오늘날 형법 은 없다

Через несколько дней. — …и именно по этим причинам прошу суд назначить Кан До Юну высшую меру наказания, предусмотренную по совокупности вышеперечисленных статей. Хаин закрыла папку. Щелчок застёжки эхом отдался в зале, словно последний гвоздь в гроб чьей-то репутации. Она поставила её на край стола, медленно отступила назад. Сердце било в виски, но выражение лица не дрогнуло ни на секунду. Лишь глаза на миг сверкнули. Судья поднял взгляд. — Сторона защиты? Адвокат До Юна молчал. Потерянный, усталый, побеждённый. Он чуть склонил голову, будто прося прощения у самого себя за то, что связался с этим клиентом. — Воздерживаемся, ваша честь, — устало пробормотал он. Судья кивнул, опуская молоточек. — В таком случае… приговор будет оглашён после перерыва. На этом заседание объявляется закрытым. Глухой стук. Зал будто взорвался дыханием. Кто-то шептался, кто-то сдерживал слёзы. А кто-то — смотрел только на неё. Хаин повернулась в сторону публики. Свет падал на неё под странным углом, почти выхватывая из тьмы её лицо. Она окинула взглядом ряды. Там были все. Хигём — строгая, но со скрытой гордостью в глазах. Намчжин — растроганный и явно пытающийся не выглядеть слишком сентиментальным. Джисон сидел с ухмылкой, кивая ей почти по-товарищески, но глаза его были виноватыми, извиняющимися за что-то, о чём Хаин не думала даже. Даже Кёнтэ, не любивший суды, пришёл, сжав кулаки. И, наконец… он. В мятой рубашке, с лейкопластырем у виска. Суёль сидел на краю лавки, будто ближе некуда. Глаза были пронзительные, живые. Только он смотрел на неё не как на прокурора. Он смотрел на неё как на человека. Как на свою Хаин. Она не улыбнулась. Не моргнула. Только выдохнула чуть слышно, легко, будто воздух, который сдерживала с момента, как снова вошла в этот зал. Прокурор Но Хаин снова была в строю. И этот бой — она выиграла.

***

Было совсем тихо, как бывает только ранним утром в здании, едва начинающем просыпаться. За окном лениво ползли отблески солнца по стеклу, а внутри — всё было как раньше. Чашка со сладким кофе, документы, разложенные на привычные стопки, цветок в углу, переживший даже её арест. Хаин сидела за столом, с прямой спиной, уже встала в рабочий ритм. Её руки двигались с прежней точностью: подшивала бумаги, расставляла папки, делала закладки в важных местах. Губы были плотно сжаты, взгляд — собран. Всё было под контролем. Как и всегда. Или, по крайней мере, ей этого хотелось. Дверь кабинета приоткрылась после вежливого стука, и внутрь заглянула молодая секретарша, едва не оступившись от собственной торопливости. — Госпожа Но, вам новые бумаги, — сказала она, подходя ближе и кладя папку на край стола. Хаин, не отрываясь от текущей рутины, лишь протянула руку, пододвигая новенькую папку к себе. — Спасибо. Сейчас посмотрим, — деловым тоном произнесла она, щёлкнув замком. И уже в следующую секунду её брови едва заметно сдвинулись. Внутри не было ни схем, ни отчётов, ни материалов по делу. Только десятки однотипных пустых бланков — формы регистрации дел, служебные шаблоны, страницы для отчётности. Пустота, аккуратно расчерченная печатной строкой и официальными словами. — Что это? — Хаин подняла глаза на секретаршу, не сдерживая недоумения. Та смутилась, нервно поправила планшет в руках. — Это… указание прокурора Чхве. Он настоял, чтобы вы… немного передохнули. Сказал, чтобы мы не передавали вам серьёзные дела в течение недели, пока вы не восстановитесь полностью. — Что значит «пока я не восстановлюсь»? — голос Хаин стал жёстче. — Я здесь, я за своим столом, я работаю. Или кто-то решил, что сидение в камере лишило меня квалификации? Секретарша вздрогнула, но не убежала — лишь тихо выдохнула и опустила глаза: — Простите, госпожа Но… но он приказал. Строго. «Ни одного дела». Он лично вызвал всех сотрудников отдела. Он не просто попросил. Он… дал распоряжение. Хаин откинулась в кресле, тяжело выдохнув. Пальцы медленно постучали по пустым бланкам. Внутри неё снова зашевелилось ощущение — знакомое, тревожное. Как будто кто-то вновь начал строить вокруг неё клетку. Только не из решёток, а из «заботы». — Можете идти, — сказала она глухо, устало. Секретарша кивнула и поспешно вышла. Хаин осталась наедине с белизной бумаги и нарастающим в груди напряжением. Отдых? Покой? Какой к чёрту «передохнуть»? Один миг — и она здесь. Кабинет старшего прокурора Чхве был погружён в мягкий полумрак. Сквозь узкие щели жалюзи просачивался свет, ложась на пол ровными полосами, словно полосы на спине хищника, что замер в засаде. Здесь всегда пахло терпким кофе, дорогим табаком — хотя прокурор Чхве давно не курил — и чуть выцветшей кожей старинного кресла, в котором он сейчас сидел, скрестив ноги и лениво перебирая бумаги. Когда дверь резко отворилась, он даже не вздрогнул. Лишь поднял строгие глаза поверх очков, но, увидев своего посетителя, вмиг смягчился и довольно усмехнулся: — Ах, а вот и ты. Думал, когда же появишься. Всё-таки быстро. Часы не пробили и получаса. Хаин стояла в проёме, по-воскресному хмурая. В руках всё ещё сжимала те самые бланки, а её шаги были столь резкими, что даже будто резали тишину: — Это ваше распоряжение? — без прелюдий, в лоб. Как она любит. — Моё, — легко кивнул он и даже не попытался объясниться. — Хочешь чай? — Нет, хочу дела. Настоящие. А не отчётность для практикантов. Чхве Ингван отложил бумаги и откинулся в кресле, сцепив пальцы под подбородком. Улыбка на его лице была почти отеческой — не насмешка, нет. В ней читалась тёплая, чуть упрямая снисходительность, та, с какой смотрят на младших, которые ещё не поняли, что спешка — это не всегда доблесть. — Но Хаин… — он произнёс её имя медленно, спокойно. — Знаешь, я ведь помню, какой ты пришла в прокуратуру. Сидела вот здесь, передо мной, в костюме на два размера больше, но с глазами, полными огня. И всё пыталась доказать — всем и себе. Хаин сжала губы, но не перебила. — А теперь ты стоишь передо мной — уже не огонь. Теперь — сталь. Твёрдая, зрелая. И мне, как старому дураку, хочется дать тебе хотя бы три дня, чтобы ты снова посмотрела в окно, а не в бумагу. Хотя бы немного… выдохнула. — Ужасно сентиментально, — пробормотала Хаин, но в её голосе не было ни злобы, ни злости. Только усталость и… странная благодарность. — Старею, — крякнул Ингван, — а ты, между прочим, повзрослела. Он сказал это как-то особенно. Так, будто и правда видел в ней кого-то больше, чем просто подчинённую. И, может быть, ему даже было жаль, что жизнь научила её жесткости. Хаин закатила глаза, недовольно цокнув: — Не начинайте, а то я точно сбегу на дело из принципа. — Только не забудь застегнуть пальто, если будешь сбегать, — хмыкнул он, вновь возвращаясь к своим бумагам. Щёки Хаин слегка порозовели от воспоминаний у тюремного крыльца, и почему-то стало слегка стыдливо, как бывает тогда, когда отцы знакомятся с твоим молодым человеком. Она не подозревала, что Ингван знал о том моменте. Она развернулась на каблуках — не торопливо, с достоинством. Выйдя за дверь, Хаин задержалась на секунду, обернулась и посмотрела на табличку на двери. А потом тихо выдохнула и направилась в сторону выхода. В этот раз — не в погоню и не за уликой. А просто… куда-то. На свой, редкий, вынужденный отпуск.

