Ст. 307 УК

Стекло такси было холодным, когда Хаин прислонилась к нему лбом. Город за окном проплывал размытыми пятнами — яркими, несмотря на позднюю осень. Ноябрьское солнце обманывало: светило настойчиво, но не грело. Как и её мысли о вчерашнем. «Это был просто алкоголь», — упрямо повторяла она про себя, наблюдая, как в отражении в стекле её губы шевелятся без звука. Но тело помнило. Пальцы сами потянулись к шее — туда, где в её фантазиях остались следы его поцелуев. В реальности кожа была гладкой. — Вам плохо? — таксист бросил встревоженный взгляд в зеркало. — Нет. Всё нормально. Она отвернулась, снова уткнувшись в окно. «Ты взрослая женщина, Но Хаин. Прокурор. Не школьница, чтобы фантазировать о…» В голове всё ещё звенело, но это было не столько от алкоголя, сколько от стыда. Сгущённого, вязкого стыда, который растекался по телу и оставлял после себя неприятное послевкусие. «Что это вообще было? Серьёзно, Хаин? Серьёзно? Ты правда подумала, что…?» Она прикрыла глаза и поморщилась. Образы вчерашнего вечера накатывали как волны. Смех. Танцы. Суёль рядом. Их взгляды. Его рука, что тянет её за собой. Как она с ним поднимается на лифте, как открывает дверь своей квартиры. Как целует его… нет, не так. Как сама набрасывается на него, будто бы он — единственное, что может её спасти. «Он даже не остался. Он просто… отвёз тебя домой. Повёл себя благородно. А ты…» Она куснула губу, едва не до крови. Не потому, что нужно было наказать себя — просто, чтобы хоть как-то отвлечься от бесконечного внутреннего упрёка. Так неловко ей не было давно. Хуже всего — даже не перед ним, не перед другими… а перед собой. «Ты прокурор, чёрт возьми. Ты глава расследования, ты ведёшь дело, ты только недавно выбралась из эмоционального болота, в котором едва не утонула. И вот снова. Несёшься на всех парах к мужчине, которого едва понимаешь, который — пусть и спасал, пусть и рядом — всё равно чужой. И если он уйдёт завтра, ты снова останешься на дне. Сама. Без опор. Без воздуха.» Хаин тяжело выдохнула. — Это была ошибка, — произнесла она вслух, словно хотела, чтобы таксист подтвердил. Но тот лишь тихо слушал радио, будто и не заметил. «Ты выдумала всё это, Хаин. Разделась в уме, разделась в чувствах, разделась в ожиданиях. А он — просто… был добрым. Просто другом. Человеком. Слишком хорошим, чтобы воспользоваться моментом. Ты опять бежала в объятия, потому что боишься быть одна. Потому что тебе страшно. Потому что ты всегда всё путаешь: спасение и любовь, тепло и зависимость.» Такси свернуло на нужную улицу. Хаин ещё раз посмотрела в окно — на своё отражение. Сбившиеся волосы, слегка опухшие глаза. И тот взгляд — изучающий, трезвый, холодный. «Ты снова путаешь любовь с жаждой быть принятой, Хаин. И если не остановишься, то снова потеряешь себя.» Она сделала глубокий вдох. Закрыла глаза. А когда открыла — лицо стало другим. Спокойным. Ровным. Всё лишнее — внутрь. Всё важное — вперёд. Как всегда. Она достала телефон, бесцельно листая переписку. Последнее сообщение Суёля всё ещё висело неотвеченным: «А что именно ты «помнила»?» Сердце глупо ёкнуло. «Да ничего! Просто… давно не было секса», — мысленно огрызнулась она. За окном мелькнула реклама нового сериала — какая-то сцена поцелуя. Хаин резко отвернулась. — Здесь остановитесь, — вдруг сказала она таксисту, хотя изначальный маршрут был другим. Ей внезапно понадобился воздух. Холодный, трезвый, осенний воздух. Выбравшись из машины, она глубоко вдохнула. Пар от дыхания повис в воздухе. Впереди была цель, о которой она почти забыла. Мост был пустынен. Ветер свистел в перилах, срывая с воды мелкую рябь. Длинная тень мужичины, прислонившегося к ограждению, казалась неестественно вытянутой в предзакатном свете. Хаин подошла ближе. — Ты выглядишь… занятно, — он оскалил зубы в подобии улыбки, разглядывая её лицо без макияжа и неубранные волосы. Хаин не удостоила это комментарием. — Зачем тебе встреча? Говори быстро. Человек в тени закурил, протягивая пачку и ей. Она отказалась. — Охота за тобой становится интереснее, — он выпустил дым колечками. — Кто-то явно получает удовольствие, растягивая процесс. Как кот с мышкой. Хаин почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Конкретнее. — Ах да, твоя любимая фраза. — Он бросил окурок в воду. — Проверяла личное дело матери Ли Минджон? То самое, что вытащила из архива? Она замерла. «Чёрт.» В голове мгновенно всплыла толстая папка, которую она машинально сунула в ящик стола ещё вчера — «Ли Сы Мин. Личное дело». — Почему ты… — Беги, прокурор, — он уже отходил, скалясь. — Пока мышка не сдохла в кошачьих лапах. Его шаги растворились в скрипе дощечек. Последние слова повисли в морозном воздухе, растворяясь в облаках пара от его дыхания. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, его длинный плащ колыхался на ветру, сливаясь с ноябрьским пейзажем. Хаин осталась стоять на мосту, пальцы судорожно сжимали поручни. Его намёки, его тон, этот странный, почти театральный намёк на «охоту» — всё это оставило неприятный осадок. Она привыкла к фактам, к чётким уликам, а не к этим туманным угрозам. Но их любил он. «Проверить дело. Сейчас же.» Она резко выпрямилась, достала телефон и вызвала такси. Пока ждала, ветер трепал её волосы, заставляя ёжиться от холода. В голове крутились обрывки разговора: «Кот с мышкой» «Пока мышка не сдохла» Что он имел в виду? Кто эта «мышка»? Ли Минджон? Или… сама Хаин? Такси подъехало, нарушая ход её мыслей. Она села, машина тронулась, а она продолжала смотреть в окно, но уже не видела город. Перед глазами стояло лицо информатора — эти насмешливые глаза, будто он знал что-то, что могло её сломать. Телефон в руке внезапно завибрировал. Суёль. Она на мгновение заколебалась, но ответила. — Хаин, точно всё в порядке? Ты где сама? — его голос звучал напряжённо. — Еду в прокуратуру, — коротко бросила она. — В выходной? Что случилось? Она закусила губу. Сказать ему? Но что сказать, если сама не понимала, что происходит? — Просто… нужно кое-что проверить. На той стороне провода повисла пауза. — Хаин, — он произнёс её имя так, будто хотел что-то добавить, но передумал. — Будь осторожна. Она хотела ответить что-то резкое, но вместо этого неожиданно спросила: — Суёль… ты веришь в предчувствия? Его тишина в ответ была красноречивее любых слов. Такси свернуло к зданию прокуратуры. — Ладно, я… потом перезвоню, — пробормотала она и отключилась. Выйдя из машины, она посмотрела на мрачное здание. Окна были тёмными, под несколькими слоями штор и жалюзи, лишь в одном горел неяркий свет — вероятно, дежурный. «Что я ищу? Что он хотел мне сказать?» Но ответ был только в той папке, что ждала её на столе. Она сделала глубокий вдох и шагнула вперёд. Холодный ветер подхватил её волосы, будто пытаясь удержать. Но Хаин уже шла. Ступени прокуратуры под ногами казались неожиданно длинными. Утреннее солнце било прямо в глаза, заставляя щуриться, а тени от колонн крыльца ложились на мрамор резкими полосами. Воскресная тишина давила — ни шума машин, ни привычного гула голосов. Только её шаги, отдающиеся эхом. Она почти дошла до стеклянных дверей, когда они распахнулись изнутри. На пороге появился какой-то сотрудник — в чёрной кепке, натянутой низко на лоб, и медицинской маске, скрывающей пол-лица. Он шёл быстро, с какой-то слишком уверенной лёгкостью, в руке держал папку с зажатыми бумагами. На мгновение их взгляды пересеклись. Он кивнул. Она, почти автоматически, кивнула в ответ. Кто-то из технического персонала? Архив? Делопроизводство? Они прошли мимо друг друга, как это бывало тысячи раз до этого. И всё же… что-то кольнуло. Что-то не дало дышать свободно. Она остановилась перед дверью. Моргнула. Развернулась. «Технический сотрудник? В воскресенье? С папкой?» Она резко обернулась. Незнакомец уже спускался по ступеням, его силуэт чётко вырисовывался на фоне пустынной площади. И тогда она увидела — угол папки, выскользнувший из-под его локтя, с чёткой надписью: «Личное дело. Ли Сы Мин» Кровь ударила в виски. Её папка. Тот самый документ, который она принесла из архива. Который должен был лежать в её кабинете. — Стойте! — её крик разорвал утреннюю тишину. Хаин рванулась вперёд, каблуки впивались в асфальт, но она не чувствовала боли. Впереди мелькала чёрная кепка незнакомца — он бежал легко, как человек, привыкший скрываться. — Стой! Чёрт возьми! — её крик разнёсся по пустынной площади, но мужчина лишь ускорился. Он резко рванул дверцу серого седана, влетел внутрь, и через секунду двигатель взревел. Шины взвыли, оставляя на асфальте чёрные полосы. Машина рванула с места, сливаясь с утренним туманом. Хаин остановилась, задыхаясь, кулаки сжались от бессилия. «Пропал. Чёрт!» И в этот момент позади неё раздался рёв мотора. Она обернулась. Мотоцикл резко затормозил в сантиметре от неё. Водитель снял шлем, и знакомые карие глаза с хищным блеском встретились с её взглядом. — Ну что, прокурор, — Суёль оскалился в той самой дерзкой ухмылке. — Догоним ублюдка? Он бросил ей второй шлем. Хаин поймала его на лету, даже не успев удивиться его появлению. — Ты… как ты… — Ты спросила, верю ли я в предчувствия. Да, ещё как верю. Садись! Она запрыгнула на мотоцикл, обхватив его за талию. Кожа его куртки была холодной, но под ней чувствовалось напряжение мышц, готовых к погоне. — Держись крепче, — он крикнул через плечо, и в следующее мгновение мир превратился в размытую полосу. Мотоцикл рванул вперёд с такой силой, что Хаин вжалась в его спину. Ветер свистел в ушах, срывая с губ невысказанные слова. Впереди мелькал исчезающий силуэт седана. — Видишь его? — Суёль наклонился вперёд, увеличивая скорость. — Справа! Он поворачивает! Мотоцикл накренился в вираже резко, что Хаин едва не потеряла равновесие. Она вцепилась в Суёля сильнее, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с рёвом мотора. Седан резко перестроился, пытаясь оторваться. — Держись! — Суёль резко прибавил газу, вырываясь вперёд. Улицы пустого города мелькали, как кадры из сна. Хаин прижалась к его спине, и в этот момент поняла — прямо сейчас ей не стыдно. Мотоцикл взревел, выписывая смертоносную дугу. Седан резко рванул влево, подрезая грузовик, и Хаин вскрикнула, когда Суёль в последний момент увернулся, едва не задев коленом борт фуры. — Ты сумасшедший! — её крик потонул в рёве мотора. — Зато не скучно! — он оглянулся на неё, и в его глазах горел тот самый дикий огонь, который она видела только у Кея. «А может, это и есть Кей?» Мысль ударила как нож под рёбра. Но анализировать было некогда — седан резко свернул в узкий переулок, сбивая мусорные баки. Пластик и картон разлетелись под колёсами мотоцикла, заставив Хаин инстинктивно вжаться в спину Суёля. — Прижмись крепче! Мотоцикл взлетел на тротуар, пронёсся в сантиметрах от витрины магазина и снова вырулил на дорогу. Ветер свистел в ушах, вырывая слёзы из глаз. Хаин чувствовала, как её пальцы немеют от напряжения, впиваясь в его куртку. «Он нас убьёт.» «Он нас спасёт.» Парадоксальные мысли мелькали, как пейзаж за спиной. Седан внезапно резко затормозил, пытаясь подрезать их. Суёль выругался и рванул вправо — мотоцикл накренился под опасным углом, колено Хаин едва не коснулось асфальта. — Суёль! — Я знаю! Он выровнял траекторию, но седан уже ускорился, используя эту заминку, и внезапно свернул на проселочную дорогу, ведущую к холмистой окраине города. Пыль поднялась столбом, застилая обзор. — Чёрт! — Суёль сбросил скорость, чтобы не потерять управление. Когда пыль рассеялась, они увидели — серый автомобиль резко затормозил у одинокого двухэтажного дома. Водитель выскочил и бросился к входу. — Идём! — Хаин уже спрыгнула с мотоцикла до полной остановки. Суёль заглушил двигатель и схватил её за руку: — Стой! Это может быть ловушка. Его пальцы сжали её запястье так крепко, что стало больно. В глазах читалась не просто тревога — тревога за неё. Хаин замерла. — Конечно ловушка. Только я уже в неё попалась.

