…» Всё — как надо. Всё — как она делала сотни раз. Но где-то после третьей страницы её пальцы на миг замерли. Ручка застыла между указательным и большим. Что-то внутри неё… не слушалось. Её глаза скользили по тексту, но ум не цеплялся. Руки хотели вычёркивать, отмечать, атаковать — но она вдруг заметила, как медленно шевелятся её пальцы. Как устало они лежат на листах. Будто сама её суть — сопротивляется. Не хочет. «Ты просто вымоешь его, как и всех остальных. Превратишь в очередной кирпич в фундамент своей карьеры. Ну и что?» Мысль была колючей. Не новой, но и не до конца принятой. Раньше она заглушала её работой, верой в «высшую систему». Но теперь… Хаин с лёгким раздражением выдохнула, положила ручку и провела ладонью по лицу, словно стирая с себя эту пустую, мёртвую маску прокурора. Она оглядела свой стол: всё стояло идеально. Как и всегда. Но теперь — всё казалось чересчур правильным. Даже безжизненным. Она опустила голову и прошептала в пустоту: — Что со мной не так?.. Но это было не про слабость. Это был поиск. Поиск нового себя — среди старых привычек, в старых стенах, в деле, которое раньше бы просто разнесла в щепки. Теперь же — сомневалась. Хаин выпрямилась, провела ладонью по волосам, собрала их в небрежный пучок — так она делала всегда, когда входила в режим максимальной сосредоточенности. Открыла новый документ на экране, ввела заголовок: «КАН ДО ЮН. Предварительная оценка действий. Потенциальные нарушения.» И начала печатать. Сухо. Холодно. Формально. «1. Незаконное использование грантов. 2. Систематическая подрывная деятельность. 3. Уклонение от уплаты налогов…» Но с каждым пунктом, с каждым нажатием клавиш… что-то внутри не срасталось. Будто её мысли разделились. Будто в ней проснулись две Хаин. Хорошая Хаин — та, что вылезла наружу за последнюю неделю, — говорила мягко, но настойчиво: «Он адвокат. Он защищает тех, у кого нет никого. Да, он против системы — но, может, не потому, что он преступник, а потому что система и правда гнилая?» Плохая Хаин — прокурор Но, холодная, блестящая, расчетливая — возражала: «Не твоё дело — верить. Твоя задача — доказывать. И ты умеешь это делать. Ты лучшая. Ты не можешь позволить себе сочувствие. Это начало конца.» Хорошая шептала: «Ты ведь уже сомневаешься. Почему тогда продолжаешь? Из страха? Из лояльности? Из… зависимости?» Плохая фыркала: «Ты просто устала. Пережила стресс. Надо прийти в себя — и всё встанет на свои места. Работай. Работай.» Хаин замерла. Её пальцы зависли над клавиатурой. Экран мигал курсором. Сердце стучало слишком громко. И вдруг — мысль: «Если я не могу быть прокурором, как раньше… тогда кем я вообще становлюсь?» Она закрыла глаза. А потом — медленно открыла. И вернулась к тексту. Но уже не с той уверенностью. Не с той жесткостью. Будто в её пальцы вползло сомнение. И в этом не было слабости. Была — перемена. Настоящая. Глубокая. Опасная. И, возможно, спасительная. Хаин снова перечитывала написанное. Глаза скользили по строкам, но смысл ускользал. Текст распадался на буквы, буквы — на звуки, а звуки… на шум в голове. Она стиснула зубы, выпрямилась, заставила себя вбить пару строк. Пальцы дрожали — едва заметно, но достаточно, чтобы ощутить разницу. Еще недавно она работала как машина. Сейчас же — как человек. Усталый, измотанный, сомневающийся. «Почему я это пишу? Чтобы кого защитить? Государство? Закон? Себя?..» Она смотрела на имя Кан До Юн и вдруг поняла: раньше она бы сжала его в тисках системы, как умела. Без следа. Без вопросов. А теперь… «Может, он просто не боится. Может, он один из немногих, кто действительно не прогнулся…» Эти мысли были опасны. Неуместны. Предательские. И всё же они пульсировали где-то в груди, в горле, в висках. «Я ведь не всегда была такой. Не сразу стала хищником. Просто так… легче. Надёжнее. Хищники не уязвимы.» Она взяла ручку, попыталась черкнуть что-то на полях. Строка вышла неровной, дрожащей. Она взглянула на неё, как на чужую. «Я правда всё ещё это умею? Сомневаться?» Рядом лежала папка — как будто тяжелее воздуха. Её руку потянуло вниз, к виску. Она опёрлась, чувствуя, как веки становятся всё тяжелее. Усталость подбиралась незаметно, как тень. Мягкая. Теплая. Нежеланная, но сладкая. «Ещё пять минут. Потом снова сосредоточусь.» Но глаз она больше не