***

Хаин шла по улице, опуская взгляд в мостовую, где от холодного ветра метались сухие листья. Пальто уже не спасало так, как ей хотелось бы — пронизывающий ноябрьский воздух добирался под ткань, заставляя чаще кутаться в шарф, плотнее прижимать руки к груди. Над крышами домов тянулись серые, низкие облака, как будто город медленно накрывала тяжёлая простыня зимы, хотя до снега ещё было далеко. На витринах — новости, реклама, бегущие строки, где мелькал прогноз: «В ближайшие дни ожидаются резкие похолодания. Температура опустится до нуля уже к выходным…». Хаин вздохнула. Ингван. Она снова мысленно вернулась к его словам, к его тону. К тому, как он, словно нехотя, отстранил её от работы, словно желая уберечь. От чего — от себя самой, от усталости, от выгорания, от… системы? Всё равно, это выглядело нелепо. Она ведь справлялась. Она всегда справляется. Но что-то в его голосе — не формальное, а человеческое — зацепило её больше, чем ей хотелось бы признать. Она остановилась, натягивая шарф повыше, прикрывая рот и нос. Ветер щипал кожу, прохожие торопливо шли мимо, уткнувшись в воротники, а рядом с магазином, под вывеской с облупившимися буквами, стояла скамейка. На ней сидел отец с маленькой девочкой — лет пяти, не больше. Мужчина натягивал на неё шапку, которая съехала набок, и приговаривал что-то ласково, с хрипотцой в голосе: — Надо уши прятать. Ветер злой. А ты всё время снимаешь, как упрямая капуста. Девочка смеялась, а он, сам в тонкой куртке, трепал её по голове и заботливо застёгивал ей куртку до подбородка. Хаин остановилась, замерла, будто всё в ней зацепилось за эту сцену. Что-то невероятно тёплое, до боли знакомое вспыхнуло в груди. Отец. Образ её собственного отца возник почти внезапно, будто из тумана. Как он тоже натягивал на неё шапку, когда ей было шесть. Как смешно хмурился, когда она воротила нос от перчаток. Как гладил её по макушке, когда думал, что она спит. Она давно не думала о нём. Запихнула в ящик памяти и закрыла, обложив делами, законами, статьями. Теперь почему-то в выражении глаз Ингвана, в той странной снисходительной улыбке, с которой он отстранил её от дел, — она вдруг увидела то же самое. Не начальника. Не стратега. А человека, который за неё волновался. Может быть — даже отца. Фальшивого, ненастоящего, но вдруг — близкого. Хаин тяжело сглотнула, упрямо отвернулась от лавки. И пошла дальше, упрямо не позволяя себе расплакаться. Её ведь никто не учил, как быть слабой. Она шла медленно, будто вросла каблуками в асфальт. Прохожие обгоняли, спешили, жили — а она словно плелась сквозь туман собственных мыслей. Всё в ней дрожало — не от холода, не от ветра, не от напряжения мышц. Дрожь шла глубже, откуда-то из груди, оттуда, где жила часть, которую она не хотела никому показывать. «Что это было, Хаин? Ты что, настолько сентиментальна теперь? Смотришь на чужих детей и чужих отцов, и… тоскуешь?» Она стиснула зубы, ускорила шаг. Но мысли не утихали. Они шли рядом, как отголосок, как эхо, неотступно. «Он не был идеален, твой отец. Он ушёл. Он бросил. Ты же сама говорила: взрослым — всё равно. Ты строила эту стену годами, ряд за рядом: сначала — обида, потом — цинизм, потом — успех. Ты же не из тех, кто плачет, Хаин. Ты же из тех, кто закрывает двери — и идёт дальше.» И всё же… На той скамейке — было что-то такое, чего она боялась больше всего: принять, что нуждается. Нуждается в ком-то, кто бы просто…прикрыл от ветра. Даже если она этого не просила. Она ведь всегда отталкивала всех, кто хотел быть ближе. Всегда держала лицо, статус, закон — будто это её единственные союзники. Даже Суёля она не подпускала по-настоящему — то и дело пугаясь, делая шаг назад первой, чтобы самой не обжечься. Но в последнее время эта броня трещала. Куски прошлого вылезали из тьмы. Чувства прорывались, когда не надо. Слёзы текли во сне. Руки дрожали, когда она не успевала сжать их в кулаки. А сейчас, на шумящей ноябрьской улице, она впервые не хотела чувствовать себя прокурором Но. Она чувствовала себя просто женщиной. Дочерью. Человеком. Нуждающимся. Уязвимым. И от этого — чертовски уставшим. Хаин села на холодную скамейку, похожу на ту, где были те самые отец с дочкой. И замерла. «Ты повзрослела», — сказал Ингван. А ей хотелось — хоть на секунду — стать снова маленькой девочкой. Которую не будут судить. Которая может просто укрыться в чьих-то объятиях. Которая может не быть сильной. Не быть железной. Не быть прокурором. А просто — собой. На скамейке вдруг хрустнуло — кто-то сел рядом. Хаин вздрогнула от внезапности, повернулась… и тут же узнала знакомые мягкие черты лица. — О, госпожа Рю? — удивлённо пробормотала она. Женщина улыбнулась с какой-то домашней теплотой — той самой, от которой становится неловко, будто тебя застали за чем-то уязвимым. — Девочка моя, здравствуй. Можно просто Хаин, да? А то «госпожа» звучит так, будто мы чужие друг другу. Хаин слабо улыбнулась. Они виделись лишь однажды — в пиццерии, куда Суёль почти насильно затащил Хаин в один из тех редких счастливых дней. Она тогда ощущала себя не в своей тарелке, среди запаха теста и сиропа, под внимательным, но добрым взглядом матери Суёля. — Вы… меня помните? — А как же. Не так уж часто мой сын приводит кого-то к столу. Особенно — с глазами, полными тревоги. — Госпожа Рю улыбнулась чуть грустно. — Ты тогда даже пиццу почти не тронула. Хаин опустила взгляд, не зная, что ответить. Госпожа Рю, не дожидаясь слов, продолжила: — Я как раз зашла в магазин — тут по пути к дому. А ты чего тут сидишь, милая, в такой холод? — Просто… думала. — честно призналась Хаин. — Иногда трудно остановить мысли. — Трудно — это когда сын приходит весь в синяках и говорит, что всё нормально, — пробормотала женщина и встала со скамейки. — Пошли-ка со мной. Чай согреет лучше, чем улица. — О… не стоит. Я правда… — Стоит. Я уже и заварку достала мысленно, и кружку нашла, и кипяток тебе приготовила. Не отказывайся — обидишь. Хаин засмеялась — тихо, но по-настоящему. Внезапно, странно, неожиданно — ей стало чуточку легче. Как будто это приглашение не просто про чай. Как будто ей предлагали передохнуть, подышать и побыть обычной. Они свернули на тихую улицу, усыпанную жёлтыми листьями, которые шуршали под ногами. Ветер лениво перебирал ветки деревьев, воздух пах яблоками, дымом и начавшимся ноябрём. Госпожа Рю уверенно вела Хаин, будто та была её подругой детства, а не прокурором, спасённым её сыном от тюрьмы и, возможно, не только. — Ты часто вот так гуляешь одна? — спросила госпожа Рю, прижимая к боку сумку с продуктами, которую, несмотря на убеждения Хаин, несла сама. — Редко, если честно. Но сегодня вроде как отпуск. — Отпуск? Прокурорам дают отпуск? И мир не рушится? — с лёгкой усмешкой удивилась она — По приказу начальства, к тому же — временно. Мне велели отдыхать. — И как тебе отдых? — Пугающе непривычно. — Хаин чуть улыбнулась. — У меня даже график рухнул. Я сегодня ушла с работы в обед, представляете? В обед! — О боги. — Госпожа Рю театрально приложила руку к груди. — Мой Суёль уходил пораньше с работы только если у него температура под сорок. И то — не всегда. Хаин усмехнулась и кивнула. Было странно, как легко тёплый тон госпожи Рю разрушал её обычную защиту. Никаких формальностей, никаких ролей. Просто разговор двух женщин, идущих по улице. — Вы с Суёлем… часто видитесь? — осторожно спросила Хаин. — Он всегда говорит, что занят. Но потом появляется, как извинение, с подарками или фруктами. Знает, на что я куплюсь. — Хитрый. — Это от меня. Только не говори ему, что я сказала. Они посмеялись, и тишина между ними вдруг стала уютней. Мимо прошёл дедушка с газетой, где-то хлопнула дверь. Ветер подбросил пару объявлений, и одно из них прилипло к пальто Хаин. Госпожа Рю ловко сняла его, даже не спросив разрешения. — Ты ему нравишься, знаешь? Хаин удивлённо подняла взгляд: — Что? — Суёль. Он иначе смотрит, когда ты рядом. У него есть этот… взгляд. Как у щенка, который притворяется, что ему всё равно, но хвост всё равно виляет. — Я… не знаю, что сказать, — Хаин улыбнулась, смущённая. — Просто знай. Я же не заставляю тебя замуж выходить. Пока что. Они снова засмеялись. Было легко. Словно не было суда, крови, камеры, попыток сбежать и шрамов, которые остались в голове, и не дай бог где-то на Суёле. — Вы… всегда были такой? — спросила Хаин вдруг. — Какой? — Тёплой. Доброй. Немного колкой. — Возможно. А может, просто с возрастом перестаёшь бояться быть собой. И перестаёшь притворяться, что не видишь, как кто-то нуждается в тепле. Она повернулась к Хаин, когда они уже подошли к крыльцу. — Ты ведь нуждаешься. И не притворяйся, что нет. Я колкая, сама сказала. Хаин не ответила. Но ей не захотелось прятаться от этой правды, не захотелось отрицать. Они перешагнули порог дома, и за спиной мягко закрылась дверь. Тепло обволокло её сразу — не только из-за отопления, но и от самого воздуха внутри, пахнущего супом, стиранным бельём и чем-то сдобным. В квартире было тихо, уютно, по-домашнему тесновато. Всё здесь было живым: стены, покрытые цветочным обоями, потрёпанный диван с вязаным пледом, книжная полка, где рядом с телефонным справочником стояла фигурка динозавра. Хаин застыла в прихожей, будто боялась потревожить это пространство. — Чувствуй себя как дома! — отозвалась госпожа Рю, уже шурша пакетами на кухне. — Сложно не чувствовать… — тихо ответила Хаин, почти про себя. Она шагнула вглубь комнаты. Пол немного поскрипывал, как в любом старом доме. На стенах висели картины — не профессиональные, а словно купленные на уличных выставках или подаренные знакомыми: осенний парк, кот с бантиком, цветы в вазе. Всё было чуть старомодно, но… очень живо. На комоде стояло несколько рамок с фотографиями. Хаин подошла ближе. На первой был совсем юный Суёль в школьной форме, с медалькой на шее и чуть смущённой улыбкой. Рядом была другая: он уже постарше, с дурацкой причёской, но обнимает какого-то мальчишку помладше, по всей видимости, Донёля. Тот смеётся, зажмурив глаза, и будто тянет старшего брата вниз, в какой-то неуклюжей позе. Ещё одна фотография — уже взрослая: оба брата, сидящие рядом за обеденным столом, между ними — госпожа Рю, искренне смеющаяся, обнимающая обоих. Хаин неожиданно для себя улыбнулась. Это был не тот Суёль, которого она знала как капитана полиции. Здесь был просто мальчишка, подросток, старший брат, сын. Тёплый, живой, совсем не тот, кого все привыкли видеть в отчётах и делах. И каким-то образом — всё это она чувствовала в нём, сейчас. Даже если он и прячет. — Это Донёль тут совсем маленький, да? — позвала она в сторону кухни. — Да, да! Тогда он впервые побил Суёля в армрестлинге. С гордостью рассказывал об этом всем соседям. Суёль