***

Дом встретил их гулкой тишиной. Полы скрипели под ногами, выдавая каждый шаг, а воздух пах затхлостью и пылью — как будто здесь давно никто не жил. Хаин шла за Суёлем, вглядываясь в полумрак: традиционные раздвижные двери с бумажными панелями, потемневшие от времени деревянные балки, следы сырости в углах. — Не разделяемся, — шепнул Суёль, придерживая её за локоть. Его пальцы были напряжены, готовы в любой момент превратиться в кулаки. Они осторожно прошли через главную комнату первого этажа — пустую, если не считать пару разбросанных подушек и окурки на полу. Лестница на второй этаж скрипнула под их весом, словно предупреждая. Тень отделилась от стены на площадке второго этажа, и высокий мужчина в чёрной маске, с ножом в руке. Он двинулся к ним с неестественной плавностью, словно скользя, а не шагая. — Назад! — Суёль резко оттолкнул Хаин в сторону и принял удар на себя. Клинок блеснул в полумраке, едва не задев его горло. Суёль уклонился в последний момент и ответил резким ударом в солнечное сплетение. Маскированный мужчина крякнул, но не потерял равновесия — вместо этого он размахнулся ножом снова, разрезая воздух с свистом. — Беги, ищи папку! — крикнул Суёль, блокируя очередной удар предплечьем. Хаин метнулась в сторону, но не могла не оглянуться. Суёль дрался опасно — его движения были резкими, точными, но в них читалось что-то… чужое. Как будто это был не он. Противник оказался опытным бойцом. Он ловко парировал удары, используя узкое пространство лестничной площадки. Один из его ударов всё же достиг цели — лезвие бритвенно чисто прочертило руку Суёля, оставив разрез на куртке. — Чёрт! Но вместо того чтобы замедлиться, Суёль ускорился. Его следующий удар пришёлся точно в челюсть, заставив нападавшего пошатнуться. Второй — в живот, третий — в колено. Хаин видела, как его глаза потемнели. Это был уже не Суёль. — Кей…? — прошептала она, но тут же встряхнулась. Папка. Нужно найти папку. Она рванула в ближайшую комнату — спальню с разбросанными вещами, опрокинутым стулом. Ничего. Из-за спины доносились звуки борьбы: глухие удары, хриплое дыхание, треск ломающейся мебели. Вторая комната оказалась кабинетом. И тут она увидела её — папку «Ли Сы Мин», брошенную на стол. Хаин схватила её и резко распахнула. Она начала лихорадочно перебирать пожелтевшие листы, пальцы оставляли следы на запыленной бумаге. Где-то внизу гремели удары, слышался хриплый стон Суёля, но всё это превратилось в фоновый шум. И тогда она увидела. «Бывший супруг: Кан До Юн» Строка выпрыгнула из текста, будто написанная кровью. Хаин резко выпрямилась, чувствуя, как ледяная волна прокатывается по спине. «Кан До Юн — отец Минджон.» Всё встало на свои места с жуткой ясностью: Его появление в её кабинете, Украденное дело. Эта погоня Он не просто активист. Он отец, пытающийся скрыть правду. Но какую? Из коридора донесся грохот — тело, ударившееся о стену. — Ублюдок! — голос Суёля звучал хрипло, сдавленно. Она судорожно сунула документы в папку, когда внезапно заметила записку, подклеенную к последней странице: «Родительские права извлечены 12.03.2012 по заявлению Кан До Юна. Причина: личные обстоятельства субъекта.» Мир перевернулся. Значит… Мысли неслись со скоростью пули: «Кан До Юн отказался от отцовства. Но теперь вернулся и….» — ХАИН! Дверь распахнулась с глухим стуком. В проёме стоял Суёль — его рука прижимала окровавленный рукав рубашки, волосы слиплись от пота, но в глазах горела холодная ясность. — Он ушёл, — хрипло выдохнул он, переводя дыхание. — Ублюдок. Перепрыгнул через окно и скрылся по дворам. Но я ему припомню. Хаин быстро поднялась с пола, прижимая папку к груди. Подошла к нему, оценивая степень повреждения. Скривилась, когда увидела следы крови и розовеющие царапины. В груди кольнула вина. Но за что? — Мы должны идти. Сейчас, пока вдруг не подтянулись остальные, — сказал он, кивая на лестницу. — Я оставил следы, но всё равно. Лучше нам исчезнуть. Они уже почти дошли до выхода, когда дверь дома с грохотом распахнулась. Суёль шагнул вперед, закрывая собой Хаин. Послышались окрики, хруст ботинок по доскам крыльца. Несколько человек в форме полиции ворвались внутрь, нацелив на них оружие. — На пол! Всем стоять! Полиция! Хаин отшатнулась назад, инстинктивно подняв руку с папкой. Среди вошедших фигур выделился Комиссар Чон — начальник Суёля. Он был в неизменном тёмном пальто, с холодным, почти торжествующим выражением лица и довольной улыбкой на утиных губах. — О, капитан Рю, — сказал он, в упор глядя на него. — Ты, как всегда, первый на месте. Не ожидал. Думал, ты не читаешь рабочий чат. Суёль обернулся к нему, в смятении. — Что?.. Простите, сэр, я… я здесь неофициально. Я преследовал преступника по наводке, и… — И поймал, — перебил его комиссар. — Поверить не могу, что ты держался так близко к ней всё это время. И молчал. Ну и тактика! Он шагнул вперёд, глядя теперь прямо на Хаин. — Прокурор Но Хаин. Вы арестованы по подозрению в участии в коррупционных схемах, фальсификации улик и злоупотреблении служебным положением. Мгновение, и Хаин словно оглушило. — Что?.. — только и выдохнула она. Суёль, в шоке, сделал шаг вперёд: — Подождите. Это ошибка. Она здесь по делу. Она… — Рю Суёль, — голос комиссара стал твёрдым. — Не заставляй меня отстранять тебя. Ты на чьей стороне? Суёль застыл. Его взгляд метнулся к Хаин. Та сжала губы, но не отвела глаз. Между ними будто зависло время. Только шаги полицейских разрывали тишину — они уже приближались с наручниками. Хаин медленно повернулась к Суёлю. Его лицо было пустым. — Суёль?.. — её голос прозвучал чужим, словно это сказал кто-то другой. Его глаза метнулись к комиссару, к вооружённым офицерам, к чёрным полицейским фургонам за дверью. Расчет был мгновенным и беспощадным. Сопротивляться сейчас — значит погубить их обоих. Хаин видела, как грызут его мысли изнутри. Он стоял, будто не здесь. Его губы приоткрылись, но слов не было. В глазах — всё сразу: растерянность, обида, страх, и… глубокое непонимание. Хаин смотрела на него почти умоляюще. Без слов просила: разберись, защити, найди выход, как всегда. Но даже он сейчас был бессилен. — Вы же не серьёзно… — пробормотал он, оборачиваясь к комиссару Чону. — Это… это бред. У неё папка с уликами, вы даже не дали ей объяснить, вы… — Приказ из отдела внутренних расследований, — холодно оборвал его комиссар. — Мы получили данные от свидетеля. У нас достаточно, чтобы задержать. Суёль снова перевёл взгляд на Хаин. Та стояла прямо, с выпрямленными плечами и… предательски дрожащими пальцами. Несмотря на всё, она держалась — гордая, но в её глазах была боль. И доверие. Только к нему. Он медленно протянул руку, забрал папку, пока это не сделали другие. Полицейский рядом с ним уже протягивал в ладонях наручники — те самые, которые он раньше с защёлкиванием надевал на настоящих преступников. Сегодня — на неё. Без шуток, без игры. По-настоящему. Суёль колебался. Хаин молча протянула руки вперёд. Без слов. Без жалобы. Только взгляд — будто просила сделать это только ему, не кому-то другому. Чтобы в этом унижении осталась хоть капля человеческого. Суёль сжал губы, сглотнул. — Я… — прошептал он, наклоняясь ближе. Его пальцы чуть дрожали, когда он надел первый браслет на её запястье. — Я… разберусь. Обещаю. Это… это всё ошибка, Хаин. Я всё исправлю. Я найду, кто это подстроил. Он защёлкнул второй браслет. Ни одного резкого движения. Медленно, почти нежно. Как будто извинялся каждым щелчком металла. Он не смотрел ей в глаза. Не мог. Хаин опустила голову, сердце сжалось до крошечной точки, глухо отдаваясь в груди. Но она не плакала. Лишь сказала, почти шёпотом: — Я знаю, что найдёшь. Только не тяни, ладно? А где-то глубоко в голове вдруг послышался тихий голос Кея: «Ты ведь знал. Ты чувствовал. Но снова дал ей шанс.» И он молчал. Потому что да — знал. Но выбрал её. Иначе не мог. Полицейская машина стояла у порога, готовая увезти Хаин прочь — от свободы, от них, от него. Вокруг кипела служебная суета, кто-то по рации докладывал об аресте, кто-то вытягивал желтые ленты, но всё это для Суёля стало фоном. Он был только здесь — с ней. — Я сам, — сказал он, останавливая младшего офицера, что хотел было подойти к Хаин. — Я отведу её до машины. Комиссар бросил на него взгляд, коротко кивнул. Суёль аккуратно взял Хаин за локоть, мягко, бережно — так не ведут задержанных. Он спрятал под куртку ту самую папку, в которой был настоящий ад, который они раскопали на втором этаже. А теперь — всё только начиналось. Они медленно шли к машине. Каждый шаг отдавался в ушах, будто удар молота. Её каблуки постукивали по бетону, но не были громкими, их словно приглушил воздух между ними. Перед дверью машины он остановился, развернулся к ней. Тени ложились на его лицо, и она на секунду подумала, как же он вдруг стал таким взрослым. Суёль наклонился ближе. Его голос был почти шёпотом, но пронёсся сквозь всё её нутро: — Я вытащу тебя. Услышала? Во что бы это ни стало. Даже если придётся пройти по головам всех сверху — я это сделаю. Ты не одна, Хаин. Никогда не была. Она смотрела на него в упор. Ни слёз, ни истерик. Только дыхание — ровное, как на краю пропасти. — Тогда пообещай, — прошептала она. — Пообещай, что не остановишься. Докопаешься до конца. И если кто-то ещё пострадает… ты это остановишь. Он кивнул, и в этот миг Хаин увидела в его глазах Кея. Нет — не в лице, не в движении. А в решимости. В холодном огне. — Кан До Юн, — сказала она быстро, пока офицер уже открывал дверцу. — Он отец Ли Минджон. Это его дочь. Он… он причастен. Найди это. Подтверди. Сделай, как умеешь. Только ты. Суёль замер, едва заметно кивнул. Дверца закрылась. Машина тронулась, унося Хаин в клетку чужого суда. Он остался стоять, пока красные огни патрульки не исчезли за поворотом. Потом развернулся. Не к дому. Не к коллегам. К своему мотоциклу. Ибо к чёрту протоколы.

***

Дверь в отдел распахнулась с такой силой, что стеклянная перегородка задрожала. Суёль вошел, сжав в руках папку с делом Хаин, лицо его было темнее тучи. — Суёль! — Хигём вскочила со стула, опережая Джисона и Кёнтэ. — Это правда? Они арестовали Хаин? — По какому делу? — Джисон опустил на стол телефон с новостной лентой и уже выходящим заголовком: «Прокурор Но Хаин замешана в коррупционном скандале?» Суёль молча швырнул папку на стол. Бумаги разлетелись, открывая фотографии, протоколы и главное — штамп их же отдела на обложке. — Наше же дело? — Кёнтэ схватил документы, глаза расширились. — Почему мы не были на задержании? Суёль прошёл к окну, сжав кулаки. День светилося слишком ярко для такого пиздеца. — Комиссар Чон лично передал его мне. «Расследуйте тщательно», — он повернулся, и в его глазах друзья прочитали то, что не было сказано вслух: «Мы не будем этого делать». Хигём резко выдохнула, схватив папку: — Так тогда мы её и вытащим. — Официально — мы обязаны вести расследование, — Суёль отошёл к своему столу, меняя кожаную куртку на другую, полегче. — Неофициально… Джисон уже листал документы, пальцы выхватывали ключевые строки: — Свидетель — аноним. Доказательства — переписка с удалённых аккаунтов. Это же мусор! — Но достаточно для ареста, — прошипел Кёнтэ. — Кто-то очень хотел убрать её с дороги. Тишина повисла на три секунды. Потом Хигём резко распрямилась: — У нас есть доступ ко всем материалам. Значит, можем найти, кто подбросил улики. — И устроим взбучку, — Джисон оскалился. Суёль медленно кивнул. План рождался на ходу: — Кёнтэ, — Суёль бросил ему ключи от архива. — Достань всё, что связано с делом Ли Минджон. Хигём — проверь подлинность переписок. — А ты? — Хигём прищурилась. — Я наведу шороху в прокуратуре. Суёль сунул телефон и ключи от машины в карман и направился к выходу, не желая больше медлить. Хаин ждала. Значит, время пошло. Джисон перегородил дверь, уперев ладонь в косяк. Его обычно расслабленный взгляд стал непривычно серьезным. — Подожди. Один вопрос. Суёль замер, чувствуя, как напрягается воздух между ними. — Ты действительно веришь, что она чиста? — Джисон произнес это тихо, чтобы не слышали остальные. — «Прокурор Но» не самый белый и пушистый персонаж, если ты понимаешь, о чем я. В кабинете внезапно стало тихо — Хигём притворялась, что листает документы, но рука замерла на полпути. Кёнтэ застыл с кружкой кофе у рта. Суёль почувствовал, как в висках застучало. Вопрос, который он сам задавал себе сотню раз. Он видел ту Хаин. Знает, на что она способна. Прокурор Но Хаин — та, что давила свидетелей и закрывала глаза на нарушения, — не исчезла бесследно. Но он также помнил ту, что дрожала, когда осталась одна под дождём; ту, что рисковала жизнью, идя против судьи Юна; ту, чьи глаза в ту секунду в пиццерии светились не расчетом, а чем-то настоящим. — Я уверен, что нам нужно работать, — наконец сказал он, отводя взгляд. Джисон задержал его за рукав: — Это не ответ. Суёль резко выдернул руку. — Это всё, что ты получишь. Он вышел, хлопнув дверью. Коридор участка был пуст. Шаги гулко отдавались в тишине. Верит ли он ей? Правда где-то там. И он докопается до нее — даже если придется сжечь все мосты. Холодный ветер ударил в лицо, когда Суёль распахнул дверь участка. Он сделал несколько шагов по ступеням, сжимая кулаки, пока не остановился на краю крыльца. В груди бушевал ураган — гнев, сомнения, страх. И тут воздух перед ним сгустился. Кей. Он появился внезапно, как всегда — будто вышел прямиком из тумана в голове. Черная кожаная куртка, вечно насмешливый прищур, руки в карманах. Но сейчас в его глазах не было привычной издевки — только холодная, почти хищная серьезность. — Ну что, герой? — Кей поймал его взгляд. Голос звучал четко, без обычной театральности. — Джисон задал правильный вопрос. Ты вообще думал головой, прежде чем бросаться спасать свою прокуроршу? Суёль стиснул зубы. — Не сейчас, придурок. — О, как раз сейчас! — Кей шагнул ближе, и его лицо исказилось в гримасе ярости. — Ты готов порвать всех, кто усомнится в ее невиновности, но сам-то ты уверен? Или просто хочешь верить, потому что она тебе нравится? Суёль почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Она изменилась. Кей засмеялся — резко, беззвучно, как всегда, когда был по-настоящему зол. — О, Боже! — он схватился за голову, делая преувеличенный жест. — Она «изменилась»! Она больше не та жесткая стерва, которая топтала людей ради карьеры! Ну конечно, теперь она святая! Его лицо внезапно стало хмурым. Он шагнул вплотную, так близко, что Суёль почувствовал на своей коже его дыхание — холодное, как зимний ветер. — А если нет? — прошептал Кей. — А если она все та же? Если она просто играет тобой, чтобы выкрутиться? Тогда что, Суёль? Ты станешь таким же, как те, кого мы всю жизнь ненавидели? Продажным мусором, который закрывает глаза на правду ради… чего? Симпатии? Чувств? Любви? Последнее слово прозвучало как плевок. Суёль почувствовал, как что-то внутри него рвется. — Ты ничего не понимаешь. — Я понимаю лучше тебя! — Кей внезапно ударил кулаком в стену, и Суёль почувствовал боль в своих собственных костяшках. — Я — это ты! Тот, кто не дает тебе забыть, кто мы! Мы боролись против таких, как она! А теперь ты готов все бросить, потому что… что? Она посмотрела на тебя своими большими грустными глазами? Суёль больше не мог это терпеть. Его кулак со всей силы врезался в челюсть Кея. Тот отлетел назад, но не упал — просто покачнулся, поправляя челюсть. По его губам растеклась тонкая струйка крови — та самая, вкус которой Суёль почувствовал во рту. Кей усмехнулся. — Хороший удар, — он вытер кровь тыльной стороной ладони. — Но бить правду — не выход. И затем ушёл, оставив Суёля одного — с окровавленными костяшками, с бешено стучащим сердцем и с вопросом, который теперь висел в воздухе: «А что, если Кей прав?» Суёль медленно разжал кулак. Вдалеке завыла сирена. Время на раздумья закончилось. Хаин нужна помощь.