открыла. Ручка скатилась с пальцев. Монитор мигнул на автосохранении. А прокурор Но Хаин впервые за долгое время… уснула прямо за работой. Небрежно, неловко, но почти по-человечески. Как будто всё это — борьба, сомнения, зло, система — могли подождать хотя бы пару часов. Во сне всё казалось темнее, чем должно. Офис Хаин — и не её офис вовсе. Те же стены, но чужие. Стекло тусклое, кресло — высокое, словно трон, а за ним — она. Прокурор Но. Та, прежняя. Хищная, безупречная. Светлые волосы были гладко зачёсаны назад, губы в тонкую линию. В пальцах — тонкая сигарета, дым поднимался вверх, извиваясь, как змея. Хаин стояла напротив, не в силах пошевелиться. Одежда измялась, руки дрожали. Она пыталась что-то сказать, но не могла — язык будто прижали к нёбу. — Скучала? — голос прокурора Но холодный, насмешливый, как хрусталь. — Ты… не настоящая, — прошептала Хаин. — Я тебя оставила. — Нет, дорогая. Прокурор Но медленно встала, подошла ближе. На каблуках — как палач. — Я — единственная настоящая из нас. Пока ты спала и строила иллюзии, я держала нас на плаву. Я выигрывала дела. Я поднимала тебя вверх. Пока ты училась чувствовать — я училась побеждать. Она кинула на стол папку с делом Кан До Юна. Бумаги разлетелись, как черные птицы. — Ты боишься его защищать? Или боишься, что он прав?.. Прокурор Но сделала затяжку, в её глазах — презрение, холодное и бесконечное. — Ты жалкая. Я была тобой, когда ты была сильной. А теперь — ты просто испуганная девчонка. И вдруг — она резко схватила запястье Хаин. — Оставь меня в покое… Но та не слушала. С силой прижала тлеющий край сигареты к её коже. — Проснись. Хаин вскрикнула. Боль настоящая. Резкий вдох. Стук сердца. Кашель. Запах — табака, мусора, сырости и улицы. Шорох шин. Дальний лай собаки. Она проснулась. На холодной деревянной лавке, в тени переулка. Сумерки. На запястье — красный след. Горячий. Живой. И только один вопрос в голове, пульсирующий вместе с сердцем: «Что, чёрт возьми, происходит со мной?..» Руки дрожат. Хаин опустила взгляд — и замерла. Сигарета. Её пальцы сжимали окурок, потушенный об собственное запястье. Ожог еще дымился, будто сон всё еще не отпустил. — Нет… — выдохнула она. — Нет, я же не курю… Но запах табака всё ещё витал в воздухе, въевшись в волосы, в пальцы, в кожу. Её ладонь словно чужая. Словно не она держала сигарету, а кто-то другой — внутри неё. Голова гудела. Внутри — пустота, как после падения. Провал. Она не помнила. Ни как вышла из офиса. Ни как оказалась на этой лавке. Ни как начала курить. Ни-че-го. Глухой переулок. Свет тусклый, фонарь мигал, слабо освещая асфальт. Где-то дальше слышен шум машин, но здесь — только мусор, ветер и одинокая тень. Хаин встала, шатаясь. Колени были ватные. Она прижала запястье к груди, пальцы всё ещё дрожали. «Сколько времени прошло?.. Кто меня видел?.. Что… я сделала?..» Хаин взглянула на наручные часы — уже доходило семь вечера. Она как будто исчезла. Снова. Как тогда. Как в ту ночь. У Суёля. Только хуже. Хаин подняла лицо к небу. Воздух острый, вечерний. Она закрыла глаза. — Я не могу себе позволить сойти с ума. Я не должна… Но где-то внутри — словно трещина. И из неё уже сочился страх. Телефон завибрировал резко, словно удар в тишину. Хаин вздрогнула. Пальцы судорожно выудили его из кармана пальто. На экране — всплывшее сообщение: «Буду через 5 минут» Сердце глухо стукнуло. Она не узнала номер. Рука дрожала, когда она нажала на чат с незнакомым номером. И увидела свою же переписку. Словно это в самом деле была она. — 17:40. «Увидимся там». — 18:10. «Переулок возле старой аптеки, я буду ждать вас». — 18:32. «Не опаздывайте». Её слова. Её стиль. Её знаки препинания. Но — она не помнит, как писала это. — Чёрт… — выдохнула она. — Чёрт, чёрт, чёрт… И тогда, как в кино, послышались шаги. Ритмичные. Уверенные. Она резко обернулась, затаив дыхание. Из темноты переулка вышел мужчина. Высокий, стройный. Волосы небрежно зачёсаны назад, серое пальто, аккуратная рубашка. В руке — папка. В глазах — спокойствие и осторожность, как у человека, привыкшего ходить по лезвию. Он подошёл ближе. И остановился. — Прокурор Но Хаин? — спросил он тихо. Голос был мягкий, но чёткий, с холодноватой интонацией. Она кивнула, не отвечая. Сердце бешено колотилось. Он протянул руку. — Кан До Юн.