три дня дулся. Хаин усмехнулась, всё ещё глядя на фотографии. — Вы такая… счастливая семья. — Мы — настоящая семья. А значит, и счастливые, и злые, и странные. Ты ведь знаешь, как это бывает. Хаин не ответила. Она вдруг поняла, как странно пусто в её собственной квартире. Как много лет у неё не было фотографий на комодах. Как много недель она уже просто… не слышала голоса близких. Не вспоминала их. Не скучала. Она провела пальцем по рамке. Здесь было по-настоящему. Просто семья. Чужая. Но ей почему-то было хорошо среди этих стен. Хаин медленно подошла к невысокой деревянной двери в конце коридора. Ручка была стёрта от времени, на ней висела тонкая, немного потрёпанная табличка, скорее всего, прямиком из какого-то отеля: «Не беспокоить». — Простите… а можно?.. — тихо спросила она, обернувшись через плечо. Госпожа Рю выглянула из кухни, вытирая руки о полотенце: — Конечно, дорогая. Это их бывшая комната. Сейчас только Донёль тут живёт. Но не удивляйся — убираться он не любит, хоть и вырос уже. Хаин слабо улыбнулась и толкнула дверь. Комната была небольшой, но уютной. Тонкие занавески на окне чуть колыхались от сквозняка, донося запах осеннего воздуха. Кровать была одна — точнее раздвинутый диван, застеленный одеялом с мультяшными узорами, явно старше самого Донёля. На полу валялись кроссовки, журналы и мятая одежда. У окна стоял стол, на нём — кружка со следами чая или кофе и несколько разбросанных листков с набросками каких-то заметок. Но внимание Хаин притянул альбом на книжной полке. «Family». Она подошла ближе. Открыла, задержав дыхание, будто открывала чей-то страшный секрет. На первых страницах были фотографии Донёля, когда тому было не больше года. Дальше шли похожие моменты, но ни в одном из них не было Суёля. «Его…не фотографировали?» Суёль наконец появился ближе к середине, уже более взрослый, совсем не малыш. В футболке и шортах, в саду, обливающий Донёля из шланга. Оба хохочут. Солнце, зелень, жара, и совершенно не тот образ, к которому привыкли остальные. На следующем снимке Суёль дома, в чём-то вроде пижамы, с лохматыми волосами, с чашкой в руке. У него странно задумчивый, почти философский взгляд. Либо пойманный случайно, либо… очень бережно сохранённый момент. Дальше — он спит лицом вниз, прижавшись щекой к диванной подушке. Рядом лежит раскрытая книга. Хаин даже на мгновение задержала дыхание: будто увидела что-то личное, интимное. На последней фотографии он сидит за кухонным столом, кормит из ложки кого-то вне кадра. На его лице отпечаталось то самое редкое выражение, когда человек не замечает, что его фотографируют: тепло, забота, искренняя вовлечённость. Домашний, живой, почти что… Хаин вдруг почувствовала, как в горле щекотно. Как же странно: видеть его — капитана Рю, сильного, опасного, жёсткого, и немного безалаберного и дурашливого, — таким… настоящим. И, что сильнее всего било по сердцу, — ей это нравилось. Эти фотографии хранили не просто моменты, они хранили любовь. Его. К нему. Тепло к нему. Дом для него. Альбом заканчивался на последней странице — там, где осталось пустое место под ещё одну фотографию. И на миг ей захотелось, чтобы и она стала частью этих моментов. Чтобы где-то в этих фотографиях было место и для неё. Она вздохнула, выпрямилась и провела пальцем по одному из снимков. «Глупости. Ты — не часть.» Всё-таки у каждого есть своя история. И у Суёля — она была настоящая. Может быть… и у неё когда-нибудь начнётся новая? — Ну и что там интересного в комнате? — с ласковой улыбкой позвала госпожа Рю из кухни. — Донёль опять всё разбросал? Я ему говорю, что скоро выброшу на помойку все его вещи… Хаин спешно положила альбом на место, ткнула пальцем в корешок, чтобы он лежал так, как было. Затем вернулась в коридор, прикрыв за собой дверь, словно не смела больше там находиться и забирать чужие воспоминания. — Там… много фотографий, — сдержанно сказала она, не зная, как передать всю теплоту, которую только что почувствовала. — Я про альбом. — Ах, это, — отмахнулась госпожа Рю, заглядывая в кастрюлю. — Донёль с Суёлем и сейчас иногда шлют мне фото, когда я слишком навязчивая в мессенджере. Я, знаешь ли, их немного шантажирую… «Или фото, или я сама вас сфотографирую». — Она подмигнула, и Хаин рассмеялась. — Вам действительно удаётся угрожать? — А как же! Я же мать. Мы умеем всё. Она отошла от плиты и протянула Хаин фартук: — А теперь, молодая леди, на вас официально возложена важная миссия — нарезать зелёный лук. Без него суп будет чувствовать себя сиротой. Хаин немного растерялась, но взяла фартук, машинально завязывая ленточки на спине. Она даже не успела понять, как оказалась в этом уюте, в этой мягкой, пахнущей специями кухне, где всё было таким простым и настоящим. Хаин готовила редко, и если говорить честно, то совсем не подходила к кухонной плите — будто та была лишь необходимым интерьером в квартире, как люстра или бесхозная тумбочка. И всё же она старалась — помыла руки, взяла доску и нож, пытаясь изо всех сил сделать вид, что не является самозванцем в готовке. — Вы часто готовите? — спросила она, нацеливаясь лезвием на лук, чтобы порезать ровно. — Конечно. Суёль любит мой кимчи-чиге. Хотя всегда притворяется, что ему всё равно. Но я-то знаю! — Госпожа Рю хитро улыбнулась. — А Донёль любит, чтобы было остро, так что я иногда готовлю в двух кастрюлях. Мужчины в доме — сущие дети, только с возрастом больше капризов. Они работали синхронно — одна резала, другая мешала, время от времени подкидывая комментарии вроде: «Не так сильно дави на нож, а то сок вытечет!» или «Ты молодец, рука у тебя уверенная — видно, прокурор». В какой-то момент они обе рассмеялись, когда от лука у Хаин заслезились глаза, и госпожа Рю вручила ей смешное полотенце с принтом в виде морковки. — Вот, возьми. У нас всегда так. Если плачешь — значит, душу в готовку вкладываешь. — По вашей логике я сегодня готовлю с трагедией, — пошутила Хаин, вытирая глаза рукавом. — Нет, просто у тебя светлое сердце. Даже если ты сама об этом забываешь. Эти слова прозвучали неожиданно мягко и глубоко. Хаин замерла на секунду, чувствуя, как где-то под рёбрами стало тепло. Она давно не чувствовала себя такой… принятой. В кухне, где пахло перцем и чесноком, среди старенькой плитки, кастрюль с вмятинами и искренней материнской болтовни — она вдруг почувствовала, будто оказалась дома. И в этом доме её не судили. Скоро кухня наполнилась ароматом домашнего супа с кимчи, едва пряного, но насыщенного, с теплотой, которую можно было есть ложками. Хаин сидела за деревянным столом с кружевной скатертью, немного потерявшись в этом уюте, словно это был не её день, а воспоминание из какого-то чужого, но очень счастливого прошлого. Госпожа Рю с довольным видом подала ей миску и села напротив, взяв свою. — Ешь побольше, ты же, наверное, в последнее время ничего нормального не ела, — сказала она, слегка приподнимая бровь. — Ты и в прошлый раз худая была, а сейчас и вовсе как один перец в кастрюле болтаешься. Хаин криво улыбнулась, коснулась губами супа, и, не удержавшись, вздохнула. Было вкусно. Настолько вкусно, что стало до слёз. — Спасибо, — тихо сказала она, глядя в тарелку. — Я правда… давно не ела так. — Суёль, кстати, тоже не ест ничего, кроме лапши, когда его никто не контролирует. — Госпожа Рю вздохнула, с ироничным укором продолжая: — Говорю ему: «Тебе уже почти тридцать, ты не студент с голодовки». А он мне — «Я занят», — она покачала головой и вдруг прищурилась, с улыбкой спросив: — А вы, случайно, послезавтра его не вытащите с друзьями куда-нибудь? Или мне ужин готовить? Хаин подняла глаза и… застыла. Словно кто-то резко выдернул штекер из её сознания. Послезавтра. Послезавтра. Послезавтра… День рождения Суёля. Она будто услышала, как в голове щёлкнул выключатель, зажёгся свет. Как же она могла забыть? — Мы… да. Мы с ребятами сняли небольшой домик, — проговорила она чуть медленно. — Хотим сделать ему сюрприз. Она опустила взгляд. Сюрприз — да. Ужин — будет. Друзья — тоже. А вот подарок… Тишина внутри неё зашевелилась тревожно. Она настолько была поглощена расследованием, арестом, освобождением, и… чувствами, что ни одной секунды не подумала о самом простом. О том, что Суёль заслуживает праздника. И заслуживает подарка от неё. Не допроса, не крови, не чужих преступлений, а чего-то тёплого. Для него. Госпожа Рю не заметила заминки и продолжала: — Он всегда был скромным. Даже в детстве — максимум, что просил на день рождения, — это новую тетрадь с динозаврами и мятное мороженое на завтрак, — она усмехнулась, вспоминая. — Один раз Донёль подарил ему игрушечный пистолет и наручники. Вот тогда я впервые увидела, как он улыбнулся так, будто ему подарили целый мир. Хаин слушала, кивая, но внутри всё горело от того, что она… опоздала. Нужно было срочно что-то придумать. Что-то особенное. Что-то настоящее. Подарок, который будет говорить за неё то, что она ещё не умеет сказать словами. Что он для неё значит. Что она благодарна. Что… она рядом. Хаин поднялась из-за стола и, прежде чем успела начать прощаться, госпожа Рю уже вытирала руки о фартук и встала ей навстречу. — Спасибо вам за ужин, — искренне сказала Хаин, чувствуя, как слова словно вязнут в горле от той теплоты, что только что ей подарили. — И за разговор. Мне правда было очень… по-домашнему. — Вот и хорошо, — кивнула женщина с мягкой, почти материнской улыбкой. — Значит, ещё придёшь. Обещаешь ведь? Хаин на мгновение замерла. У неё никогда не было такой матери. Не было и такого дома. И, возможно, это обещание — ничто для других, но для неё оно почему-то звучало почти как обет. Она кивнула. — Обещаю. Госпожа Рю проводила её до двери, где, словно ненароком, накинула Хаин шарф на плечи и подтянула плотнее пальто. — Ветер усиливается, — сказала она. — И не забудь: у моего сына скоро день рождения. Он заслуживает чего-то особенного. Если ты понимаешь, о чём я, — она подмигнула. — Я… постараюсь, — прошептала Хаин и, еще раз тепло улыбнувшись, вышла за порог. На улице небо уже трескалось холодными оттенками заката — огненно-оранжевыми, синими и пепельными. Ветер стягивал с лица тепло и заставлял ускорять шаг. Но в груди Хаин было странно тепло — от беседы, от ужина, от того, как просто кто-то позаботился о ней. Сжав шарф у шеи, она вызвала такси через приложение. Водитель был недалеко, и через пару минут Хаин уже была в пути. — К ближайшему торговому центру, пожалуйста, — сказала она, пристёгиваясь. — Хорошо, госпожа, — ответил водитель. Она откинулась на спинку, чувствуя, как в её голове уже зарождались обрывки идеи. Её подарок должен быть не дорогим. Не громким. Не пафосным. Он должен быть личным. Настоящим. Именно таким, каким для неё стал он.