***

Камера была тиха, как вакуум. Ни голосов, ни шагов — только далёкое эхо ключей, звенящих где-то в коридоре. Хаин сидела на узкой металлической койке у стены, затянутой тонким серым матрасом. На ней была форменная одежда — простая, мешковатая, чужая. На вороте ощущался запах чужого мыла и дешёвой прачечной. Форма словно нарочно подчёркивала, что теперь она не Прокурор Но, а просто — обвинённая №____. Одна из многих. Она не жаловалась. Не плакала. Но внутри… внутри всё словно треснуло. «Так вот каково это — быть по ту сторону решётки…» Стены давили. Даже не замкнутостью — а тишиной. Впервые у неё не было дела, которое отвлекало бы. Не было графиков, бумаги, коллег, которых можно вежливо игнорировать. Только она. И тишина. Она посмотрела на свои руки — аккуратно сложенные на коленях. Когда-то они с лёгкостью щёлкали папки, переворачивали страницы, ставили точку в делах судьбоносных. Теперь они лежали без дела. И выглядели — растерянными. Она вспомнила, как на неё надели наручники. С какой осторожностью это сделал Суёль. Как шептал, что всё исправит. Как в его глазах была боль. Как в её груди было… почти покойное принятие. «А ведь я действительно позволила ему это. Только ему. Другому бы — сломала руку. Но не ему…» Суёль. Хаин тяжело вдохнула и подняла взгляд к потолку. «Ты всё-таки не ушёл. Ты остался. Но это же не значит, что теперь я слабая, верно?..» Она не знала. Сейчас она не знала ничего. Она просто сидела в чуть великоватой форме, без своего именного бейджа, без сумки, телефона, власти. И ей действительно нечего было делать. И это пугало её куда больше, чем решётка. Она откинулась спиной к стене, чувствуя, как холод бетона медленно пробирается сквозь тонкую ткань формы. Даже это было теперь чужим. Даже стена. Даже её тело. Хаин закрыла глаза. Попыталась собраться. Вдох — медленно. Выдох. Она должна держаться. Она ведь всегда держалась. «Хорошо, подумай. Подумай. Ли Минджон. Кан До Юн. Папка. Папка у Суёля. Он… он сможет что-то…» Но мысли ускользали. Как мыло из рук. Как будто мозг был залит рекой, а каждый фрагмент логики утонул. Она стиснула зубы. «Соберись, Но Хаин. Ты прокурор. Ты была прокурором. Ты знаешь, как всё устроено. Даже если тебя закрыли — ты всё ещё можешь…» Нет. Не может. Не здесь. Она открыла глаза и уставилась на металлическую решётку в двери, за которой время от времени дело проходили люди. Её статус — пока что без предъявленного обвинения, под предварительным арестом. Но это не облегчало ничего. Было трудно. Физически — да. Спать на этой койке, чувствовать, как болит спина и жжёт внизу живота от нервов. Но морально — хуже. Хуже было знать, что всё, что она выстроила, может обрушиться. И не потому, что она преступница, а потому, что когда-то позволила себе стать частью системы. «Если они найдут подтверждение… Если они докажут, что я подтасовала что-то в прошлом…» Её дыхание сбилось. «Нет. Суёль знает. Он разберётся. Он найдёт связующего. Кёнтэ поможет. Хигём… Хигём точно уже рвёт всех за меня. А Джисон…» Она почти улыбнулась, вспоминая, как он говорил о дочке. О шоу талантов. О том, как хочет, чтобы она гордилась им. А сама Хаин? Кто теперь гордится ею? «Папа… ты бы гордился?..» Ком в горле стал тяжелее. Она провела ладонью по лицу. Глаза жгло. «Нельзя. Я не могу сдаться. Я не имею права. Даже если разум сейчас будто опустошён, я не сдамся.» — Ты сможешь. Чёрт возьми, ты всегда справлялась. И сейчас справишься. Она не знала, к кому обращалась. К себе? К прокурору Но? К Суёлю? К отцу? Но слова остались в воздухе, дрожащими. И в этой тишине прозвучали громче, чем любой приговор. Она упала лицом в колени. Во сне всё было иначе. Мягче. Теплее. Как будто мир решил на минуту отдохнуть от своей жестокости. Пахло морем. Солёный воздух щекотал ноздри, ветер шевелил тёмные волосы, а в руке чья-то ладонь, большая, тёплая и надёжная. Хаин была крошечной — лет пять, не больше. Маленькая, с торчащими косичками, в дурацкой соломенной шляпе, которую мама велела надеть, чтобы не обгорела. Но шляпа всё время сползала на глаза. И он — отец — смеялся, поправляя её. — Опять съехала, — весело сказал он, аккуратно водя пальцем по её носу Она звонко рассмеялась. Её голос — другой, детский, без всего, что потом накопится. Папа поднял её на руки, высоко, так, что она увидела горизонт. Там, где море встречается с небом. И небо было настоящее. Без серости. Без стен. А вокруг — только счастье. — Смотри, — он указал вперёд. — Видишь? Это твой путь. — Какой? — засмеялась она, щурясь. — Самый длинный. Самый трудный. Но ты его пройдёшь, — он посмотрел на неё так, будто знал всё. — Потому что ты — сильнее всех. Она вдруг обняла его за шею, крепко. Почти с отчаянием. Как будто знала, что это — последний раз. — Не уходи, — прошептала она. Он замер. Но всё равно улыбнулся. Погладил её по голове. — Даже если уйду, я всегда рядом, глупышка. Помни, Хаин. Ты сильнее, чем кажется. Даже когда тебе кажется, что всё потеряно …ты — не одна. Теперь не пляж. Двор. Простой, залитый солнцем дворик у старого домика, где когда-то жила их семья. Запах стриженной травы, звуки весёлого смеха, детские шаги, тонкий голос матери, зовущий с крыльца: — Не бегай так, Хаин, упадёшь! Но она не слушала. Шестилетняя, в выцветшем сарафане с бантом, босиком носилась по двору, зажав в руках пёстрый воздушный шарик. И, как всегда, за ней — он. Отец. — Лови меня! — крикнула она, оглядываясь. — Догоню! — в голосе отца звучало искреннее веселье. — Нет! Он сделал вид, будто вот-вот поймает её, и Хаин, визжа от смеха, свернула в сторону. Её шаги были быстрыми, лёгкими, будто она не касалась земли. А сердце стучало громко — не от страха, а от радости. Чистой, детской, абсолютной. Наконец он подхватил её на руки, кружанул в воздухе, и время будто застыло. Хаин смеялась, пока голова не закружилась, пока не забыла, кто она, где она, сколько ей лет. Просто была — маленькая дочка в объятиях своего мира. — Папа, — сказала она, прижимаясь к нему лбом. — Когда я вырасту… ты всё равно будешь со мной? Он посмотрел на неё. Так, как могут смотреть только отцы, которые любят до дрожи в руках. Словно каждую секунду боятся, что не успеют провести с ребёнком отложенное время. — Я всегда с тобой, малыш. Даже если вдруг тебя что-то испугает. Даже если ты одна — просто закрой глаза. — И ты придёшь? — Нет, — мягко сказал он. — Я уже с тобой. Ты же у меня сильная. Хаин слушала и верила. Тогда — верила. Его голос был музыкой, его ладонь — якорем. Он был целым миром. Вселенной, в которой ей не грозила ни боль, ни одиночество, ни предательство. Сон начинал тускнеть. Тепло рассыпалось, как песок между пальцами. Она закричала: — Не уходи! Папа, пожалуйста! Он только успел обнять её крепче. — Ты сильная, Хаин… — Не хочу быть сильной! Я хочу, чтобы ты был! — …Станешь ещё сильнее. Ты должна. Только так можно выжить. Счастливый сон ушёл. Но след от него остался. Горячий, колючий, как поцелуй на прощание. Холод. Пустота. Где-то под ногами звенело эхо шагов, но будто не её — чужое, далёкое. Хаин шла босиком, не видя дороги, не зная, куда. Тело дрожало, пальцы были онемевшими, дыхание — сбивчивым. Ни стен, ни неба, ни земли. Лишь тьма. И она — одна. Совсем. В какой-то момент силы её покинули. Колени подогнулись, плечи упали — и Хаин упала. Боль прошлась по телу горячей, острой вспышкой, будто кто-то изнутри ударил в грудную клетку. И именно там, под рёбрами, под сердцем, взвилась паника. — Я не могу… — прошептала она, едва различимо. — Я больше не могу. Слёзы хлынули неожиданно. Горячие, тяжёлые, щиплющие глаза. Она не кричала, не стонала, только беззвучно плакала, как плачут взрослые, когда уже даже рыдать стыдно. Но в какой-то миг что-то изменилось. Хаин ощутила, что кто-то рядом. Чьё-то дыхание. Тепло. Тень. Женщина. В строгом чёрном костюме, с заправленными волосами, с такими знакомыми глазами. Прокурор Но. Только… совсем другая. Не жестокая. Не резкая. Не скулящая о справедливости любой ценой. Она опустилась рядом, не прикасаясь, просто сидела. Молчала. Смотрела на неё. И этого было достаточно, чтобы Хаин стало легче. — Ты пришла, — с трудом выдохнула Хаин. — Ты позвала, — ответила прокурор Но. Голос её был глухим, но не холодным. — Я ведь всегда рядом, если ты падаешь. — Я думала, ты… плохая. Что ты — ложь, маска, за которой я пряталась. — Возможно, я и была. — Тогда зачем ты снова здесь? Прокурор Но опустила взгляд. — Чтобы ты не была одна. Хаин молчала. Только всхлипывала. Она сама не понимала, почему боль начала утихать. Просто стало… тише внутри. Может, потому что впервые за всё время она позволила себе быть слабой. А прокурор Но — та часть, что когда-то родилась из боли, — не оттолкнула её за это. Не потребовала собраться. Просто сидела. И делила с ней тишину. — Я больше не хочу быть тобой, — наконец призналась Хаин. — Не хочу бороться так. Не хочу лгать себе. — Тогда стань собой, — сказала прокурор Но. — Я была частью пути. Но не обязана быть его концом. Я — не истина. Я — броня. Но ты больше не одна. И в этих словах — впервые — была не строгость, а тепло. Прокурор Но поднялась первой, протянув Хаин руку. И та взяла её. В черноте стало светлее. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы снова идти. Хаин проснулась резко, словно кто-то мягко, но настойчиво выдернул её из небытия. Веки были тяжёлыми, ресницы слиплись. Первое, что она ощутила, — странная прохлада на щеках. Мокро. Пальцы сами поднялись, стёрли влажные дорожки под глазами. Слёзы. Она моргнула, чувствуя, как больно возвращаться в тело, в эту камеру, в реальность, где стены слишком серы, а воздух слишком колюч. Потолок, решётка, форма, свисающая с плеч — всё было на месте. Но внутри… что-то стало другим. На душе всё ещё лежал тяжёлый слой тревоги, будто влажное покрывало, не дающее вдохнуть до конца. Но где-то под ним — там, в самой глубине, — впервые за долгое время будто бы затеплился хрупкий, невесомый огонёк. Покой. Едва заметный, но настоящий. Хаин положила ладонь на грудь, ощущая под ней глухое биение сердца. Оно билось ровнее, чем раньше. Тише, но увереннее. Она вспомнила тишину. Вспомнила тьму. Вспомнила женщину рядом. «Я — броня. Но ты больше не одна.» Хаин прикрыла глаза на пару секунд, глубоко вдохнула. Нет, спокойной её назвать было нельзя. Но впервые она не ощущала себя развалившейся на куски. Она была… целой. Разбитой. Но целой. И этого было достаточно, чтобы прожить ещё один день.

***

Прокуратура встретила его гулкими коридорами и подозрительными взглядами. Но удостоверение с печатью «Следственная группа по делу Но Хаин» работало как пропуск — охранники лишь кивали, пропуская его дальше. Он знал дорогу наизусть. Как будто не просто помнил, а как будто в нём самом она была записана. Каждый шаг, каждое поворотное движение тела перед дверью её кабинета было почти… естественным. Суёль вошёл и, на мгновение остановившись на пороге, глубоко вдохнул. Всё стояло на своих местах — словно она ушла всего на час. Рабочий стол, аккуратно собранные папки, стопка бумаг с пометками. Чашка с давно высохшими следами кофе. Воздух здесь всё ещё пах её духами — лёгкий аромат чего-то такого, что Суёль мог бы узнать из тысячи. Он провёл пальцами по краю стола, мельком взглянув на расставленные папки. Всё — по алфавиту. Даже ручки выстроены по размеру. — Ты и правда больная на порядок, — пробормотал он тихо, с нежной усмешкой. Он вытащил телефон и начал фотографировать заметки Хаин. Скрупулёзные, чёткие, короткие формулировки. Пометки на полях, выделения маркером. Суёль читал их быстро, но запоминал каждую строчку. Папка с делом Ли Минджон оказалась под стопкой материалов, в привычной обложке. Он аккуратно отогнул её, переснял основные документы. Особенно уделил внимания записям Хаин, где фигурировал биологический отец. Кан До Юн Перед тем как уйти, он уже хотел захлопнуть дверь, но взгляд зацепился. И тогда он вновь увидел фотографию на столе, в простой деревянной рамке. Он уже видел её однажды, когда она привела его сюда в первый раз, но не успел рассмотреть. Три женщины: мама Хаин — с открытой, немного уставшей, но тёплой улыбкой. Младшая сестра — девочка с капюшоном, которая обнимала старшую за плечи. И она. Хаин стояла чуть поодаль, не сопротивляясь объятиям, но и не растворяясь в них. Такая же прямая осанка, как сейчас. Чёткий взгляд. Но, в отличие от остальных, она не улыбалась. Только уголки губ будто немного дрогнули. Серьёзная. Отчуждённая. Немного взрослая. Даже на фотографии из детства она будто бы стояла чуть в стороне от жизни. Суёль долго смотрел на снимок, что-то в нём почему-то защемило. Он коснулся стекла, стирая невидимую пыль, будто хотел дотронуться до той Хаин, которая была в прошлом. «Когда это было? До того, как она стала прокурором? До того, как система заставила её выбирать между справедливостью и выживанием?» Он не стал забирать фото. Не стал трогать ничего больше. — Вернёшься сюда, — прошептал он, будто давая обещание пустому креслу. — Вернём. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Кабинет замер, как и его хозяйка — в ожидании. Суёль привычным жестом сунул телефон в карман и поправил пиджак. Он уже собирался свернуть к лестнице, когда его окликнули: — Капитан Рю? Простите… минуточку. Он обернулся — перед ним стоял один из охранников, пожилой мужчина в форме с плохо заправленной рубашкой и нервным выражением на лице. — Что-то случилось? — насторожился Суёль. Охранник понизил голос, наклоняясь чуть ближе: — Я не уверен, сообщил ли кто-то следствию, но… вчера, кажется, к госпоже Но приходил странный посетитель. Молодой человек. Вёл себя вежливо, но настойчиво просился в кабинет. Сказал, что срочно должен поговорить. Суёль нахмурился: — Она знала его? — Сказала, что знает. И попросила нас пустить его под свою ответственность. Камеры зафиксировали визит. Хотите взглянуть? Ответ последовал без колебаний: — Немедленно. Спустя пару минут они уже находились в небольшой комнатке охраны. На экране засветились серо-зелёные кадры с камеры на коридоре. Суёль прищурился. Вот он — высокий, в светлой куртке, с руками в карманах. Волосы, лицо — знакомое до отвращения. Он стоял у двери кабинета, беседовал с охранником. Потом — появляется Хаин. Сначала смотрит на него с удивлением. Затем — мгновение чего-то непонятного, и она кивает, уводя его за собой в кабинет. — Чёрт… — выдохнул Суёль. Его глаза зажглись беспокойством. Он медленно отступил от экрана, словно в голове уже выстраивалась целая картина. «Он пришёл. Вошёл. Осмотрел кабинет. Возможно, искал папку… Или просто пришёл, чтобы выяснить, что она знает. Разведка. Ублюдок Кан До Юн пришёл в качестве разведки.» Суёль резко поднялся. — Спасибо за сотрудничество, — бросил он охраннику и вышел из комнаты быстрым шагом. В голове гремело: «Он знал. Он уже знал, что Хаин копает. И теперь она под арестом. А он — на свободе.» Рука сама сжалась в кулак. И всё внутри кричало: «Беги, Суёль. Пока не поздно.» Он почти выскочил на крыльцо прокуратуры, ветер подхватил полы его куртки, и на секунду всё вокруг показалось слишком ярким и слишком тихим. Только шаги за спиной — быстрые, отрывистые, как эхо его собственного бешенства. Он не оборачивался, уже знал, кто там. — Суёль, — голос Кея прозвучал чуть насмешливо, но не без серьёзности. — Приятно снова оказаться в центре драмы. Уж не хочешь ли ты сказать, что наш милый Кан До Юн только что нарисовался в качестве говнюка? Суёль раздражённо втянул носом воздух, но не стал отмахиваться. Не сейчас. Он заговорил, не сбавляя шага, будто не разговаривал с голосом в собственной голове, а с живым человеком рядом: — Он приходил к Хаин. Лично. Спокойно, вежливо, но… знал, зачем идёт. Осмотрел её кабинет. Вошёл только тогда, когда она… разрешила. Будто послушный гражданин. Кей молчал, но Суёль знал, что тот слушает. — Это не просто совпадение. — Он сжал зубы. — Он отец Минджон. Биологический. Это подтверждено. И она, чёрт возьми, нашла это. Он мог сначала попробовать отговорить, задобрить… а когда понял, что не получится — убрал её с дороги. — Чтобы спасти репутацию? — тихо, лениво спросил Кей. — Возможно. Или… Суёль обернулся впервые. Его взгляд был хмурым, тяжёлым, почти металлическим. — Или он замешан в этом деле напрямую. В истории Минджон. Кей на секунду замолчал. А потом медленно выдохнул сквозь усмешку: — Значит, ты предполагаешь, что наш безупречный Кан До Юн… причастен к убийству, а теперь пытается убрать за собой следы? — Я ничего пока не исключаю, — жёстко бросил Суёль. — Он активист. Влиятельный. Грязь на дочери — это одно. Но если выяснится, что он отец — и она жертва, а не преступница… Всё посыплется. Кей подался вперёд, нависнув в воздухе, почти касаясь уха Суёля: — А ты уверен, что справишься, если копнёшь глубже? Уверен, что она — только жертва? Суёль замер на ступенях. Что-то замерло и в груди. — Не знаю, — он выдохнул. — Но если Хаин рисковала карьерой и свободой ради этого дела, значит, она верила. А я… — …обещал закончить ей это. — Закончил Кей. Его тон был неожиданно мягким. — Ну, тогда давай разнесём эту политическую пирамиду к чертям собачьим. Только не забудь: если тебе понадобится грязная работа — я рядом. Суёль лишь кивнул и направился к машине. За спиной снова было пусто. Но голос Кея звучал всё ещё чётко, как будто тот стоял на расстоянии дыхания.