***

Стеклянные двери разъехались, и её тут же обдало тёплым воздухом и запахом булочек из ближайшего киоска. Людей было много — у каждого свои заботы, пакеты, цели, но Хаин не видела никого. Она металась между витринами, не замечая названий магазинов, не вникая в громкую рекламу или скидки. Мысли гудели в голове сильнее, чем людская суета вокруг. «Что ему подарить? Что, чёрт возьми, подарить такому, как он?» Суёль был прост. И одновременно — самый сложный человек, которого она когда-либо знала. Он не любил роскошь, не носил дорогих украшений, не интересовался техникой. Всё материальное для него не имело никакого значения. Он ценил чувства. Моменты. Поступки. Искренность. А как завернуть всё это в коробку с бантом? Она зашла в магазин канцтоваров, надеясь на вдохновение, но вышла спустя минуту, не глядя даже на витрины. Потом в сувенирную лавку, но всё казалось безвкусным или банальным. Фоторамка? Брелок? Пижама с оленями? Это был не просто его день рождения — это был первый день рождения, который они разделят. После всего. После камеры. После крови. После правды. — Господи, — прошептала она, прислоняясь к холодному стеклу витрины. — Я не умею быть… нормальной. Нормальной девушкой. Нормальной женщиной, которая знает, какой подарок порадует мужчину. Всё, что она знала, — как вести обвинение, как запугать свидетеля, как поймать лжеца за запятую в показаниях. Но она не знала, как быть просто Хаин, которая ценит. Она глубоко вдохнула и заставила себя двигаться дальше. Лавка старых книг — нет. Магазин кофе и редких чаёв — он не из таких. Всё казалось слишком, не то, не то, не то… Хаин плюхнулась на ближайшую лавку, словно рухнула под тяжестью не только усталости, но и собственных мыслей. Сквозь огромные стеклянные стены торгового центра струился бледный свет уходящего дня, растворяясь в неоне вывесок и мягком жужжании кондиционеров. Люди сновали туда-сюда: кто-то волочил за собой детей, кто-то нес тяжёлые пакеты, кто-то громко смеялся, кто-то ругался по телефону. Будто сейчас было минимум воскресенье, но никак не пятница. Всё жило, гремело, двигалось — и одновременно казалось пустым. Тёплый ветерок от системы вентиляции шевелил пряди у её виска. Она сидела, уставившись в пол, и пыталась придумать хоть что-то. Подарок. Простой. Подходящий. Значимый. Но её мозг, привыкший к формулировкам обвинений, к расчёту и чётким зацепкам, сейчас упрямо молчал. Не выдавал ни идеи, ни чувства — лишь кашу в голове и что-то тоскливо давящее в груди. «Почему это так сложно?» — спросила она себя. — «Почему я могу ловко разложить по полочкам что угодно… но когда речь идёт о нём — я беспомощна, как девчонка на выпускном?» Сквозь гул чужих голосов и скрип тележек она вдруг услышала собственное дыхание. И вместе с ним — злость. На себя. На свою неподготовленность. На то, что забыла дату. На то, что всегда пыталась всё контролировать, и снова — упустила. Потом было отчаяние, будто мир снова готов рухнуть. Он всегда готов рухнуть, стоит только ей захотеть стать обычной. Нормальной. Тёплой. Женщиной, которая не думает в судейских терминах. Почему всё идёт так? И грусть. До глубины костей. От того, что она могла потерять его. Что, возможно, всё равно потеряет. Потому что не умеет держать рядом. Потому что в ней слишком много прокурора, и слишком мало той самой — настоящей, живой Хаин. Бешенство — не на него, не на этот город, а на себя. За страх. За то, что раньше было проще посадить виновного, чем купить подарок тому, кого хочешь обнять. А потом и безысходность. Обычная, человеческая. Та, что замирает в горле и рвётся в глаза. Не от слабости. А от боли быть сильной слишком долго. Она посмотрела в сторону. Мимо проходила пара подростков, парень нёс в руках плюшевого медведя размером с их обоих, а девушка улыбалась так, будто в этом медведе — целый мир. Хаин закрыла глаза. И в этой секунде не знала, куда идти дальше. Всё было каким-то ненастоящим, пока вдруг её внимание не привлёк чуть громче обычного голос. — Ну этот хотя бы попробуй! — донеслось из магазина слева. Хаин повернула голову. Внутри у входа стояла пара — совсем молодые, может, едва за двадцать. Девушка держала в руках несколько галстуков, то прикладывая их к груди своего парня, то вешая обратно на стойку. Парень выглядел раздражённым, откровенно устав от примерок, но стоически держался. — Ты мне говорил, что хочешь что-то для работы! — упрямо стояла на своём девушка, выбирая один из синих галстуков и тянулась к его шее. — Да ничего мне не надо! Это ты меня за покупками вытащила! — Ты ведёшь себя, как ребёнок. — Я? Это ты истерики на пустом месте закатываешь! Повисла пауза. Девушка уже хотела сказать что-то ещё, но вдруг её лицо поникло. Парень сразу сдался. Он усмехнулся, шагнул к ней и чмокнул её в губы — просто, быстро, как-то по-доброму. — Ладно, — сказал он. — Пошли купим тебе сумку. Мне и правда ничего не надо. Они ушли, улыбаясь, будто ссоры вовсе и не было. Остались только галстуки, хаотично разбросанные по стойке, и взгляд Хаин, вдруг ставший пронзительным. Именно в этот момент её осенило. Хаин вскочила с лавки, будто кто-то вылил на неё ведро холодной воды — только вместо оцепенения была решимость. Она стремительно двинулась между магазинами, перестала замечать ни светящиеся витрины, ни усталость в ногах, ни собственную затёкшую спину. Лишь цель — найти то, что будет по-настоящему его. Не банальность. Не просто вещь. Знак. Она заглядывала в витрины, просматривала полки, рассматривала ценники и цвета. В одном магазине продавец убеждал её, что этот ремень — как раз то, что нужно каждому мужчине. В другом — пожилая женщина с мягким голосом предлагала носки в футлярах. Но всё было не то. Безлико. Слишком… общее. Она чувствовала — если сделает выбор просто ради того, чтобы что-то подарить, он это поймёт. Он всегда всё понимает. В какой-то момент она просто остановилась, тяжело выдохнув. Уже почти смирилась — ну не найдёт она сегодня то, что хочет, значит, завтра с утра поедет в другой торговый центр… Но тут замерла. Рядом, в тихом углу, куда, казалось, никто не заглядывает, она вдруг увидела витрину. Небольшой, скромный, почти забытый бутик с приглушённым светом и старомодным логотипом над дверью. Она подошла ближе — просто так, не надеясь ни на что. И увидела это. Не броское. Не яркое. Но именно то, что нужно было ему. Вещь, в которой было всё: сдержанность, тепло, вкус, намёк. Что-то невероятно личное, почти интимное по своей сути. Она не могла отвести взгляд. Мир вдруг перестал казаться дурацким. На её лице в этот долгий вечер появилась настоящая, почти детская радость. Она знала — вот оно. Это — для него.