***

В камере царила тишина, нарушаемая лишь лёгким потрескиванием вентиляции под потолком и глухим эхом чьих-то шагов далеко в коридоре. Хаин сидела на металлической скамейке, скрестив руки на груди, и, казалось, будто вся сжалась внутрь себя, обволоклась тенью. Её внешняя опрятность будто специально подчёркивала её полную неуместность в этом месте. Но, быть может… разве она не сама себя сюда и завела? Она пыталась размышлять. Думать холодно, стратегически, как раньше. Как прокурор Но. Кто? Кто мог сделать это? Подставить её так тонко, так выверенно? Кто знал, где ударить, чтобы всё рухнуло? «Коллеги.» В её голове всплывали лица из прокуратуры. Сколько раз она ловила завистливые взгляды? Сколько раз за её спиной шептались о том, как она быстро поднимается? Хаин всегда была слишком умной. Слишком эффективной. Слишком недосягаемой. И всё же — в этой системе каждый был сам за себя. Может ли быть, что кто-то давно ждал её падения? «Посредники.» Бывшие. Люди, которых она когда-то оплачивала из чёрной кассы. Информаторы, подставные свидетели, посредники при сделках — их было достаточно. Она отрезала эти связи, когда попыталась выбраться. Но разве грязь отпускает так просто? Может, кто-то из них решил продать её дороже? И вдруг… …друзья? Мысль ударила, как пощёчина. Хаин вздрогнула, как от холода. Внутри что-то оборвалось. Джисон. Кёнтэ. Хигём… Суёль? Нет. Нет. Но сомнение уже пульсировало в висках, как яд. Она не могла даже объяснить себе, почему оно возникло. Просто… слишком много тех, кто знал её слабые места. А теперь, когда она сбросила броню прокурора Но — она осталась уязвимой. Простой. Живой. И слабой. Она вспомнила ту самую себя. Жесткую. Холодную. Расчётливую. Прокурор Но не сомневалась. Она принимала решения, не дрогнув. Она бы уже знала, кто за этим стоит, уже бы провела свои внутренние расчёты, собрала доказательства, вышла победителем. А Хаин… сидела в камере. Плакала во сне. И дрожала от неопределённости. — Я… сама это допустила, — выдохнула она едва слышно, сама себе. Слова прозвучали, как приговор. Стала мягкой. Стала человечной. Стала слабой. И именно в этот момент пришло первое ощущение настоящего страха. В этом мире не прощают тех, кто выбирается из грязи. Их либо тянут обратно… либо зарывают поглубже. И она больше не была уверена, в какой стадии оказалась сама. Она закрыла глаза, пытаясь собрать мысли воедино: «Кан До Юн — отец. Но почему хочет скрыть? Что связывает его с делом Миджон?» Обрывки фактов кружились в голове, но складывались в картину с дырами, как решето. Скрип ключей. Дверь камеры распахнулась. — К вам посетитель, — буркнул охранник, даже не глядя на нее. Сердце Хаин рванулось вверх — Суёль? Ее шаги по коридору были слишком быстрыми, почти бегом. Но когда дверь в комнату для свиданий открылась, воздух словно вырвали из легких. Чхве Ингван. Он сидел за столом, безупречный в своем темном костюме, пальцы сложены перед собой. Его взгляд — тяжелый, как груз на его же плечах — встретился с ее глазами. — Садись, Хаин, — сказал он тихо. Она села, вдруг остро осознавая, как выглядит: помятая одежда, растрепанные волосы, тени под глазами. Стыд подкрался неожиданно. Ей никогда не хотелось казаться слабой перед ним. — Как обращаются? — спросил Ингван. Его голос был ровным, но в уголке глаза дрогнула мышца. — Нормально, — она отвела взгляд. — Кормят? — Съедобно. Тишина повисла между ними, громкая и неловкая. — Я могу тебя вытащить, — вдруг сказал он, и слова прозвучали как приговор. — Сейчас. Без суда. Без последствий. Хаин подняла голову. — Почему? — Потому что ты не виновата, — он произнес это с такой уверенностью, будто уже все решил. — А еще потому, что ты — моя лучшая ученица. И мне… — он запнулся, впервые за все годы. — Мне не все равно. Его рука лежала на столе. Хаин вдруг вспомнила, как эта же рука когда-то поправляла её формулировки в деле в первый день работы: «Так лучше, видишь?» — Что нужно взамен? — спросила она, уже зная ответ. Ингван наклонился вперед. — Ничего. Только твое молчание. Дело закроют, ты вернешься на работу. Мы все забудем. «Мы» Хаин замерла. «Это же так просто. Кивни. Согласись. Выйди отсюда.» Но тогда… Ли Минджон. Правда. Суёль. Ингван ждал. Его глаза читали ее, как открытую книгу. — Готова ли ты? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме уверенности. Сомнение? Хаин сжала кулаки под столом. Выбор был перед ней.

***

Дверь в отдел распахнулась, ударившись о стену. Суёль влетел внутрь, его дыхание было прерывистым, а глаза горели холодным огнём. — Кто доложил на Хаин? — его голос прозвучал как лезвие, рассекающее воздух. Хигём и Джисон вздрогнули, отрываясь от мониторов. Кёнтэ выронил кружку с кофе, чёрная лужа растекалась по бумагам, но всем было плевать. — Я вычислил источник анонимки, — Джисон швырнул ему листок с адресом. — Жилой дом в квартале за старым рынком. 5-й этаж, квартира 12. Но странно… — Что? — Суёль схватил листок. — Это не съёмная квартира и не убежище. Там живёт пожилая пара — пенсионеры, по данным УФМС. Кёнтэ присвистнул: — Значит, либо подставные данные, либо… — Либо звонок сделал кто-то из их близких, — закончила Хигём, вставая. Она подошла к доске, где уже висели фото улик. — Что по доказательствам? Она щёлкнула переключателем — на экране появились скриншоты переписки, якобы доказывающей вину Хаин: — Переписки. О передаче денег. Даже аудиозапись с её голосом… — она замолчала, глядя Суёлю прямо в глаза. — Всё слишком чисто. Даты, суммы, даже стиль — как будто кто-то специально собрал «идеальные» доказательства. — Это подделка, — прошипел Суёль, сжимая кулаки. — Может быть, — Хигём вздохнула. — Но ты сам знаешь её прошлое. Если бы это было на 100% фальшивкой, её бы уже выпустили. Значит, там есть что-то… — Что-то настоящее, — закончил за неё Кёнтэ. Суёль резко развернулся к доске с фотографиями и схемами. Его взгляд скользнул по лицам: Кан До Юн. Ли Минджон. Ли Сы Мин. — Они подставили её. — Но зачем? — Джисон вскочил. — Если это Кан До Юн, то почему он так рискует? — Потому что она докопалась до правды, — Суёль ударил кулаком по столу. — Он — отец Ли Минджон. И если бы Хаин вытащила это на свет… Он не договорил. Все и так поняли. Тишина повисла на три секунды. Хигём осторожно протянула ему ещё один файл: — Мы проверили аудиозаписи. Голос похож, но… есть микро-паузы в странных местах. Как будто склеено из разных фраз. Суёль поправил куртку: — Я еду в тот дом. Кто-то там знает правду. — Подожди! — Кёнтэ перегородил ему дорогу. — Если это ловушка? — Конечно ловушка, — Суёль уже открывал дверь. — Но я уже в неё попал. Он уже выходил, когда Хигём крикнула вдогонку: — Суёль! А если… если она действительно… Он обернулся. В его глазах горело что-то незнакомое: — Тогда я лично передам её под суд. Но сначала — докажу, что это не так. Он выбежал, оставив за собой гулкую тишину. Хигём и Джисон переглянулись. — Он не думает рационально, — прошептала она. — Потому что это не про рациональность, — Джисон посмотрел на экран с фото Хаин. — Это про неё.

***

Дом был маленьким, аккуратным, с выцветшими стенами и единственной лестницей на всех жильцов. Суёль постучал в дверь двенадцатой квартиры трижды — сначала вежливо, потом настойчивее. Ничего. Он уже собирался плечом проломить хлипкую преграду, когда услышал шаркающие шаги. — Кто там? — дверь приоткрылась на цепочке. В щели виднелось морщинистое лицо пожилой женщины. Суёль моментально сменил выражение лица на официально-вежливое: — Капитан Рю Суёль, отдел по борьбе с коррупцией. Прошу прощения за беспокойство, мне нужно уточнить кое-что. Женщина колебалась, но через мгновение дверь открылась. Внутри пахло лекарствами и жареными лепёшками. В крохотной гостиной, обставленной старой мебелью 90-х, у телевизора сидел худой старик в очках. — Муж плохо слышит, — вздохнула женщина. — Так какие у вас вопросы? Суёль показал распечатку: — Сегодня около трёх часов назад с вашего домашнего телефона был совершён вызов в полицию. — Не может быть! — женщина испуганно посмотрела на старомодный аппарат с диском. — Мы им лет пять не пользовались… Суёль почувствовал, как учащается пульс. — Кто-то ещё имеет доступ к дому? — Только если… — женщина запнулась, но её взгляд невольно скользнул по стене. Суёль повернулся. И замер. На полке, между фарфоровыми слониками и вазочкой, стояла фотография в простой рамке: Пожилая пара, явно те, что перед ним, в строгих одеждах и молодой человек в мантии выпускника университета Лицо было знакомым. Очень знакомым. Даже с размытого снимка 10-летней давности на него смотрел Кан До Юн. — Ваш сын? — спросил Суёль, чувствуя, как холодеют пальцы. Старуха опустила глаза: — Он… он давно не приходил. Старик внезапно громко кашлянул, швырнув на пол газету. На первой полосе красовался заголовок: «Активист Кан До Юн требует справедливости в городском совете.» Суёль медленно поднял глаза от фотографии к старикам. Все пазлы сошлись. — Когда он был здесь в последний раз? Тишина стала липкой, как сироп от кашля. Старуха перевела взгляд на телефон. И Суёль понял всё без слов. — Ох, капитан, мне правда так жаль… — старушка вдруг засеменила к резному дубовому столику, её вязаный кардиан болтался, как крылья испуганной курицы. Суёль даже бровью не повёл — пока она не выхватила из потайного ящика револьвер, который выглядел нелепо в её крохотной морщинистой руке. — Мне очень жаль! — он успел рвануться в сторону, когда раздался оглушительный БАБАХ! Пуля продырявила фотографию молодого Кан До Юна, оставив дымящуюся дырку прямо между его самодовольных глаз. — Бабушка, что за херня?! — Суёль кувырком откатился за кресло, пока старушка с удивительной ловкостью перезаряжала оружие, щёлкая барабаном, как заправский гангстер. — Прости, капитан, — она чихнула от порохового дыма, — но сынок сказал, что если придёт полиция — стрелять сначала, вопросы задавать потом! БАБАХ! Вторая пуля пробила вазу с кошачьим кормом, хотя котов, судя по запаху, в доме не было лет десять. — Да ваш «сынок» — психопат! — Суёль, пригнувшись, метнулся к буфету, опрокидывая на пол коллекцию фарфоровых козликов. — Он у нас адвокат! — гордо парировала старушка, взбираясь на табурет для лучшего обзора. Её фиолетовые тапочки скользили по полировке. БАБАХ! Пуля срикошетила от вазы, завыв, как разъярённый шершень. Суёль, используя момент, сделал кульбит через диван, к счастью, пружинный, и выбил пистолет ударом по запястью. Щёлк. Револьвер упал на ковёр с изображением цветочков. Наступила звенящая тишина. — Ну и дела… — старушка разочарованно вздохнула, поправляя съехавший набок парик. — А я так надеялась получить скидку на квартплату за помощь в поимке опасного преступника. Суёль, всё ещё прижимая её трясущуюся руку, уставился на неё в немом шоке. — …Что? — Сынок сказал, ты в прошлом коррумпированный мент, — она вдруг улыбнулась беззубым ртом. — А за таких у мэрии премия. — Всё, бабушка, хватит. Сдавайтесь, — прошипел он, чувствуя, как её хватка наконец ослабевает. Тяжёлое дыхание старика за спиной он принял за волнение. Ошибка. Что-то твёрдое и холодное со свистом рассекло воздух — и мир взорвался белой болью. Удар. Глухой, звенящий, пришедшийся точно по затылку. Суёль увидел искры перед глазами. Его пальцы сами разжались, выпуская старушку. Пол уплыл из-под ног. — Ох, и силён же ещё наш старик… — донёсся до него смутный голос старухи, будто из-под воды. Темнота накатывала волнами. Последнее, что успел заметить Суёль перед тем, как сознание окончательно покинуло его — тапочки в ромашку, приближающиеся к его лицу… Тьма. Белая. Сначала только белое — слепящее, безграничное, как незаполненный холст. Потом постепенно проступают очертания: Она. Хаин стоит перед ним в простом белом платье, какое он никогда не видел на ней в реальности. Солнце играет в её распущенных волосах, а губы растянуты в улыбке — настоящей, без привычной сдержанности. — Суёль… Её голос звучит как музыка, от которой перехватывает дыхание. Он делает шаг. Ещё один. Ноги не слушаются, будто он бежит сквозь мёд. Но ему плевать — она здесь. Целая. Не в камере. Не за решёткой. — Хаин… Его голос ломается, когда он падает в её объятия, как мальчишка. Она смеётся — лёгкий, звонкий звук, который он, кажется, слышит впервые. Её пальцы впиваются в его спину, прижимая так сильно, что даже больно. — Я здесь. Всё хорошо. Я ждала тебя. Он зарывается лицом в её шею, вдыхая знакомый запах — ваниль и что-то терпкое. — Ты свободна? Они отпустили тебя? — он отстраняется, чтобы посмотреть в её глаза, но они почему-то расплываются, как акварель под дождём. — Я там, где должна быть. Её ладонь ложится на его щёку. Прикосновение обжигает, но он тянется к нему, как растение к солнцу. — Не уходи… — Я всегда с тобой. Её слова звучат как эхо, как колыбельная на грани сна и яви. И тут он понимает. Всё идеально. Всё красиво. Это сон. Но он цепляется за неё, как утопающий за соломинку: — Останься. Хотя бы ещё на минуту. Хаин качает головой, и её образ начинает таять, как дым: — Проснись, дурак. Ты мне ещё нужен. Темнота. Боль. И далёкий голос, зовущий его, но уже не её. Голова гудела, как трансформаторная будка после удара током. Суёль медленно приходил в себя, ощущая, как грубые верёвки впиваются в запястья. Перед ним, за кухонным столом, старушка спокойно резала овощи, ловко орудуя ножом. — О, ожил наш капитан, — она бросила на него оценивающий взгляд, не прерывая работы. — Не дёргайся, милок. Сын приедет — разберётся. Старик у телевизора хрипло засмеялся, комментируя что-то про футбольный матч. Суёль попробовал пошевелить ногами — безуспешно. Стул скрипел под ним, но держал на совесть. — Зачем вам это? — его голос звучал хрипло. — Вы же понимаете, что помогаете преступнику? Нож на мгновение замер в воздухе. — Наш мальчик — умница, — старушка улыбнулась, обнажая желтоватые зубы. — Лучший адвокат в городе. Красивую жену привёл, квартиру купил… Внучку в хорошую школу устроил. Она с наслаждением отрезала толстый кусок репчатого лука. — А этот ваш прокурор… Но, кажется? — старушка презрительно сморщила нос. — Хотела его подставить! Говорила, будто он крадёт деньги у других! Откуда она вообще это знает? Суёль резко дёрнулся, отчего стул жалобно заскрипел: — Он развёлся с женой! — Глупости! — старушка махнула ножом, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Они прекрасная семья. Просто жена с дочкой сейчас на отдыхе… в Таиланде, кажется. В её глазах читалась абсолютная, слепая убеждённость. Старик вдруг громко крякнул: — На Мадейре! Сы Мин в прошлом письме писала! — Ну да, да, — кивнула старушка, — там, где эти… пальмы. Суёль почувствовал, как по спине пробежали мурашки. «Они действительно верят в эту сказку. Или отчаянно цепляются за неё. Или…» Старушка вдруг поднялась и подошла к нему с ножом в руке. Суёль напрягся, но она лишь ткнула лезвием в сторону стола: — Будешь куксу? Сейчас как раз сварю. За окном послышался звук подъезжающей машины. Старушка засияла: — О! А вот и наш мальчик! Нож в её руке блеснул в свете лампы. Как и холодный пот на лбу Суёля. Дверь скрипнула, когда старушка, радостно напевая, потянулась к ручке. Суёль действовал молниеносно: Замахнулся носком ботинка и подцепил нож, упавший со стола. Затем ловкий поворот запястья — лезвие скользнуло по веревкам, рассекая их с трудом, но резво. Кровь хлынула обратно в онемевшие конечности, но времени на боль не было. Дверь распахнулась. Суёль рванул вперед, сжимая нож, готовый к атаке… — Всем не двигаться! Полиция! Оглушительный рёв, вспышка фонарей. — Что за…— Суёль замер на пороге кухни, ослепленный светом. В проёме вместо ожидаемого Кана До Юна стояли Хигём и Джисон в полной экипировке, а за их спинами мелькали фигуры ещё трёх офицеров. — Руки за голову! Полиция! — Хигём уже прижимала старуху к стене, заламывая ей руки за спину. — Суёль! — Джисон бросился к нему, хватая за плечи. — Ты цел? — Как вы… Кто вас вызвал? — Суёль ошарашенно оглядывал коллег. Старик, не отрываясь от телевизора, громко спросил: — Мать, это про наш выигрыш в лотерею пришли? Джисон, обыскивая кухонные шкафы, бросил через плечо: — Ты думал, мы тебя одного отпустим? — Даже старики могут быть опасны— Хигём невозмутимо защёлкивала наручники на бабушке, которая внезапно начала рыдать о том, что её «бедный мальчик теперь останется без супа». — А ещё…— из-за спины полицейских появился О Намчжин, младший прокурор, весь красный от волнения. — Я… я отправил им информацию. Когда нашёл в архиве запись о родственных связях Кана. Суёль уставился на него. Намчжин сглотнул: — П-просто… прокурор Но всегда говорила, что нужно страховать партнёров… Хигём и Суёль переглянулись. — Боже, — пробормотал Суёль, вытирая кровь с разбитой брови. — Меня приложил пенсионный фонд… Намчжин нервно поправил очки: — А… а что с прокурором Но?.. Суёль уже набирал номер на телефоне, глядя на задержанную старушку, которая теперь требовала адвоката для своего «ангелочка»: — Сейчас узнаем. Устройство, прижатое к уху, загудело длинными гудками. Суёль в это время отдавал приказы, не сбавляя шага, пока остальные следовали за ним прочь из кошмарного места: — Всю семью Кан До Юна — в участок! Жену, ребёнка, родителей, дядей, троюродных братьев — всех! Хигём кивнула и тут же заговорила в рацию, передавая указания. — Дом оцепить, обыскать! Мне нужны доказательства хранения оружия и соучастия! — на лестничном переплёте он резко развернулся к Джисону, который уже набирал номер нужной группы. В трубке наконец раздался голос: — Дежурный центр содержания, слушаю. — Это капитан Рю. Мне срочно нужна встреча с Но Хаин. Через 15 минут. — Капитан, по протоколу… — Через. Пятнадцать. Минут, — Суёль прорычал так, что дежурный на том конце замолчал. Он уже мчался к машине, не дожидаясь ответа. — Суёль! — Хигём крикнула ему вдогонку. — А раны обработать? — Не до этого! Он влетел на водительское кресло, грубо втыкая ключ в замок зажигания. — А что насчёт Кана? — Джисон схватил дверцу, не давая ему захлопнуть. — Он где-то в городе. И он знает, что мы идём по его следу, — Суёль взглянул в зеркало, увидев своё осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. — Так что у нас нет времени. Задержите во что бы то ни стало. Двигатель взревел. Он выжал сцепление и рванул с места, оставив друзей среди воющих сирен и хаоса. 15 минут. Он должен успеть.