***

Хаин лежала на диване, прижав к груди декоративную подушку, а в другой руке держала телефон. Сегодня она позволила себе многое — например, надеть подаренный когда-то клиенткой розовый домашний костюм и тапочки. А ещё она заказала доставку из любимой французской кондитерской, что находилась в ближайшем районе — из-за переезда в прошлом месяце она больше не могла забегать туда по пути к работе, поэтому на время забыла о малиновом удовольствии. Но сегодня захотелось. Настроение было хорошее. Уголки губ сами собой подрагивали от приятного возбуждения — и не только из-за идеального подарка, лежащего в красивом пакете на тумбочке, но и от самой идеи, что завтра будет весело. По-настоящему весело. В чате с весьма красноречивым названием «сюрприз для говнюка» уже кипела переписка: Хигём: «Я беру у комиссара отгул и выезжаю в домик сразу после обеда. Кёнтэ, ты точно успеешь?» Кёнтэ: «успею! уже всё забронировано, ключи получу утром, буду там в 17:30 максимум» Джисон: «Я с работы сразу мчу. С женой (детей на свекровь оставили, у нас двойной праздник). У нас уже закуплена еда, чипсы, напитки, фрукты и дурацкие свечи на торт» Хигём: «Только не забудь шарики!» Джисон: «Клянусь колой и водкой — шарики уже в багажнике» Кёнтэ: «короче, план такой: Хигём — готовит интерьер Джисон — на кухне и развлекательная часть Я — логистика и музыка Хаин — ключевая фигура: заведи именинника ближе к 23:50, чтобы в полночь мы все крикнули» Хигём: «Сюрприз будет или ты только прокурором умеешь быть, Хаин?» Хаин: «Официально обещаю: доставлю именинника на место в целости, сохранности и явно в лёгком недоумении (на случай провала: у меня есть алиби, вы сами меня в это втянули) Джисон: «Главное — не дай ему заподозрить. У него же нюх как у ищейки» Кёнтэ: «давайте без драмы в стиле «он всё знал, но молчал ради вас» просто сюрприз и нормальный торт» Хигём: «Сюрприз, нормальный торт, лёгкая истерика именинника, фотки — по плану.» Хаин: «Всё будет. Честная гарантия;) А ещё у меня особенный подарок!» Хаин хихикнула, сворачивая чат, и обняла подушку крепче. Усталость была, но вечер шёл идеально. На экране телефона замигала строка: «Ваш заказ доставлен.» Хаин аж подпрыгнула от радости, зарывшись в плед, прежде чем вскочить с дивана и понестись к двери.

***

В тапочках, с легкой небрежной улыбкой, она почти пританцовывая вошла на кухню. На подносе — пудровые макаруны, глянцевые эклеры, крошечные десерты, будто вырезанные из французской открытки. — Слишком красиво, чтобы есть… — пробормотала она, усаживаясь за стол и выбирая самый симпатичный эклер. На фоне продолжал прыгать значок чата: «сюрприз для говнюка» жил своей жизнью — там уже спорили, стоит ли украшать веранду гирляндой или просто повесить флажки. Хаин мельком взглянула, собиралась написать «флажки» и взять в рот ещё и макарун… как вдруг экран замигал по-другому. Суёль. «Сообщение.» Хаин моментально выпрямилась, убрала с лица прядь волос, будто он мог видеть её. Открыла диалог: Суёль: «Ты занята?» Сердце не то чтобы ёкнуло — оно приподнялось. Хаин задержала дыхание и быстро набрала: Хаин: «Нет, свободна. А что?» Прошло всего несколько секунд. И вдруг… входящий звонок. Экран вспыхнул именем «Суёль», а вместе с ним — спонтанной, необъяснимой волной нервозности. — А… — выдохнула Хаин, хлопнув глазами, как будто это могло отменить звонок. Она сглотнула, вытерла пальцы от крошек, быстро пригладила волосы — чисто по инерции, забыв, что это просто телефонный звонок. «Ответить?» Сердце снова толкнулось в рёбра. Она нажала «принять» Хаин прислонила телефон к уху, и в трубке тут же раздалось лёгкое, будто сдержанное дыхание. Несколько секунд — тишина, как будто никто не спешил заговорить первым. В конце концов, голос Суёля прозвучал низко и немного хрипло, будто он только что вышел на улицу: — Ты правда не занята? — Нет, — ответила она, опираясь локтем о стол и машинально накручивая прядь волос. — Только десерты ем. Перекус из высококалорийного ничего. Почему спрашиваешь? — Просто… — он замолчал. — Решил проверить, всё ли у тебя нормально. Хаин улыбнулась, чуть склонив голову. В голосе Суёля не было ни назидания, ни проверки — только лёгкое, тёплое беспокойство, в котором она слышала нечто большее. — У меня всё нормально, психика не травмирована, если ты об этом, — она сделала паузу. — Даже скучновато. Меня же, можно сказать, выгнали в отпуск. — Ха, помню. Ты писала утром. Даже сквозь буквы можно понять, когда ты злая. — Ах так, — пробурчала Хаин с наигранной обидой. — Так значит я стерва? — Нет, я бы сказал, что ты… — Суёль чуть замялся. — …симпатичная, даже когда злишься. Губы Хаин дёрнулись в лёгкой, почти застенчивой улыбке. — Ты звонил просто за этим? — Нет. Ну… — он выдохнул, и в этой тишине вдруг послышался лёгкий шорох ткани — возможно, он почесал затылок или поправил воротник. — Я просто шёл домой и почему-то подумал, что… давно не слышал твой голос. И что, наверное, он поможет. — Поможет с чем? — спросила она мягко. — Просто… с тишиной, — признался он. — Она иногда… какая-то громкая. Если Кей не спит. Он громче. Хаин кивнула, хотя он этого не видел. — Да. Я знаю, о чём ты. Тишина иногда утомляет. Они замолчали. Но это была не неловкая пауза. Это было как затишье у костра, когда ничего не нужно говорить, потому что тепло ощущается и так. Хаин тихо сказала: — Я не против. Твоих звонков. Если я и правда помогаю, то почему бы и нет… Суёль усмехнулся, и даже через трубку она ощутила это движение губ. — Ну, считай, я теперь знаю, чем можно спасаться. — Тогда звони. Когда захочешь. Я всё равно ем эклеры одна. А в компании у них вкус лучше. — В следующий раз я приду за эклером лично, — тихо ответил он, и на мгновение в этих словах прозвучало то, чего никто из них не решался сказать прямо. — Тогда, может, заодно и чай выпьем, — она подалась вперёд, будто делая шаг в темноту. — Но только хороший. Не вот этот твой пакетик заварной. — Считай, договорились. Опять тишина. Но уютная. — Спокойной ночи, Хаин. — Спокойной ночи, Суёль, — ответила она, не скрывая тепла в голосе. — Постарайся не подраться ни с кем хотя бы до завтра. У тебя губа только начала заживать. — Не обещаю. Раздался лёгкий гудок — звонок завершился. А в груди Хаин осталось что-то странное и, кажется, по-настоящему важное. Она положила телефон на стол, а сама вернулась к коробке с вкусностями, теперь уже без прежнего рвения. Сладость вдруг показалась слишком приторной, крем — слишком плотным, и только лёгкая кислинка на губах напоминала, что еда вообще существует. На экране телефона мигала непрочитанная переписка. Чат с друзьями продолжал жить своей бурной жизнью — как огонь в камине: тёплый, живой, семейный. Хаин взяла телефон, лениво пролистала наверх — кто-то обсуждал, какие свечи поставить на торт, кто-то уже пожаловался, что они, наверняка, забыли купить бумажные тарелки. А потом… Хигём: «Джисон только что сказал, что привезёт с собой гитару. Надеюсь он уйдёт в лес и будет петь деревьям.» Кёнтэ: «они — единственная публика, что не может убежать» Джисон: «А ещё я красивый. Так что пусть деревья радуются.» Хаин тихо фыркнула. Её плечи чуть вздрогнули, и она, наконец, позволила себе улыбнуться шире, чем на автомате. Как будто изнутри — искренне. Тёплый, уютный вечер. Немного суеты, немного глупости. И рядом — люди, которым не всё равно. Она снова потянулась к эклеру. Всё ещё приторно. Но… уже не так одиноко.

***

Поздний вечер 5 ноября. Темнота уже сгустилась над городом, улицы подсвечивались рыжеватыми фонарями, в окнах домов вспыхивал мягкий свет. Где-то за окном шелестели опавшие листья, ветер тихо трепал голые ветки деревьев. Суёль, как обычно, оперся локтем на подоконник, листая что-то в телефоне. И тут — сообщение. От Хаин: Хаин: «Ты сейчас занят?» Сердце пробило слишком острый удар. Суёль: «Нет» Хаин: «Тогда поехали со мной. Мне нужно кое-что проверить.» Спустя десять минут он уже стоял у подъезда Хаин, немного ворча себе под нос: «Куда ей вдруг захотелось поехать за город в такой час…» Но всё раздражение испарилось, как только она вышла из подъезда. Суёль, лениво облокотившийся на дверь машины, заметил её сразу — и… завис. Хаин спускалась по ступеням неспешно, будто зная, что на неё смотрят. На ней было приталенное пальто, слегка распахнутое, и оттого виднелась насыщенно-красная блузка, шелковистая, струящаяся, с лёгким блеском, подчёркнутая классическим кардиганом тёмного оттенка. Блузка была аккуратно заправлена в юбку чуть выше колен — та добавляла образу чуть дерзости. На ногах — туфли на толстом, но высоким каблуке, которые чётко цокали по асфальту. Это была просто удобная обувь. Для Хаин. И, чёрт возьми, это был не образ женщины, собирающейся в лес к каким-то сомнительным уликам. Суёль непроизвольно провёл рукой по затылку. Сам он был в белой футболке и тёплом сером свитшоте, джинсах, кроссовках, с закинутой на заднее сиденье курткой — вполне обычно, но абсолютно не сочетаясь с ней. На его фоне Хаин выглядела как будто собралась в театр. Или… на свидание. Или… да просто идеально выглядела. Макияж был мягким, но выразительным, подчёркивающим глаза. Волосы уложены, а на ушах — аккуратные серьги, мерцающие в уличных фонарях. — Ты точно в лес собралась? — спросил он, приподняв бровь, как только она подошла. Хаин холодно фыркнула, открывая пассажирскую дверь: — Я просто не успела переодеться. Он хмыкнул, но ничего не сказал. Зато когда она устроилась в кресле и застегнула ремень, Суёль всё ещё украдкой бросал взгляды в её сторону, не понимая, что именно происходит. Что за «дело» вдруг потребовало алого шелка и идеального макияжа? Но заводить тему не стал. Просто запустил двигатель. — Ты вообще понимаешь, что сейчас почти одиннадцать вечера? — пробурчал он, включая поворотник. — И куда мы едем? — В одну… локацию. — Хаин говорила слишком невозмутимо, чтобы это не вызывало подозрений. — Это что, тайная миссия? — Именно, капитан. Тайная. Никому ни слова. Он усмехнулся, тронулся с места и бросил взгляд на неё сбоку: — Ты уверена, что не похищала никого на этой неделе? А то как-то подозрительно ты ведёшь себя. — А если и похищала, то только добровольно, — Хаин откинулась в кресле, глядя в окно. — Ты же всегда говорил, что я упрямая. — Не спорю, — ответил он и кивнул в сторону дороги. — Но сейчас мы едем, чёрт знает куда, в чёрт знает сколько. Ты хоть знаешь маршрут? — Я сбросила тебе координаты. Следуй за навигатором, — сказала она беззаботно. — Ты напоминаешь мне Кея. Он в последнее время молчит. Или вы с ним заодно? Хаин хмыкнула, не отвечая, и на мгновение в машине воцарилась тишина. Только голос навигатора подсказывал повороты. — Ты, кстати, всегда так уверена в себе, когда придумываешь что-то странное? — не унимался он. — Странное — это когда ты крадёшь меня из суда в наручниках. Да, я буду припоминать. А это — просто… поздняя прокурорская инспекция. Суёль фыркнул и скосил на неё взгляд: — Прокурорская инспекция в лесу на каблуках и в юбке? Хаин вдруг посмотрела на него с невиннейшим лицом: — А что, тебе что-то не нравится? Он чуть не заехал в кювет от такого заявления, но собрался и вернул себе серьёзность. — Ладно, прокурор Но. Пусть будет инспекция. Но если там будет медведь, я тебя бросаю на съедение. — Медведь — это позже, — спокойно парировала Хаин, когда внезапно навигатор громко объявил, что их цель достигнута. Суёль недоверчиво оглядывался по сторонам, когда они с Хаин шагали по узкой тропинке к загородному дому. Вокруг царила ночь, прохладная, тихая, даже чересчур тишайшая. Где-то вдали поскрипывали деревья на ветру, и негромкие стрекотания сверчков перебивали звук их шагов по сырой земле. — Ты уверена, что здесь кто-то есть? — с сомнением буркнул Суёль, прищурившись на дом впереди. — Как-то… подозрительно тихо. — Просто все уже спят, — отрезала Хаин серьёзным тоном, не поворачивая головы. — Не думай, а иди. Суёль фыркнул, но подчинился. Поднялся по ступенькам, взялся за ручку, бросив Хаин последний вопросительный взгляд. Та стояла с абсолютно невозмутимым лицом, но в уголках губ предательски скрывалась улыбка. Дверь заскрипела, и как только Суёль с Хаин вошли в темноту загородного дома, он настороженно оглянулся: — Почему тут так тихо?.. — пробормотал он, щурясь в полумрак. — И где свет?.. 00:00. — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, СУЁЛЬ!!! — УРАААААА!!! — СУЁЛЬ-ААА!!! Он отшатнулся на шаг назад, моргнул — и замер, потрясённый. Перед ним — праздничный хаос. Воздушные шары, гирлянды, конфетти летят с воздуха, в углу кто-то размахивает флажками. Дом разорвался от громкого крика, как по команде, хлопушки выстрелили во все стороны, запуская в воздух цветную мишуру. Кто-то запустил блёстки, кто-то поднял бокал, а кто-то просто вцепился в Суёля с объятиями. — С днём рождения! — в один голос поздравили его Джисон, его жена Джи Ын, Хигём и Кёнтэ. Джисон сиял, как ребёнок, а Джи Ын хлопала в ладоши и держала наготове праздничную шапочку, которую тут же попыталась надеть на именинника. Хигём держала торт со свечами, почти не скрывая довольной улыбки. Кёнтэ щёлкал фотоаппаратом, как папарацци. Все выглядели расслабленными и по-настоящему счастливыми. Суёль выдохнул, улыбка медленно растекалась по его лицу. Он повернулся к Хаин, но та уже стояла в стороне, сдержанно улыбаясь, будто не имеет отношения к происходящему. — Вы серьёзно?.. — выдохнул он, всё ещё стоя в дверях. Суёль стоял, оглушённый и растерянный, слегка нахмуренный от переизбытка эмоций. — Я бы давно тебе всё раскрыл, но, сам понимаешь, — эффект сюрприза, все дела. — голос рядом был совершенно не чужим. Суёль замер, перевёл взгляд — и, конечно, в углу уже стоял Кей. Спокойный, как и всегда, в тёмной праздничной рубашке и с ухмылкой на лице, он лениво перекидывал в пальцах свернутую ленточку от какой-то упаковки. — Ты?! — прошипел Суёль, отступая на шаг, чтобы никто не заметил, с кем он заговорил. — Ага. Где же ещё быть в такой день? — усмехнулся Кей. — Хотя я бы пришёл раньше. Но, зная себя, проболтался бы тебе за день до праздника. Пришлось молчать. — Ты невыносим. — Ты бы не справился без меня. Суёль закатил глаза, тяжело выдохнул и отвернулся, чтобы не выдать себя перед остальными. Но лицо вдруг смягчилось — он оглядел комнату, своих друзей, стол, торт… и, наконец, задержался взглядом на Хаин. Та стояла у стены, чуть в стороне, с лёгкой полуулыбкой и блеском в глазах. В этот момент всё было как надо. — Быстрее загадывай желание! Свечи не бесконечные! — протянула Хигём, подставляя пламя ближе к его лицу. — Потому что дешёвые, — тихо вякнул Джисон, но тут же Джи Ын шикнула на него. Торт был домашний, высокий, весь в креме, с дурацкими свечками в форме цифр. Суёль шагнул вперёд, к нему, а народ уже хором начал: — С днём рожде-е-е-е-еения тебя-а-а-а… Он почесал затылок, посмотрел на всех, кто собрался. Все знакомые, такие разные — шумные, добрые, упрямые, любимые. Кей даже сделал вид, что подпевает, только беззвучно. — Ну давай уже, — тихо сказала Хаин за его спиной. — Загадай желание. Он закрыл глаза. Подумал. О том, что жив. Что у него есть друзья. Что у него есть семья. Что у него есть… Вот оно. Он вдохнул — и в следующую секунду задул свечи одним сильным движением. — Уууууу! — взорвались аплодисменты. — Теперь ты официально старый! — крикнул Джисон. Суёль усмехнулся, отступив в центр комнаты: — А ну, кто тут первым будет угощать меня тортом, а? Где-то в глубине его разума Кей фыркнул: — Дурацкое желание. Хотя могло быть и хуже.