***

Мраморные ступени центра содержания отражали холодный свет фонарей, когда Суёль, запыхавшись, спешил к дверям. Вечер наступал медленно, темнело не так рано, но напоминание о том, что день заканчивается, постоянно витало в холоде воздуха. Он вдруг замер, увидев фигуру Чхве Ингвана, спускающегося прямиком по крыльцу центра. Старший прокурор тоже остановился, опираясь на трость с золотым набалдашником, его проницательный взгляд изучал Суёля с ног до головы. — Вы навещали Хаин? — выдохнул Суёль, слегка склонив голову в формальном поклоне, но не опуская глаз. Ингван усмехнулся, поправив безупречный узел галстука: — Я приехал не к ней, капитан Рю. Я приехал за ней. Суёль почувствовал, как мышцы спины напряглись сами собой. Она приняла его помощь? Вышла за деньги? — Она… уже на свободе? За спиной Ингвана скрипнула дверь. Суёль резко перевёл взгляд — но это был лишь водитель в чёрной форме, державший поднос с двумя пустыми кофейными стаканами. — Нет. Ингван сделал шаг вперёд, и его голос внезапно потерял привычную надменность при разговоре с полицией: — Она отказалась. Сказала, что предпочитает остаться здесь, пока не будет доказана её невиновность. Трость глухо стукнула о камень. — Вы сильно изменили её, капитан Рю. Суёль не знал, что чувствовать — облегчение, гордость или ужас. — Но теперь, — Ингван вдруг положил руку ему на плечо, и в его глазах вспыхнуло что-то почти отеческое, — это значит, что именно вы должны её вытащить. Чистым путём. Он прошёл мимо, оставив Суёля стоять под ледяным ветром с одной мыслью: «Хаин выбрала тюрьму. Выбрала правду. Выбрала его.» И теперь он обязан оправдать эту веру — даже если для этого придётся сжечь всю систему дотла. Водитель придержал перед ним дверь. Суёль глубоко вдохнул и шагнул внутрь. Навстречу ей.

***

Столовая была наполнена голосами заключённых, а Хаин механически ковыряла ложкой в холодной, серой каше, которая больше напоминала строительный раствор, чем еду. Её мысли были далеко — в папках с фальшивыми доказательствами, в кабинете Чхве Ингвана, в глазах Кан До Юна, теперь полных ненависти в её собственном воображении. — Но Хаин, на выход! Грубый голос охранника вырвал её из раздумий. Она даже не подняла головы: — Не пойду. Уже ходила. — К тебе посетитель. — Скажите ему, чтобы шёл к чёрту, — она бросила ложку с грохотом. Охранник вздохнул и шагнул ближе: — Это полиция. Хаин резко вскинула голову, глаза вспыхнули: — Какого хрена?! — её голос сорвался на крик. — Я не хочу видеть этих ублюдков, которые… Охранник не стал слушать. Он схватил её за руку и грубо поднял со скамьи. — Да пошёл ты! — она вырвалась, но второй охранник уже взял её под локоть. Они почти волокли её по коридору, пока она осыпала их проклятиями: — Вы не имеете права! Разве можно так волочить женщину?! Какого хрена все от меня чего-то хотят?! В Конституции чётко написано, что… Дверь в комнату свиданий распахнулась. Суёль стоял за стеклом, в потрёпанной рубашке курткой в руках, с синяком на скуле, разбитой бровью и такими знакомыми, такими живыми глазами. Всё её бешенство, вся ярость — всё испарилось в одно мгновение. — Суёль… — её голос дрогнул. И прежде чем охранники успели среагировать, она ринулась вперёд, прижимая ладони к холодному стеклу, как если бы через него могла пройти. Его имя сорвалось с губ ещё раз — уже как молитва, как единственная ниточка, связывающая её с реальностью. Он пришёл. И в этот момент всё остальное перестало иметь значение. Они сели напротив друг друга, разделенные прозрачной преградой. Суёль прижал ладонь к холодной поверхности, и Хаин, после секундного колебания, сделала то же самое — их пальцы почти соприкасались, если не считать сантиметра акрила между ними. — Ты… в порядке? — Суёль пристально вглядывался в её лицо, ища следы побоев или усталости. Хаин фыркнула, нарочито откинувшись на спинку стула: — Если не считать, что местная каша по вкусу напоминает штукатурку с комками, а в камерах жёсткие матрасы — идеально. Её шутка прозвучала слишком напряженно, и оба это поняли. Суёль понизил голос, наклонившись ближе: — Кан До Юн не просто активист. Он замешан в чём-то крупном, и все наши силы сейчас уйдут на то, чтобы задержать его. Хаин замерла. Пальцы непроизвольно сжались в кулак. — Расскажи мне всё, что знаешь о семье девочки, — он достал блокнот, готовый записывать. Хаин глубоко вдохнула, собирая мысли: — Минджон — ребёнок от первого брака её матери. До Юн ушёл, когда девочке было почти пятнадцать. Основал свою правозащитную фирму после этого. Она провела рукой по волосам, вспоминая детали: — Мать вышла за отчима год назад. До этого у неё был только один брак… но вот… Суёль поднял взгляд: — Что? — Она ни разу не видела домогательств или домашнего насилия. А если и видела, то либо не обращала внимания, либо… Она не договорила. Не нужно было. — Хорошо, тогда… расскажи ещё раз детали убийства. Хаин расправила плечи, уводя взгляд в сторону, вспоминая самую суть. — Когда Минджон была одна дома, отчим пришёл с работы. Если верить показаниям, то всё произошло на кухне — он начал лезть, она взяла нож, и тогда нанесла смертельный удар. Якобы самооборона. Но во время расследования в доме на лестнице были обнаружены следы крови, а наверху, в спальне, была разбита ваза, — она резко выдохнула, снова набирая воздух в лёгкие. — Если предположить, что бой всё же начался наверху… Суёль резко наклонился вперёд, его стул скрипнул: — Подожди. Ты говоришь, кровь вела наверх? И ваза разбита в спальне? Хаин кивнула, её пальцы нервно выстукивали ритм по столу: — Да, но эксперты списали это на панику после убийства — мол, металась по дому… — Но нож был на кухне, — Суёль провёл рукой по лицу, мысленно восстанавливая картину. — Если она ударила его там, зачем бежать наверх? Она точно была одна в доме тогда?.. Хаин медленно покачала головой, опуская взгляд. На её лбу появились хмурые морщинки, пока она продолжала строить в голове линии и догадки. Вдруг Хаин ахнула, её глаза расширились. — Боже… Как я могла не заметить… — Что? — Минджон. Когда я навещала её в центре, она рисовала. Левой рукой, Суёль. Она левша. Суёль замер. — А нож… — На фото с места преступления — удар сделали в левую часть тела под прямым углом, — Хаин говорила быстро, её голос дрожал от возбуждения. — Его зарезал правша. — Нож на фото торчал справа налево? Хаин кивнула: — Кто-то переложил вину в её руки. Мать? Они переглянулись через стекло, оба понимая страшную истину: «Девочка не убивала. Её подставили.» Охранник за дверью кашлянул, напоминая о времени. — Найди её мать, — прошептала Хаин, прижимая ладонь к стеклу. — Она знает правду. Он кивнул. И прямо сейчас выглядел настолько серьезным и помотанным, что Хаин хотелось бы его…поддержать. Посидеть рядом ещё чуть-чуть. Она вдруг слабо улыбнулась, переключая внимание: — Ты выглядишь ужасно, знаешь ли. Суёль почти искренне хмыкнул: — Спасибо, это взаимно. — У тебя вся куртка в пыли, — вдруг заметила Хаин, прищурившись. — Это новые царапины? И на правой щеке какое-то пятно… это что, кровь? Суёль поспешно стёр с лица следы: — Я… упал. — В яму с ножами? — На лестнице. На коленку. Она закатила глаза, но тревога в них не исчезла: — Идиот. Охранник кашлянул в кулак: — Время. Мужчина у двери уже второй раз посмотрел на часы, но Суёль делал вид, что не замечает. Он перебирал в руках страницы блокнота, будто намеренно затягивая момент прощания. — Так значит, в каше были комки? — он поднял бровь, делая вид, что это крайне важно. Хаин, подперев щёку рукой, улыбалась вполсилы: — Не просто комки. Целые архитектурные сооружения. — Ну, раз уж ты стала экспертом по тюремному общепиту… — Суёль, — она вдруг перебила его, голос стал тише. — Тебе… наверное надо идти. Он нахмурился, будто только сейчас вспомнив, что за пределами этой комнаты существует мир. Суёль поднялся так медленно, как под невыносимой тяжестью: — Я вернусь. С чистым именем. И… — он запнулся. — …с нормальной едой. — Принеси пиццу, — крикнула ему вдогонку Хаин, когда его уже уводили. — Из пиццерии брата! И я выйду! — Согласна на взятку? — он обернулся на пороге, вроде бы улыбаясь. — Прокурор Но, как вы пали! Её смех был последним, что он услышал перед тем, как дверь захлопнулась. Он ушёл. Но не по-настоящему.

***

Суёль шагнул в отдел, скинув потрёпанную куртку на спинку стула. В воздухе витал густой запах чернил и усталости — Хигём и Джисон не отрывались от мониторов, а Кёнтэ разбирал гору бумаг на своём столе. — Как продвижение? — спросил Суёль, протирая лицо ладонями. Хигём, не поднимая глаз от клавиатуры, мотнула головой в сторону коридора: — Мать и Минджон в третьем допросном. Психолог с ними. Старики молчат — бабка орёт, что мы всё вруны, а дед… — А дед думает, что это ток-шоу, — мрачно добавил Джисон, разминая затекшую шею. Суёль кивнул, подходя к Кёнтэ: — А До Юн? — Как в воду канул, — тот вздохнул, протягивая толстую папку. — Но вот кое-что интересное. Оригинальный отчёт с места преступления. Суёль раскрыл папку. На первой странице — фотография: нож, торчащий из груди отчима, под неестественным углом для левши. — Вот чёрт…— он провёл пальцем по снимку. — Это даже не подлог. Это откровенный фарс. Кто вообще занимался этим делом? Кёнтэ перевернул страницу: — Смотри дальше. Следы крови под ногами ведут наверх, но у Минджон не было ни капли ниже пояса, лишь на руках и рукавах кофты. Зато… у матери были следы на носках, но списали на то, что она ходила по ним уже после убийства. Суёль ничего не ответил, оставив мысли бурлить в голове. Третья допросная комната должна дать ему то, что он так яро ищет.

***

Он вошёл в допросную с бесшумной решимостью. Его шаги отдались глухим эхом по серым стенам, от которых веяло прохладной официальностью и чем-то безнадежным. За металлическим столом сидела мать Ли Минджон — Сы Мин. Тонкое лицо, уставшие глаза, зажатые плечи. Взгляд нервно метался от стены к полу, но при этом в ней было что-то цельное, крепкое, как будто она держалась из последних сил, но не собиралась сдаваться. Суёль сел напротив, положив перед собой блокнот и ручку. Молчал некоторое время, давая ей привыкнуть к его присутствию. — Вы хорошо себя чувствуете? — наконец спросил он, мягко. — Насколько это возможно, — женщина коротко кивнула, сцепив руки в замок. Вены на пальцах натянулись. — Я не пришёл с обвинениями, — начал Суёль, изучая её реакцию. — Мне просто нужны ответы. И я надеюсь, вы их дадите. Не мне. Минджон. Губы женщины поджались. Она, казалось, не хотела говорить. — Минджон… — тихо повторила она, словно имя дочери было молитвой. — Вы с ней разговаривали? — Пока ещё нет. Но собираюсь, — он прищурился. — Я хочу узнать, почему вы скинули вину на неё. Она дёрнулась, как от пощёчины. И всё же ничего не ответила. — Сами понимаете, — продолжал Суёль, — показания против вас, да, есть. Но и много странного. Много нестыковок. Слишком тяжелый удар. Слишком странное оружие. Слишком… холодно для матери, защищающей ребёнка. — Вы хотите сказать, что мать не способна? — она впервые посмотрела ему прямо в глаза. Голос дрожал. — Я говорю, что вы явно не были такой матерью, — Суёль подался немного вперёд. — Вы прикрываете кого-то, госпожа Ли. Я просто хочу знать, кого. Женщина отвела взгляд. Губы сжались в тонкую линию. Плечи поднялись, будто она на секунду снова ощутила груз, который несёт. — Это не важно. Всё уже произошло. — Важно, — жёстко ответил он. — Особенно если за решёткой окажется не тот, кто должен. Не та, кто должна. Секунды тянулись липкими каплями в тишине допросной. Женщина сглотнула. — Я… не могу. — Она снова уставилась в стол. — Я не могу сказать, кто это сделал. Я была уверена, что это Минджон. Суёль, сидя напротив неё, ловко перевернул страницу в блокноте, взгляд его оставался пронзающим, но не давящим. Он задал следующий вопрос почти вскользь, будто мимоходом: — Ваш бывший муж… Кан До Юн. Он давно исчез с радаров? Как только прозвучало это имя, женщина ощутимо напряглась. Казалось, в воздухе что-то поменялось. Её пальцы вцепились в ткань своих брюк. На лице промелькнуло что-то секундное — не страх, нет. Нечто ближе к тревоге, смешанной с отвращением. Возможно, даже — с горечью. — Я… — голос у неё дрогнул. — Не хочу говорить о нём. — Всё, что вы скажете, может помочь нам понять, почему всё это случилось, — тихо сказал Суёль. — Помочь вашей дочери. Женщина отвела взгляд в сторону, будто в той серой стене можно было найти спасение. Но глаза её оставались влажными, и в них копилось напряжение. — О нём я не говорю. — Почему? — всё ещё спокойно спросил он. Она едва заметно покачала головой: — Некоторые люди… не исчезают. Даже когда ты думаешь, что они ушли. Они всё ещё где-то… вокруг. И ты сама цепляешься за это, хотя боишься. — Вы боитесь его? Она ответила шёпотом: — Нет. Я боюсь за дочь. И на этом всё. Больше она не сказала ни слова.

***

На этот раз за столом сидела Минджон — в тёмной кофте с длинными рукавами, с собранными волосами и чуть приподнятым подбородком. В её глазах был не страх, не растерянность, а что-то, что он видел у многих взрослых преступников: контроль. Или, по крайней мере, попытка его изобразить. — Минджон, — спокойно начал Суёль, опускаясь напротив, — я не собираюсь тебя пугать. Просто хочу поговорить. Поможешь мне? — Я не знаю, зачем я здесь, — прозвучало почти с вызовом. — Я уже всё рассказала. Суёль мягко кивнул. Он не стал давить. Он просто положил на стол её распечатанные показания, а рядом — фотографию с места преступления. — Я верю. Но знаешь, мне нужно понять, кто это сделал на самом деле. А ты, я уверен, знаешь гораздо больше, чем говоришь. Минджон медленно отвела взгляд, но губы её оставались поджаты. Она выдохнула: — Вам нужно поговорить с моей мамой. — Мы уже поговорили. Она сказала, что видела тебя. — Суёль сделал короткую паузу. — Но у тебя не осталось ни одного синяка. Ни одного следа самообороны. Только твой отчим — мёртв. Девочка отвела взгляд. Всё это время она выглядела взрослее своих лет. Но в этот момент — она стала подростком. Просто уставшим, замкнутым подростком. — Вы не понимаете. Он был… Он был чужим мне. — Но это не оправдывает… — он посмотрел на неё пристально. — Ты ведь не хочешь, чтобы кто-то пострадал по твоей вине? Она посмотрела на него, и в этом взгляде промелькнуло что-то хищное, мгновенное. — А вы думаете, что у прокурора Но не было своих «жертв»? — язвительно бросила она. — Она тоже ломала людей, если надо было. И ей вы верите. После упоминания Хаин Суёль вмиг взглянул на неё по-другому. Это был тот момент, когда он понял: Минджон привыкла говорить с теми, кто поддаётся на провокации. Но он был другим. — Я верю в неё. Потому что она, в отличие от тебя, больше не врёт. Минджон прикусила губу, нахмурилась. И тут… проговорилась. — Ну и пусть! Мне никто не верит! Меня никто не понимает! Ни мама, ни богатенький мужик, на котором она женилась ради денег! Только мой настоящий папа любит меня, только он обещал, что… Суёль замер. Его взгляд стал ледяным. — Твой настоящий папа? Кан До Юн? Слишком поздно она поняла, что сказала лишнего. Но уже не смогла взять слова обратно. Поэтому просто замолчала. Будто сдалась. Он встал. Спокойно. Чётко. Его лицо было мраморно-холодным. Вышел, слегка поклонившись напоследок. Теперь он знал. Режиссёром всего был именно Кан До Юн.

***

Суёль снова сидел за своим столом, ссутулившись над распечатанным личным делом Кан До Юна. Пальцы неосознанно барабанили по столу в такт его мыслям, а глаза пробегали строчку за строчкой. На первый взгляд — всё чисто. Адвокат, получивший лицензию с отличием. Основал небольшую фирму чуть больше года назад, сразу после увольнения из одной из столичных юридических компаний, не славившихся высокими доходами. Формально — активист, идеалист, борец за правду. Фирма часть выступала в защиту жертв полицейского произвола и коррупции в верхах. Имел сторонников, интервью, статьи… выглядел, как человек, сражающийся против системы. Он задержался на разделе, где было указано его прежнее место проживания: квартира в одном из заурядных жилых комплексов на юго-востоке города. Именно там он жил с женой и дочерью, пока не подал на развод. Новый адрес — элитный район, квартира, которую полиция уже обыскала. Пусто. Ни следов, ни техники, ни До Юна. Лишь тщательно зачищенное пространство. Суёль нахмурился. — Где же ты прячешься, — пробормотал он. Он обвёл красной ручкой старый адрес и откинулся на спинку стула. Подсознание подсказывало: надо ехать. Суёль встал, снял с вешалки куртку, проверил кобуру, застегнул её поверх брюшного ремня и сунул пистолет под полу. Документы по делу он вложил в тонкий файл, шлёпнул его по ладони и направился к выходу. —Капитан! — окликнул один из младших оперативников, проходивший мимо. — Вы куда? — Проверим старый адрес До Юна. Жильё, в котором он жил с семьёй. Запиши: район Хваджон, дом 24, квартира 502. Он на секунду остановился и добавил: — Сформируй группу. Четверо со мной. Быстро и без шума. Возьмите камеры и фонари. Мы идём не гостей принимать. Мужчина кивнул и убежал выполнять приказ. А Суёль, бросив последний взгляд на свои заметки, направился к выезду.

***

Время в изоляторе тянулось медленно, как гуща остывшего кофе из того самого автомата в прокуратуре. Хаин сидела в общей комнате, на скамье у стены, выпрямив спину и сцепив пальцы перед собой. Люди вокруг жили своей рутиной: кто-то лениво тянул воду из пластиковой бутылки, кто-то оживлённо спорил о телешоу, что шло на стареньком телевизоре в углу. В комнате витал запах дешёвого стирального порошка, влажных стен и кислой капусты, что недавно приносили к обеду. Хаин сидела посреди этого всего как человек с другого берега. У неё не было здесь прошлого. И, если быть честной, будущего она здесь тоже не видела. И хорошо. Они смеялись, переговаривались, жаловались на охранников и еду. А она — молчала. Даже взгляд не цеплялся за происходящее. Казалось, она телом здесь, а разум где-то… далеко. Она пыталась думать о деле. Пыталась выстроить в голове цепочку, вспомнить, кто и когда мог подставить её, где именно была совершена роковая ошибка. Логика, выученная до автоматизма, должна была включиться и работать как часы. Но вместо этого — Суёль. Снова и снова — его лицо, его голос, его смех, его злость, его боль, его обещания. Как он держал её за плечи, когда сковывал наручниками. Как шептал ей, что всё исправит. Как смотрел — так, как никто до него не смотрел никогда. «Ты бы лучше думала о Кан До Юне, а не о его глазах,» — резко подумала она, сама себе. Но тут же потерпела поражение. Она скучала. Скучала так сильно, что это давило в груди. Может, всё дело в камере? В этих стенах, где каждый шаг отзывается звоном пустоты. А может — в ней самой? Хаин чувствовала себя размыто, будто целиком перестала быть прокурором Но. А Хаин, просто Хаин… она устала. Она перевела взгляд на окно. Закатное солнце светило в мутное стекло, размывая тени на полу. И вдруг, среди глупого смеха и щелчков пульта от телевизора, ей ужасно захотелось — просто услышать его голос. Даже если бы он злился. Даже если бы он не верил. «Просто… снова скажи, что я не одна в этом.» Но в комнате звучали только чужие разговоры. Не его голос. Не его тишина. Не его тепло. Но недолго. — Ты сукин сын, ты же знал, что это мой счёт! — громко выкрикнул один из заключённых, сорвавшись с места. Он был высокий, жилистый, с глазами, в которых уже копилась ненависть. — Ты меня тогда угробил, понял?! Из-за тебя всё пошло по… — Заткнись. Сам ты меня кинул первым, — прорычал другой, коренастый и наглый, развалившийся на скамье у телевизора. Он резко встал, будто и не был ленивым ни на минуту. — Не делай вид, будто ты невинный. Я просто вернул своё. — Вернул?! Я из-за тебя бизнес потерял! Меня дети не узнали, когда я пришёл домой после тюрьмы! — А я, по-твоему, в домике должен был сидеть?! Деньги на дороге не валяются. Громкие голоса перекрыли даже надоедливое гудение телевизора. Надзиратель уже подходил, с раздражением в лице, но Хаин не обернулась на него. Её взгляд остановился на одном — на словах. «Вернул деньги незаконным путём.» «Потерял бизнес.» «Кто-то кого-то обокрал.» Хаин закусила губу, резко повернув голову в сторону мужчин. Не потому что хотела влезть в скандал. А потому что в голове её… что-то вспыхнуло. Наблюдая за ними, она словно на секунду соединила обрывки, что всё это время пыталась сложить: мотивы, деньги, подставы, странные совпадения. Подделка. Деньги. У кого-то отняли всё — и он захотел вернуть. Через чужие руки. В ней будто ток пробежал. — Чёрт… — выдохнула Хаин себе под нос. Она вскочила со скамьи, к удивлению остальных заключённых. Она должна была позвонить Суёлю. Сейчас же. — Надо выйти. Мне нужно выйти. Срочно… пожалуйста… — пронеслось в голове. Она не могла остаться бездействовать. Всё это время она искала, кто её подставил, кто дергает за ниточки. Но думать надо было над другим. А сейчас она поняла: дело в Кан До Юне. Всё глубже. — Мне нужно позвонить. Немедленно, — сказала она уже вслух, подходя к дежурному. Голос был резкий, почти прокурорский. За всё время, проведённое в изоляции, в её глазах снова появилась искра. — Дайте телефон, — отчеканила Хаин, сверкая глазами. От неё веяло не просто уверенностью, а холодной, сдержанной яростью. — Нам запрещено… — начал молодой охранник, немного нервничая под её взглядом. — Статья 18 Конституции Республики Корея, — отрезала Хаин, наклоняясь ближе, — право на тайну переписки, телефонных переговоров и иных сообщений не может быть ограничено иначе, как по решению суда. Вы сейчас его нарушаете. — Это изоляция, а не пресс-конференция, госпожа Но, — вмешался другой, постарше, с более жёсткими чертами лица. — И звонки допускаются только через начальство. Такие у нас порядки. — Тогда ведите меня к начальству, — не дрогнув, произнесла она. — Прямо сейчас. У меня есть сведения, касающиеся текущего следствия. И если вы будете продолжать тормозить процесс, вы станете соучастниками. Два охранника переглянулись. Кто-то бы и хотел отмахнуться, но они слишком хорошо знали, кто перед ними стоит. Даже в тюремной форме, немного великоватой и нелепой — она всё ещё была прокурором Но Хаин. Женщиной, которая знала больше всех. Женщиной, которая уже столько раз отправляла таких, как они, под суд. — Хорошо, — нехотя ответил старший. — Но если выяснится, что вы просто пытаетесь связаться с кем-то… не по делу… — Тогда я сама попрошу добавить мне срок, — оборвала Хаин и выпрямилась. — А теперь ведите. И они пошли. Уверенно, хоть сердце всё ещё бешено колотилось в груди. Она знала: времени мало. Но, возможно, у неё всё ещё есть шанс вытащить себя — и докопаться до правды. Хаин шагнула в кабинет, не опуская подбородка. Наручники туго обхватывали запястья, звеня при каждом шаге. Начальник следственного центра, крепкий мужчина лет пятидесяти с седеющими висками, оторвался от бумаг и поднял глаза. — Прокурор Но, — протянул он, будто пробуя вкус её имени. — Вернее, уже наверняка бывший прокурор. Удивительно всё-таки видеть вас по ту сторону решётки. Надеюсь, наши камеры достаточно… уютны? — Прекратите, — холодно бросила Хаин, — мне нужен звонок. Сейчас же. Это касается открытого дела. Он усмехнулся, сев поудобнее в кресле. — Конечно, конечно, — отозвался он с ленивой вежливостью. — Закон о содержании под стражей позволяет раз в неделю совершить звонок под контролем администрации. Вы как раз неплохо уложились. Только, боюсь, у нас нет старых кнопочных телефонов, на которых вы могли бы просто набрать номер. Он потянулся к ящику стола и достал небольшой прозрачный пластиковый пакет. Внутри был её айфон — новый, ещё в почти идеальном состоянии. — Ваш телефон. Придётся ввести пароль, госпожа Но. Или подсказать его мне, если так срочно. Хаин чуть приподняла брови. — Статья 12 Конституции Республики Корея. Никто не обязан свидетельствовать против себя, в том числе сообщать пароли к устройствам, содержащим личную информацию. Вы прекрасно это знаете. Начальник склонил голову в бок, слегка усмехаясь. — Конечно. Тогда… что будем делать? — Поднесите его к моему лицу, — отрезала Хаин. — Сработает Face ID. Только не трясите им. Он послушно вытащил устройство, поднёс к её лицу — на экране замок мигнул и щёлкнул. Разблокировался. В ту же секунду Хаин молнией выдернула телефон из его рук. — Эй! — вскрикнул он, вскакивая с места. Но было поздно. Хаин, сковывая руками движения, рванула к двери, распахнув её плечом. Охранник в коридоре обернулся, но она уже почти кричала: — Сири, звони Суёлю! Быстро! Телефон дрогнул в её руке, загорелся экран, пошёл гудок. Позади гремели шаги и раздавалась ругань начальника, но Хаин уже слышала, как соединяется линия. Она знала — всё или ничего. Сейчас или никогда.