***

В загородном доме пахло тёплым рисом, мясом на гриле и чем-то сладким — то ли пирожными, то ли тем самым тортом, который Хигём прятала с таким пафосом, будто в нём был спрятан ключ от… счастья. Джисон уже вовсю орудовал на кухне, выкладывая на стол заранее приготовленные закуски: жареный тофу, кимпаб, куриные крылышки, острые огурцы и что-то, что никто не мог точно опознать, но выглядело вкусно. Его жена в это время раскладывала рюмки и разливала соджу в старую керамическую посуду. — Ну что, именинник, — хмыкнул Кёнтэ, сев рядом с Суёлем и хлопнув его по плечу, — за сорокет? — Мне тридцать, идиот, — отозвался Суёль, с ухмылкой принимая рюмку. — Всё равно ближе к смерти, чем к рождению, — весело вставил Джисон и тут же подставил рюмку под тост. — За то, чтобы прожить дольше всех, чтобы потом сидеть на похоронах друзей и пить за их счёт! — Заебись философия, — хмыкнула Хигём, уже заливая себе соджу. — Тогда я буду жить вечно, потому что вы, кретины, без меня не справитесь. Хаин рассмеялась, сидя рядом с Джи Ын, чуть в стороне от всеобщего веселья, но наблюдала за каждым из них с нежностью. Когда Суёль засмеялся в голос, скинув голову назад, ей показалось, что даже воздух стал легче. — А помните, как на мой день рождения Суёль от лица Кея начал читать тост от «всей второй личности»? — спросил Кёнтэ, сгибаясь от смеха. — Я вообще не участвовал в этом, — буркнул Суёль, а Кей рядом снисходительно отозвался: — Что ещё ты делал, пока меня не было? — Зато тост был хороший! — вмешалась Хигём. — «За тех, кто живёт, даже когда мир хочет, чтобы он сдох». Я, чёрт возьми, плакала. — Это потому что ты была пьяная, — подколол её Кёнтэ. — Потому что тост был классный! — возразила она, хлопнув рюмку об стол и закусив кимчхи. Кто-то включил музыку — что-то старое, из девяностых, что звучало по-особенному тепло. Суёль и Джисон переглянулись. Это была та самая песня, которую они включали в старших классах, когда сбегали с занятий. Суёль поднялся, едва пошатываясь, и потянул за собой Хаин: — Иди сюда, прокурорша. Будем танцевать. — Я не танцую, — хмыкнула она, но всё равно пошла. Они танцевали странно — как люди, которые не привыкли делиться собой так открыто, но делают это всё равно. Суёль держал Хаин за талию, Хаин позволяла ему это, пусть и выглядела поначалу скованной. Но чем дольше длилась песня, тем меньше было неловкости. В какой-то момент Хаин уткнулась лбом в его плечо. И он не отстранился. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. — Это тебе спасибо. В углу Кей, прислонившись к стене, наблюдал за ними с кривой ухмылкой и шепнул сам себе: — Ну наконец-то, мать вашу. Снаружи дом окутывала тьма, в небе тускло светила луна. Внутри же всё было как надо: музыка, смех, друзья, еда, много выпивки и тот самый миг, когда даже самый побитый из героев позволял себе улыбнуться — искренне, впервые за долгое время. Поздний вечер потихоньку перетекал в ночь, а стол был завален пустыми бутылками соджу, обгрызенными косточками от куриных крылышек и наполовину съеденным тортом, на котором всё ещё красовалась надпись: «С ДНЁМ РО, СУ БЛЯДЬ», сделанная розовой глазурью чьей-то пьяной рукой. Виновник торжества в это время уже сидел, откинувшись на подушки, рядом с Хаин, при этом держа в зубах зубочистку — будто сигару. Все уже были в той самой стадии пьянки, когда всё весело, всё кажется важным, и никто не может просто встать и уйти. — Ладно, друзья, — хрипло начала Хигём, поднимая последнюю полупустую рюмку. — Предлагаю игру. «Я никогда не…» Кто делал — пьёт. Кто не делал — сидит как дебил. — Как будто мы не дебилы в любом случае, — отозвался Джисон, но всё равно налил себе и жене. — Я начну, — сказал Кёнтэ, хитро щурясь. — Я никогда не… целовался с коллегой. Хигём махом опрокинула рюмку. За ней — жена Джисона. Суёл подключился. Джисон после паузы тоже. — Серьёзно?! — взвизгнула Джи Ын. — Ну, технически мы тогда ещё работали в одном агентстве, — буркнул он, — это было до тебя… — А-ха-ха, — хихикнула Хаин, тоже потянувшись к рюмке. Суёль повернулся к ней и с прищуром: — Коллега, значит? — Зато не «подозреваемый», — язвительно ответила она. — Погоди, — вмешался Кёнтэ. — Так вы…? — Нет, — одновременно сказали Суёль и Хаин, но слишком быстро. Джисон захохотал. — Мои уши, — простонал он. — А я ж просто хотел выпить спокойно. Следующей пошла жена Джисона: — Я никогда не дралась с мужчиной. Хигём, не моргнув, выпила. Суёль и Хаин переглянулись. — А если… по работе? — уточнил Суёль. — Если ты бился как сучка — пей, — фыркнула Хигём. Он пожал плечами и махнул рюмку. Хаин вздохнула и тоже. Все дружно уставились на неё. —Когда повелась с вами, ребята, резко понадобились борцовские способности. — Ты серьезно? — не поверила жена Джисона. — Абсолютно. Раза три минимум, — с достоинством уточнила Хаин, потянувшись за закуской. — Боже, вы все больные, — протянул Кёнтэ, и тут вдруг голосом пониже: — Я никогда не влюблялся в человека, которого должен был арестовать. Наступила тишина. Все медленно перевели взгляд на Суёля. Он нахмурился. Потянулся за рюмкой. Выпил. — Это было… — начал оправдываться он. — Ахуеть, — передразнила Хигём. — Да ты, сука, романтик! Хаин, не выдержав, фыркнула от смеха, прикрывая лицо руками. — Ну ладно, — сказала она. — Тогда моя очередь. Я никогда не… Она подняла глаза на Суёля. — …не представляла себе, каково это — жить по-настоящему. Не по протоколу, не по уставу, а… честно. Рядом с кем-то, кто тебе дорог. Все на секунду затихли. — Это что за философский налёт, прокурор Но? — спросил Джисон. — Это значит, пейте, если вы вообще хоть раз о таком думали, — устало улыбнулась она. И почти все выпили. В том числе — Суёль. В тишине раздался голос Кея, слышный только ему: — Ты наконец-то понял, ради чего ты живёшь, а не просто выживаешь, да? Суёль не ответил. Просто снова посмотрел на Хаин — и в этот момент в глазах у него впервые за вечер появилось то, что не спутаешь: тепло. Игра продолжалась.

***

На террасе было прохладно — ноябрьский воздух царапал щеки, дул порывистый, но ясный ветер. Где-то вдалеке кричали ночные птицы, с деревьев лениво падали последние листья. Но внутри компании царило особенное тепло — то, которое ни один ветер не мог развеять. — Ну что, мужчины, пора проявить свои древние инстинкты, — заявил Кёнтэ, доставая из холодильника контейнер с мясом. — Барбекю, огонь, дым и фартуки. — Кто последний — тот моет решётку! — крикнул Джисон, и тут же со смехом понёсся к мангальной зоне, держа в руках щипцы. — У тебя жена есть, тебе и без решётки хорошо моется, — догнал его Суёль и хлопнул по плечу, с трудом сдерживая хохот. — Только если она не в настроении, — отозвался Джисон, вызывая дружный смех. Скоро возле мангала уже разгорались угли, жар шёл ровный, и ароматы маринованного мяса начали заполнять воздух. Суёль ловко переворачивал куски, Джисон с важным видом проверял температуру, Кёнтэ отгонял кота, который вдруг неизвестно откуда появился и начал клянчить. — Этот кот — единственный, кто сегодня проявляет ко мне уважение, — заметил Кёнтэ. — Да потому что ты пахнешь как куриная лапка, — хмыкнул Джисон. — И всё равно я харизматичнее тебя, — с достоинством поднял бровь тот. На деревянной скамье у террасы устроились девушки — Хигём потягивала соджу, закутавшись в плед, Джи Ын улыбалась, поглядывая на мужа, а Хаин… просто смотрела на Суёля. Он был в чьей-то тёплой куртке, с чуть растрепанными волосами, с выражением полного спокойствия на лице. В руках щипцы, на лице — лёгкая сосредоточенность. Не полицейский, не капитан. Просто он. И почему-то это ощущалось до мурашек. — Он хороший, да? — спросила Хигём негромко, чуть наклонившись к ней. Хаин не сразу ответила. Глаза всё ещё были прикованы к нему. — Да, — тихо сказала она. Хигём усмехнулась, не отводя взгляда от костра. — Я тоже так думаю. Рядом с ним понимаю: дело не в том, кто кого в жизни заслуживает. А в том, кто всё равно остаётся. Хаин кивнула. Она впервые за долгое время чувствовала, что вот он — этот редкий момент. Без дел, без интриг, без страхов. Просто вечер, терраса, друзья. И один человек, ради которого всё это стоило пройти. — Хаин, нам… — начала Хигём. Из-за мангала Суёль внезапно крикнул: — Женщины! Вы тут сплетничаете или уже идёте пробовать? — Если вы пережарили мясо, вам хана, капитан, — улыбнулась Хаин, вставая и подходя ближе. — О, началось. Она снова в рабочем режиме, — с издевкой протянул Джисон. — Она всегда в рабочем режиме, — вставил Кёнтэ. — Просто каблуки сняла. Все рассмеялись. Мясо шипело на решётке, пар поднимался клубами в холодный воздух. Но всем было тепло. Тепло — потому что рядом были нужные люди Они собрались у костра после подгоревшего барбекю — кто с бокалом вина, кто с соджу, кто просто с пледом на плечах. Огонь в костре потрескивал, с неба сыпались крохотные искры от хвойных дров, и над головой висело звёздное небо — редкое, ясное. Домик стоял в отдалении от города, и потому небо здесь было особенно тёмным, глубоким, будто сама Вселенная заглядывала к ним в гости. Джисон устроился на складном стуле с гитарой в руках. Судя по счастливой ухмылке, он был в той самой опасной фазе — когда человек выпил ровно столько, чтобы поверить в собственный музыкальный талант. — Ну что, ублюдки и дамы, — начал он, пощипывая струны, — сейчас вы услышите, как умирает душа поэта. — Ты уже убил её первой песней, — заметил Кёнтэ, но всё равно уселся ближе к костру. — Учитель музыки всегда говорил, что у Джисона голос, как у хриплого енота, — ухмыльнулся Суёль, потягивая соджу. — Не могу не согласиться. — Вы просто не цените искусство, — театрально вздохнул Джисон и заиграл аккорд. Он начал с какой-то душещипательной баллады, переделанной под «традиционные южнокорейские реалии» — где парень влюбился в прокурора, но она арестовала его за кражу пива в магазине, и теперь он поёт ей о своей боли из СИЗО. — «Лапуля, моё сердце — как вещдок без подписи…» — пел он, зажмурив глаза. — Боже, закопайте меня, — простонала Хаин, прикрыв лицо руками, но смеялась. Её плечи дрожали от смеха, а Суёль, сидя рядом, едва не уронил рюмку. — «Ты подписала ордер — на обыск моей души…» — тянул Джисон, — «Но ничего не нашла… кроме пустой коробки из-под содж…жиии»… — Скажи, ты сам сочинил это? — захохотал Кёнтэ. — На трезвую голову — да, — с гордостью кивнул он. — Ужасно, — пробормотал Суёль, но всё равно слушал до конца. Хаин тихонько наклонилась к нему, слегка толкнув плечом: — Он правда пел в школе? Суёль посмотрел на неё краем глаза и усмехнулся: — Да, только он умел играть на гитаре в нашем классе. И пользовался этим постоянно. — Кошмар, — хмыкнула она. Тем временем Джисон перешёл к каверу на старую песню, но голос предательски дрогнул, когда струны сыграли фальшиво. — Всё, хватит, — засмеялась Джи Ын, выхватывая у него гитару. — Пощади этих людей. — Я почти закончил! — возмутился он. — Вот именно. Почти. Огонь трещал, воздух пах дымом и спиртом, а между людьми возникало то, что сложно назвать одним словом. Уют, тепло, дружба, смех, алкоголь и чуть больше чувств, чем кто-то из них готов был признать. Они просто сидели ближе друг к другу — в свете костра, под музыку, пусть и фальшивую. — Ну всё, я замерзла. Пойду внутрь, — Хаин, натянув ворот собственного пальто до самого носа, встала и пошла в сторону крылечка. Суёль тут же спохватился, встав так резко, что чуть ли не упал в костёр. Затем кинулся за удаляющейся Хаин: — Я тоже!.. — И я, — отозвалась Хигём, следуя за ними прочь. — Подождите! — Кёнтэ еле успел убежать. Джи Ын, похлопав мужа по плечу и чмокнув в красные щёки, тоже меленным шагом направилась в сторону дома. Джисон остолбенел на мгновение, прежде чем плюнуть на всех и тоже нехотя встать. — Предатели.