***

Суёль стоял на обочине у старого шестиэтажного здания, которое нависало над ним, будто чужая, нелюбимая память. Панельный фасад, облупившаяся краска, запотевшие окна. Вокруг — ни души. Улица казалась вымершей, как бывает в спальных районах, когда день окончательно умирает. Свет фонарей был слабым, совсем не справляясь с тьмой, что нагнетала в небе. Суёль поднял ворот куртки повыше, будто надеясь спрятаться от ветра и ощущения, что за ним кто-то наблюдает. В руках он держал файл с распечатанными выписками по делу, но уже не смотрел в него — всё, что было важно, он помнил. — Здесь всё началось, да?.. — пробормотал он себе под нос. Входная дверь в подъезд слабо скрипнула от прикосновения одного из оперативников. Команда из четырёх человек, одетые в штатское, но вооружённые и готовые ко всему, двигались слаженно, будто по маслу. Один жест — и они проскользнули внутрь, растеклись по лестничным пролётам, как тени. Суёль остался снаружи, прислонившись плечом к холодной стене. Он глубоко вдохнул, закрыв глаза на секунду. Он не был уверен, что Кан До Юн там. Не был уверен даже, что этот адрес даст им что-то большее, чем пыльные коробки с игрушками Минджон и фотографии, от которых будет только тяжелее. Через рацию прозвучал первый отчёт: — Пятый этаж чисто. Двигаемся на шестой. Квартира 502 — дверь закрыта, но внутри может быть движение. Суёль открыл глаза. Оттолкнулся от стены. Поправил кобуру. — Принято, — сказал он в рацию. — Не ломайте. Постучите, представьтесь. Если будет отказ — вскрывайте. Я иду. Он зашагал к подъезду, его шаги отдавались глухим эхом. Сейчас он хотел только одного: услышать, как из-за двери прозвучит голос До Юна. И тогда всё начнёт становиться на свои места. Внезапный звонок выбил его из равновесия. Суёль поднял телефон почти машинально — но внутри, будто что-то сорвалось с цепи. Его рука дрогнула, когда он увидел на экране имя: Хаин. Он шагнул в сторону от подъезда, прикрывая микрофон от ветра, и тут же поднёс телефон к уху: — Хаин? — голос был удивлённым и одновременно тревожным. — Ты… откуда звонишь?.. На том конце послышался её тяжёлый, сбивчивый выдох. Где-то на фоне уже перекрикивались охранники, звучали грубые приказы и шаги — словно за ней гнались. Хаин говорила, задыхаясь, но с той знакомой до дрожи в костях решимостью: — Суёль, слушай. У меня мало времени. Обрати внимание на отчима Минджон. Он был вполне успешным — у него был свой небольшой, но прибыльный бизнес, понимаешь?.. Но… их семья жила скромно. Слишком скромно. Даже бедно. Никаких признаков нормального распределения доходов. Суёль напрягся. Он сразу почувствовал: она что-то нашла. — В том же году, когда её мать вышла замуж… Кан До Юн внезапно поднимается. У него появляются деньги. Свои! Он открывает фирму, покупает машину, снимает новую квартиру, вдруг начинает выступать за справедливость — хотя до этого его имя нигде не мелькало. Это не… чёрт!.. не совпадение, Суёль. Это момент — начало всего! — Хаин… ты хочешь сказать, что он… — Часть доходов семьи Минджон могла утекать к До Юну. Деньги шли к нему! Они тратились не на ребёнка, не на быт, а уходили куда-то в сторону. Я думаю… я почти уверена… что он шантажировал мать. Или… или она сама платила. Не знаю. Но точно — он был в доме. Он знал, как зайти. Он знал, где всё лежит. И если отчим был против — это объясняет, почему он… умер. Суёль застыл. На секунду ветер будто исчез, звуки города погасли. Он стоял на пустой улице у старого дома, а внутри него начало складываться то самое целое. В трубке послышался шум и ругательства— кто-то отобрал у Хаин телефон, или, может, она сама выключила, прежде чем её схватили. Связь оборвалась. Суёль смотрел на экран телефона, будто хотел выдавить из него ещё хоть слово. Но больше слов не было. Он сжал зубы, развернулся и зашагал к подъезду. — Вы взломали? — спросил он в рацию. — Только что, дверь открыта. Чистим помещение. — Я иду внутрь. Ждите. Не трогайте ничего. Теперь он знал, зачем пришёл. И знал, кого должен поймать. Он резко свернул за угол, когда в него влетела чёрная тень — столкновение было жёстким, как удар током. Они оба упали на потрескавшийся бетон, и секунду всё замерло. Суёль рефлекторно схватился за пистолет, но незнакомец, быстро поднявшись, вскинул голову — и их взгляды встретились. «Кан До Юн?» — Стоять! — рявкнул Суёль, но тот уже развернулся и рванул прочь, ныряя в темноту коридора. Суёль сорвался с места, сердце забилось громче сирены. Под подошвами глухо отдавался топот, стены дрожали от каждого поворота. В проблеске лампочек, которые мигали под потолком, он видел, как фигура в чёрном петляет меж дверей, ныряет в лестничный пролёт. — Чёрт! — Суёль машинально потянулся к рации на плече, но её не было. Он обернулся — и увидел, как она валяется в пыли у стены. Поздно. Нет времени. Вниз. Он перепрыгивал по две ступеньки, почти скользил, не замечая, как ударяется локтем о перила. Кровь пульсировала в висках. Впереди хлопнула железная дверь — и звук шагов вывел его наружу. Тёмная улица. Слева — старая подстанция, справа — кинотеатр, серый, покрытый граффити, с разбитыми афишами и ржавой вывеской, где когда-то светилось «Добро пожаловать». Именно туда и нырнул беглец. Суёль стиснул челюсть и помчался следом. Ворвался туда, в последний момент заметив, как чёрная тень — почти сливающаяся со стенами — проскальзывает в один из кинозалов. Не дожидаясь подкрепления, он прыгнул следом, придерживая пистолет у бедра. Внутри царила непривычная тишина, лишь доносился глухой гул работающего вентилятора. Это был один из старых кинотеатров, которым чудом удалось сохранить работу — обшарпанные стены, ковролин с затёртым узором, запах старины и дешёвого масла для попкорна. Суёль открыл дверь в зал и сразу оказался во внушительном помещении, ряды кресел шли вниз к экрану, где беззвучно мерцал старый чёрно-белый фильм. Время было позднее — в зале никого, как и ожидалось. Он прошёл немного вперёд. Тишина почти ощущалась кожей, казалась подозрительной, давящей. Суёль напрягся, двигался медленно между кресел, оглядываясь на каждый шорох, каждый проблеск света. В фильме на экране кто-то бежал по мосту в дождь — странно и символично. Суёль инстинктивно опустился, чтобы стать ниже — спрятался между кресел в боковом ряду. Колени скрипнули от неудобного положения, но он привычно сдержал дыхание, вскинул пистолет, перезарядил его почти бесшумно. И в ту же секунду грохнула дверь. Он вздрогнул, вцепившись в оружие. Звук разнёсся по залу, как выстрел. Входная дверь в зал захлопнулась сама собой. — Чёрт… — выдохнул он, и тут же — щёлк. Свет погас. Остался лишь экран. Бледное мерцание чёрно-белой плёнки заливало зал неестественным светом. Фигуры на экране двигались рывками, лица их были размыты. Всё выглядело… сюрреалистично. Суёль замер. Кто-то играл с ним. Вёл его сюда. И теперь — охотится. — Вы ведь и правда были моим героем, капитан Рю, — голос раздался откуда-то с верхних рядов. Не громкий, но отчётливый, будто звучал прямо в ухе. — Смелый, неподкупный. Сын нации, как говорили газеты. Символ. Тогда, год назад. Суёль затаил дыхание, припадая к полу между кресел. Голос До Юна звучал так, как он и запомнил: вежливо, хладнокровно, без единой эмоции. Почти уважительно. — Вы не представляете, как жаль, что вы оказались… таким простым. — Голос спустился ниже. Может быть, До Юн уже на середине зала? Или он лишь хочет, чтобы Суёль так подумал? Суёль переместился на две позиции левее, скользя за рядом кресел, словно призрак. Его пальцы крепче обхватили рукоять пистолета. — Я ведь не сразу понял, — продолжал До Юн. — Но теперь вижу: прокурор Но — ваша ахиллесова пята. Вы же не думаете головой, когда дело касается её. Вы же сразу бросаетесь спасать, верно? Суёль стиснул челюсть, но молчал. Продолжал двигаться вперёд — к экрану, к сцене. Свет с плёнки всё так же проецировал чёрно-белые силуэты — теперь на экране женщина бежала прочь от чего-то, оборачиваясь. — Это она погубит вас, капитан Рю, — спокойно и как-то даже с сожалением говорил До Юн. — Она же сама не знает, кто она такая. А вы… Вы за ней — хоть в огонь. Хоть в клетку. Хоть в гроб. Суёль поднялся на одно колено, выглянул из-за кресла — тень мелькнула рядом с проходом. Он сразу метнулся за следующий ряд, пульс в ушах застучал, будто барабаны. Глаза скользнули по залу, выискивая движение. Всё было как в фильме: кадры, вспышки света, тишина, голос без тела. — Вы ведь не доживёте до финала, капитан, — почти ласково произнёс До Юн. — Потому что финал — это моя сцена. Кадры на экране мелькали, как безумный калейдоскоп: бегущие силуэты, вспышки света, лица в слоумо — всё как в лихорадочном сне, мешающее зрению, сбивающее ритм. Раздался выстрел. Суёль инстинктивно откатился вбок, и в кресло, где он только что находился, впились две пули, вспоров ткань и наполнив воздух запахом пороха и поролона. Он нырнул за ряд, перекатился и поднялся в полуприседе, прицеливаясь. Тень метнулась по залу. Суёль выстрелил. Пуля звеня срикошетила от стены. — Трусишь, капитан? — раздался голос, уже ближе. Внезапно — движение справа. Выстрелы прошлись по всему залу, попадая в кресла и стены, догоняя Суёля. Он только увернулся, как чья-то рука схватила его за запястье, и в следующую секунду на него обрушилось тяжёлое тело. Пистолет вырвался из пальцев и со звоном покатился под кресла. Они оба повалились на пол между рядами, сцепившись. Удары сыпались хаотично: локоть в живот, кулак по щеке, хруст в костяшках. Суёль не дал задушить себя — перехватил нападавшего за воротник и ударил лбом, коротко и жёстко. Голова До Юна мотнулась, но тот, будто и не почувствовал боли, вцепился в Суёля снова, потянув его за волосы, пытаясь вдавить лицом в кресло. Суёль выплюнул кровь, хрипя, и локтем ударил назад, в рёбра, затем снова и снова. Нападающий отшатнулся, и этого хватило, чтобы Суёль развернулся, резко схватил его за плечо и с силой впечатал в подлокотник. Треск. Вспышки с экрана рисовали на их телах сумрачные тени, будто демонстрируя их борьбу на фоне чужой трагедии. Суёль вдруг заметил — в метре от него блеснул металл. Его пистолет. Он бросился к нему, но До Юн схватил его за ногу и потянул вниз. Суёль прыгнул, в последний момент, ухватил оружие — и резко развернулся на спине, прижимая пистолет к груди и целясь. — Не смей, — прошипел До Юн, в крови и тени. — Шаг в сторону — и я стреляю, — ответил Суёль, сжимая курок. Он едва сделал вдох, как тело До Юна вновь кинулся на него — неожиданно, резко, с такой силой, будто этот человек питался не воздухом, а адреналином. Пистолет вырвался из руки, ударился о пол и прокатился в сторону — где-то между кресел, где уже царила полутьма и хаос. Суёль успел только подставить локоть, чтобы не получить удар в лицо. Но это не спасло от жестокого пинка в живот, точного, целенаправленного. Воздух вырвался из лёгких хрипом, и Суёль упал на спину, чувствуя, как мягкое ковровое покрытие принимает его, как гробовая подушка. Перед глазами на долю секунды всё помутнело. Грудь судорожно вздымалась. В горле стояла солоноватая кровь, язык онемел от внутреннего удара. Он уже почти поднялся на колени, сжав зубы — когда щелчок вернул его в реальность. Холодный металл коснулся его лба. Суёль остолбенел, подняв взгляд. Перед ним стоял До Юн — взъерошенный, с потёками крови у губ, но спокойный, чудовищно собранный, как будто всё это — сцена из репетиции спектакля. В его руке был тот самый пистолет, и теперь его ствол упирался прямо в лоб капитана Рю. — Шаг в сторону — и я стреляю, — произнёс До Юн насмешливо, в точности копируя голос Суёля, сказанный минуту назад. Его губы изогнулись в холодной ухмылке. Суёль не ответил. Он только дышал — тяжело, рвано, в глазах стояла злоба, но и трезвый расчёт. Он чувствовал, как по подбородку стекает кровь, как напрягаются мышцы. Но он не двигался. Не моргнул. До Юн стоял неподвижно, словно тень на фоне мерцающего экрана. За его спиной беззвучно скользили кадры чёрно-белого фильма — какой-то старый, мелодраматичный, с затёртыми лицами актёров, навевающий ощущение чего-то прошлого, давно мёртвого. Пистолет в его руке был направлен чётко на Суёля, а сам он говорил — спокойно, почти с любовью, с нотками горькой ностальгии. — Ты знаешь, Рю Суёль… — начал он, будто хороший знакомый, а не человек, державший оружие. — В этом зале… вот прямо тут, на этом самом месте, — он кивнул куда-то левее, где кресла уходили в темноту, — я сделал ей предложение. Стояла жара, кондиционер не работал, и я чертовски нервничал. А она… она была в голубом платье. Боже, какое же оно было дурацкое, но на ней — самое красивое. Он вздохнул и на секунду опустил взгляд. Но пистолет не дрогнул. — Я любил её, — сказал он тихо. — До безумия. До крови в пальцах. До головной боли, когда её не было рядом. И Минджон… — он улыбнулся с болезненной нежностью. — Я даже не думал, что могу так любить. Но всё шло к чёрту. Медленно. Мы были нищими, понимаешь? Отец в больнице, счета, аренда. А потом… потом в голову пришёл этот план. Он выпрямился, расправляя плечи, будто гордясь собой. — Гениальный план. Развестись. Пусть она найдёт богатого лопуха, влюбится в него — пусть даже притворится, неважно. А потом… потом всё будет как раньше, только лучше. Она будет посылать мне деньги. А я… я начну всё сначала. Стану кем-то. Открою фирму, построю дом. И мы будем вместе снова. Мы победим нищету. Победим проклятую систему, которая душит таких, как мы. Разве это не красиво? Разве это не правильно? Он повернулся вполоборота, на миг почти забыв про пистолет. Суёль не двигался, только стиснул челюсти, впитывая каждое слово. До Юн продолжил, теперь чуть громче, будто увлечён своей историей: — Она быстро нашла этого бизнесмена. Полного дурачка. Он был влюблён, как подросток. Покупал подарки, баловал её и Минджон, не подозревая, что кормит меня. А я? Я построил бизнес. Купил квартиру. Переоделся из лохмотьев в костюм. Я вылез из грязи. Я стал кем-то. До Юн сделал шаг вперёд. — Но потом… она изменилась. Начала говорить, что устала, что больше не может. Что он хороший человек. Что это нездорово. Что дочь не должна расти на обмане. Она предала наш план. Нашу семью. Меня. Свет от экрана мелькал на его лице, вырывая из темноты резкие тени, делая его лицо похожим то на любовника, то на убийцу. — И вот тогда, Рю Суёль, я понял, что есть вещи, которые надо закончить. Правильно закончить. Самому. Потому что если не я… то кто? Он снова навёл пистолет — на лоб, теперь уже твёрдо, уверенно. Тишина зала была абсолютной, нарушаемой лишь шелестом старого плёночного фильма и гулом крови в висках капитана. Суёль не отвёл взгляда. Он понял главное: перед ним не безумец, а фанатик, у которого нет сомнений. Кан До Юн стоял прямо перед ним, как мёртвая тень, ожившая на фоне старого киноэкрана. Линии его лица, обычно спокойные, почти изящные, теперь будто перекосились от злой, глухой решимости. Он говорил с отчаянной искренностью, с таким жаром, будто исповедовался перед единственным человеком, чьё мнение ещё имело значение. — План был идеальным, — выдохнул он, глядя не на пистолет в руке, а поверх него, в лицо Суёлю. — Мы с Минджон договорились. Она была умной девочкой. Мы часто общались с ней на умные темы, она разделяла мои взгляды. И однажды я сказал ей правду, вернее… почти. Я сказал, что её мать больше не хочет быть с нами, но я всё ещё люблю её, и когда всё наладится, мы вернём маму. Семья будет вместе. Без предателей. Без боли. Только мы. Суёль напрягся. Он чувствовал: сейчас — самая суть. — Я пришёл в дом вечером. В перчатках, с ножом — не для него, нет. — До Юн усмехнулся коротко, будто оправдываясь. — Для сейфа. Металлического, старого, чёрт бы его побрал, я должен был взять деньги. Но как назло — вернулся он. Этот глупый ублюдок с единственными дорогими часами и ухмылкой, как будто всё в жизни ему давалось легко. Он вдохнул, крепко, сдерживая ярость. — Всё произошло слишком быстро. Он закричал, спросил, что я здесь делаю. Подошёл, попытался схватить меня. Я… Я не думал. Я не хотел. — До Юн перевёл взгляд в сторону. — Нож… в грудь. Он рухнул на пол, издав странный звук. И в этот момент… она стояла у дверей. Минджон. Она всё видела. Мерцающий свет экрана делал лицо До Юна неживым. Он казался человеком, который прошёл ад, но убедил себя, что всё ещё воюет за рай. — Она побежала к нему, когда он был ещё в сознании, он тянулся к ней. Видимо, любил, как родную. Она попыталась вынуть нож. Рукоятка вся в её отпечатках. Кровь… на ней, на полу, на стенах. Я стоял и смотрел, как мой план разваливается, как всё летит в пропасть. Я… я побежал наверх. — Его голос стал резким. — В спальню. Где лежал сейф. Она сказала, что ключ в вазе. Я разбил эту чёртову вазу, достал ключ, открыл сейф, схватил деньги и… убежал, спрятав следы. Он выпрямился. Теперь стоял гордо, как человек, который не просит прощения. — Когда пришла её мать, всё было кончено. Минджон сидела в крови. Немая. Пустая. А я… я уже был далеко. Не знаю, подумала ли она на неё, или догадалась, что это был я. Но про деньги… она даже не заткнулась следствию. Два почти истеричных выстрела пронзили зал, где до этого раздавался только глухой треск проецируемой плёнки. Суёль всё ещё лежал на полу, в его глазах — отвращение, ярость, боль. До Юн медленно опустил руку с пистолетом, но не убрал его совсем — просто поигрывал металлическим корпусом у бедра, будто это была не угроза, а всего лишь реквизит в его театре. На его лице снова появилась мягкая, почти снисходительная улыбка, но слова, что он произносил, были пропитаны ядом. — Ты знаешь, сколько я строил всё это, капитан Рю? Год. Целый год. Я жил, как праведник, писал статьи, давал интервью, ходил на митинги, тряс флагами, кидался в полицию грязью. Они думали, что я святой, что я — единственный честный среди кучи продажных ублюдков. А знаешь почему я был так убедителен? — он прищурился. — Потому что я действительно ненавижу систему. Но не потому, что она гнилая. А потому, что она не сработала на меня. Суёль, всё ещё сидевший на полу с тенью крови у губ, смотрел на него с отвращением. Но не говорил ничего. Не перебивал. До Юну не нужен был диалог. Ему нужен был зритель. — А её мать… — До Юн хмыкнул, глаза на миг помрачнели. — Эта женщина даже не попыталась взять вину на себя. Не прикрыла дочь. Просто… оставила её там, одну. И знаешь что? Я даже обрадовался, когда следствие заглохло. Никому не было дела до какой-то истеричной школьницы с пятнами крови на одежде и плачущей матери. Всё остановилось. Я снова начал жить. Он сделал шаг вперёд, и изображение на экране за его спиной сменилось — теперь там были кадры чёрно-белой свадьбы, возможно, из другого фильма, но казалось, будто кинотеатр сам насмехается над ним. — И даже когда эти чертовы власти вдруг решили прижать меня — ты же помнишь, да? — это ты спас меня, Суёль. Ты, дурак. Ты вытащил Но Хаин прямо с заседания, не дав ей довести дело. Я даже подумал: неужели ты тоже понял, как гнила система? Но, увы… — До Юн усмехнулся. — Тогда она, эта проклятая Хаин, казалась мне угрозой. Самой умной, самой цепкой. Я считал её врагом. Прокурор Но. Настоящий хищник. А потом… я сам в это поверил. В её доблесть. В её борьбу. Я дал слабину, пустил её ближе. Он шагнул ближе, нависая над капитаном. — А потом она полезла в дело моей дочери. — Голос До Юна стал ниже, глухим. — И что самое гротескное — раскопала. Расследование, от которого отказались все. Связала ниточки, вытащила старое дерьмо наружу. Я пытался остановить её мирно. Украсть дело. Стереть имена. Но кто-то всё ей слил. И она оказалась там, в здании прокуратуры, пока мой человек выносил документы. Он замолчал на мгновение. А потом, холодно и просто, выдохнул: — Тогда я решил убрать её. Лично. Позвонил. Передал нужные улики. Убедил нужных людей. Не советовался с ненужными. Всё выглядело чисто. Как всегда. И что дальше? Он приблизился вплотную, пистолет снова поднялся. — Это тебе дали дело о её коррупции. Я подумал: ну всё. Сейчас капитан Рю, герой народа, наконец-то разорвёт цепи и вырвется из её влияния. Осудит её. Увидит, кто она есть. До Юн склонился, прищурился. — Но что я вижу, а? Ты бегаешь за ней. Ради неё. Что это? Она тебе… даёт что-ли? Или ты просто решил сгореть к чёрту вместе с ней, жаждая адреналина? — он выпрямился. — Неужели ты так сильно её хочешь, капитан? Суёль стиснул челюсть. Глаза полыхнули. Но До Юн всё ещё держал оружие. И у него были ответы. До Юн стоял прямо перед ним, как будто готовился к финальной сцене спектакля. Его лицо всё ещё сохраняло маску утончённого спокойствия, но в глазах уже что-то дрожало. Раздражение. Разочарование. Гнев. И усталость от того, что капитан Рю снова не вёл себя, как положено. Суёль, всё ещё на полу, медленно вытер кровь с губ и, едва подняв глаза, глухо сказал: — Ты говоришь, что Хаин — коррумпированная? Но на самом деле она чище тебя. Чище большинства, кого я знал. До Юн засмеялся. Громко, искренне. Его смех отозвался эхом по пустому залу кинотеатра, отражаясь от старых стен и трясущихся от времени кресел. — Чище? — он качнул головой. — Ты всё ещё веришь в чистых людей? Суёль, ты прелестен. Наивен. Почти как я в двадцать. — Тогда скажи, — тихо продолжил Суёль, — те улики против неё… они правдивы? До Юн пожал плечами, как будто говорил о мелочах: — Конечно, нет. Что ты… Я просто красиво пишу, хорошо говорю. Люди любят красивые слова. Верят в них, потому что им нужно верить. Хаин попалась, потому что начала колебаться. Начала сомневаться в себе. А сомневающимся не верят. Их легче всего уничтожить. Суёль нахмурился, но глаза оставались спокойными. До Юн же сделал шаг вперёд. И ещё. Ствол пистолета снова упирался капитану прямо в лоб. Он смотрел на него сверху вниз, будто решая, давить ли каблуком по лицу. — Знаешь, почему ты глупец, капитан Рю? — прошептал он. — Потому что прямо сейчас в участке находится вся моя семья. Все: моя бывшая жена, мать Минджон, сама Минджон, даже мои родители… Все, как на ладони. Ты думаешь, что ты меня ранил, да? Он наклонился ниже, и в голосе вдруг исчезла даже игра: — Но вот в чём дело. Я больше не нуждаюсь в них. Я любил когда-то. Хотел спасать. Хотел быть героем. Но это слабость. Любовь — это иллюзия. А вот власть… признание… уважение… деньги. Это настоящая сила. Это вечное. Это мощнее семьи. И теперь, когда я почти получил всё, зачем мне привязки? Он положил палец на курок. Раз… Два… Три… Щёлк. Ничего. Только хриплое дыхание. Суёль не моргнул. А потом… рассмеялся. Глухо. Надрывно. Будто долго сдерживался. — Прости, — сказал он, вытирая уголок рта запястьем. — Но глупец здесь только один. У тебя был пистолет на восемь патронов. Ты выстрелил восемь раз ещё до того, как подошёл ко мне. Два — в стену. Два — в потолок. Четыре — в кресла. Я считал. До Юн застыл. Суёль резко вскочил с пола. Стук ботинок — и его колено врезалось тому в живот. Пистолет полетел в сторону. До Юн отшатнулся, закашлялся, оседая на пол между кресел. — И это, — выдохнул Суёль, выпрямляясь и разминая кулаки. — Был твой последний акт. Занавес. До Юн отпрянул, лицо его исказилось — то ли от боли, то ли от ненависти, то ли от осознания, что всё кончено. Он пятился назад, шаркая подошвами по ковролину старого кинотеатра. Падающий свет с экрана делал его лицо то светлым, то тёмным, искажённым, чужим. — Вы все… чёртовы шавки системы… — прохрипел он. — Продались. Поверили в чистоту этой сучки-прокурорши… А сами… вы все одинаковые… Он метнулся вперёд, пытаясь ударить, но Суёль уже был в другой весовой категории. Не в силе — в решимости. Что-то в нём изменилось. Кей, может быть. Или та безмерная усталость, которая наконец решила перейти в действие. Суёль поймал кулак До Юна, выкрутил его вбок и с силой ударил в живот. Тот закашлялся, согнулся. Суёль швырнул его на пол между рядов кресел и, прежде чем навалиться сверху, достал диктофон из кармана, сжал в кулаке и выключил. — Это для протокола, — бросил он сам себе под нос, — чтоб ничего лишнего. Первый удар — в щёку. — За Минджон. За то, что подставил. Второй — в скулу. — За мать девочки. Ты разбил ей жизнь. Третий — в нос. — За родителей. Ты просто так сделал их преступниками. Четвёртый — в грудь. — За всех ублюдков, вроде тебя, которые считают себя людьми. Пятый — в висок. — За себя. За то, что верил тебе хоть секунду. И наконец… Суёль замер. Лицо его было затенено. Он сжал кулак так сильно, что пальцы побелели. Смотрел сверху вниз, на истекающее кровью лицо человека, который разрушил всё, к чему прикасался. — А это, — выдохнул он глухо, — за Хаин. И кулак полетел в челюсть. Удар был такой силы, что До Юн, хрипнув, отключился моментально. Без звука. Без сопротивления. Без права на финальное слово. Суёль остался сидеть на его груди, тяжело дыша. В кинотеатре снова было тихо. На экране шел немой фильм. Герои целовались в черно-белом, не ведая о том, какой мир вне плёнки.

***

В коридоре тюрьмы было сыро и тихо. Свет не горел, и лишь слабое мерцание дежурной лампы в конце давало понять, что это всё ещё не сон. Хаин сидела на своей койке, со скованными запястьями, в дополнительном жилете безопасности, с тяжестью на груди и за глазами. Сон давно отступил. Остались только мысли — суетливые, тревожные, залипающие одна за другой в уставшем разуме. Успел ли он? Нашёл ли? Цел ли?.. Не попался ли сам?.. Она сжала пальцы, дрожь прошлась по плечам. Холодно. Тело ныло от усталости. А мысли — не отпускали. Вдруг с металлическим скрипом распахнулась дверь. В проёме появился тот самый охранник, что дежурил весь день. Лицо измученное, голос — ровный, но с лёгким раздражением: — Прокурор Но… вы свободны. Все обвинения сняты. Следствие признало вас невиновной. Хаин замерла, будто слова не сразу дошли. Она моргнула. — Что? — выдавила она, сипло. — Вас отпустили, слышите? — грубо повторил он, но чуть мягче добавил: — Ваш… капитан там всё разрулил. Быстро собирайтесь, пока не стало снова поздно. Она вскочила так резко, что сама же пошатнулась. Её одежда была помята, надета криво, волосы растрёпаны. Она вышла в коридор, почти не веря себе, еле помня, как подписала бумаги и расписалась за личные вещи. Телефон, рубашка, юбка, пальто, каблуки… Она даже не стала их надевать, лишь взяла за пятки пальцами. Всё выглядело нереальным, слишком резким поворотом после долгого времени в темноте. Когда Хаин толкнула последнюю дверь и вышла на улицу, её обдало резким ночным ветром. Было темно, вдалеке светились лишь фонари, медленно таяли машины. И тут она увидела. Он стоял у крыльца. Куртка порвана, пиджак сбит. Волосы приглажены на скорую руку. На скуле — синяк. Под глазом — след удара. Губа рассечена. Но улыбка была… настоящей. Никакой боли, никакой злости. Только облегчение. — Суёль… — прошептала Хаин и побежала. Она бросилась босиком по ступеням, не замечая, как холод сковывает ноги. Пальто развевалось, туфли выпали из рук. Её волосы спутались за эти дни, но глаза — блестели. Они столкнулись внизу крыльца. — Да ты чёртов псих! — выдохнула Хаин, первым делом осматривая его лицо, хватая за руки. — Ты что, в мясорубке побывал?! — Хаин, я тоже рад тебя видеть, — усмехнулся он, морщась, но сдерживая смех. — Ты посмотри на себя! — она всплеснула руками. — У тебя всё лицо в крови, ты с толпой дрался?! Ты хоть представляешь, что я… — А ты посмотри на себя, — перебил он, тоже обратив внимание на её босые ноги и незастёгнутое пальто, быстро исправляя это. — Где твои туфли? — Я вышла из тюрьмы, идиот! — И не догадалась хотя бы надеть… я не знаю… носки? И пальто не застегнула! Ты с ума сошла?! — Уж извини, не было времени на моду! — Умудрилась выскочить босиком в минусовую температуру — гениально, Хаин. Она подошла ближе и, не думая, крепко обняла его. Тепло от его тела пробивалось сквозь морозный воздух. Он сначала замер, а потом аккуратно обнял в ответ. — Ты меня вытащил, — шепнула она. — Конечно вытащил, — хрипло ответил он. — Потому что если бы не вытащил — ты бы сама сбежала. Мне рассказали про твою неудачную затею с телефоном. — Сердишься? — Нет. Горжусь.