***

Дом встретил их тёплым светом и запахом остывших закусок. После свежего ночного воздуха щеки слегка покалывало от тепла, а ступни в носках приятно проваливались в мягкий ковёр. Кто-то плеснул себе соджу, кто-то принес из кухни остатки торта — жизнь вновь сосредоточилась вокруг низкого стола в гостиной. — Так, — Кёнтэ хлопнул в ладоши, — раз все согрелись и выжили после концерта Джисона, пришло время фантов! — Я против, — сразу подала голос жена Джисона. — Учитывая, что вы пьяны, ваши фанты — это всегда стыд, насилие и, как минимум, стриптиз. — Вот именно, — подмигнул ей Джисон, усаживаясь на пол. — Дорогая, как ты тонко подогреваешь атмосферу. — Это был упрёк! — Это была подначка. Все рассмеялись. В итоге скомкали бумажки, положили их в миску, и начали тянуть по очереди. Первой вытянула Хигём. Развернула бумажку — и закатила глаза. — «Позвони бывшему и скажи, что до сих пор его любишь». Вы что, издеваетесь? — О, давай, давай, — завёлся Джисон. — Мы все этого ждём! Суёль слегка напрягся, поерзав на месте. — Иди в зад, — она смяла бумажку. — Я не буду это делать. Следующий! Хаин тянула настороженно, медленно развернула фантик. Прочитала и замерла. — Ну? — спросил Суёль, чуть приподняв бровь. — «Поцелуй того, кто тебе симпатичен», — с невозмутимым лицом зачитала Хаин, но глаза предательски дрогнули. За столом повисла тишина, как перед землетрясением. — Ну, — Кёнтэ кашлянул, — давай уже, исполняй. Мы все знаем, что не про Джисона речь. — Эй! — возмутился тот. — А вдруг я ей симпатичен? — Ты женат, — ответили в унисон все. Хаин встала. Спокойно подошла к Хигём. Та посмотрела на неё снизу вверх — немного удивлённая, но без намёка на испуг. Она наклонилась… и быстро чмокнула подругу в щёку. — Готово, — сказала, садясь обратно. — Это не так работает, — проворчал Суёль, почему-то отворачиваясь от неё. — А ты надеялся на что-то? — Хаин прищурилась. — Я ни на что не надеялся. Просто делаю выводы. — Вот и делай дальше. Кёнтэ вытянул бумажку и завыл: — «Проползти по полу, как змей, и прошипеть признание в любви тому, кто сидит напротив». Ну какого черта? — Кёнтэ, действуй! — закричала Хигём. — Ползи, змей! Все закатились от смеха, когда он с серьёзным выражением лица начал ползти к Джисону, шипя что-то вроде: — «Ты — моя змея судьбы, ты — яд моего сердца…» — Боже, прекрати, — стонал Джисон. — Моя травма детства только начала заживать! Хаин засмеялась вместе со всеми. В какой-то момент она почувствовала, как кто-то тихо касается её плеча. Обернулась — Суёль, ничего не говоря, просто протянул ей тёплый плед. Не глядя в глаза. Не говоря ни слова. А потом снова сел рядом, будто это была просто ещё одна партия фантов. И ей вдруг стало не холодно.

***

Вино лилось в бокалы уже не ради вкуса, а по инерции. Соджу давно потеряло счёт, Джисон принёс с кухни какой-то мутный ликёр с надписью «домашнее», и после пары глотков даже Кёнтэ начал орать, что чувствует себя «молодым студентом с очень плохими оценками». — Я никогда не думал, что доживу до вечера, где прокурор Но будет ржать над анекдотами про монашек, — фыркнул Джисон, прислоняясь к стене, уже не пытаясь сидеть ровно. — Я никогда не думала, что ты будешь хорош в гитаре, — отозвалась Хаин, щёлкая по экрану телефона. — И… я была права. Суёль, с лёгким румянцем на щеках, просто тихо сидел, с полублаженной ухмылкой глядя в пустой стакан. — Ну наконе-е-ец-то, — раздался голос у него за спиной. — А я уж думал, ты меня похоронил на этой вечеринке. Суёль даже не обернулся. Просто закрыл глаза. — Нет, Кей, пожалуйста, нет. Я хочу отдохнуть. — Отдохнуть? — Кей уже стоял рядом, живой, яркий, одетый в расстёгнутую кожаную куртку и с бутылкой соджу в руке. — Ты сам… ик… пригласил меня, придурок. Ты напился. И я, соответсна… тоже… Вот я и тут. — Это не приглашение, кретин, это ошибка. — Ошибка — это твоё второе имя, — Кей подмигнул, проскользнул мимо Кёнтэ и… занял его место. — Эм… — протянул Кёнтэ, который внезапно оказался на полу. — Суёль? — Вы видели этого красавца? — прогремел Кей, хлопая себя по груди. — Это и есть твой истинный Рю Суёль. Версия 2.0. Без тормозов и с очень сомнительными танцевальными движениями. Он встал, отпил из бутылки и закружился прямо посреди комнаты, вульгарно вращая бёдрами. — А теперь, дамы и господа, к нам возвращается он — избранный шизоид, покоритель прокуроров и ночных улиц! Давайте устроим овации! — О, Господи, — прошептала Хигём, — у него это… снова. — Это что, Кей? — спросил Джисон, не мигая. — Он меня пугает, — шепнул Кёнтэ. — Но как-то возбуждающе пугает, знаешь? — Тебе уже нельзя пить, — строго сказала Джи Ын, оттаскивая его за ухо. Кей тем временем встал на диван, громогласно провозглашая: — Я требую признания! Кто здесь влюблён в прокурора? Поднимите руки! А? Никто? Трусость! — Заткните его, — прошептала Хаин, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно. Кей подмигнул ей, продолжая свой танец на диване: — А ты не притворяйся, прокурорша. Я ведь помню, как ты прижималась ко мне, когда мы на мотоцикле догоняли урода. В твоих глазах была любовь! — В моих глазах была юридическая тревога, — отрезала Хаин. — Ты столько ПДД нарушил… — А ты — нарушаешь здравый смысл. Красивая и умная? И прокурор? Это несправедливо! Суёль, наконец, подал голос. — Кей. Слезь с дивана. Или я в следующий раз не позволю тебе появиться вообще. — У-у-у, как строго! — тот спрыгнул, всё же отступая. — Ладно, ладно. Дал вам шоу — и хватит. Позовёте, когда станете скучать по веселью. И с этими словами… Кей упал на диван. Просто так. Как будто и не делал ничего. Их снова двое. — Суёль? — переспросила Хигём. Суёль медленно опустился обратно на кресло. — Не спрашивай. Лучше налей ещё. — Дайте ему два, — сказала Хаин. И всё же, несмотря на абсурд, на количество алкоголя, на то, как поздно стало — веселье не угасало. Кей больше не скакал по диванам. Он теперь сидел рядом с Суёлем на полу, облокотившись на кресло, вытянув ноги и щёлкая семечки из общей миски, будто он так делает каждый вечер. Остальные добрались до настольных игр, и сейчас яро доказывали, что Джи Ын минуту назад назвала красный цвет карт, а не синий. — Скажи ей, что у неё красивые руки, — вдруг прошептал Кей, глядя в сторону Хаин, которая сейчас что-то старательно объясняла жене Джисона, размахивая пальцами. — Не обязательно в лоб. Просто… пусть знает. — Я не буду этого говорить, — отозвался Суёль в сторону, будто комментируя чей-то тост. — Ты идиот. — Тогда скажи, что у Кёнтэ сегодня странно много геля в волосах. И что это выглядит так, будто его облизывала корова. Просто чтобы посмеяться. — Это уже ближе, — фыркнул Суёль, оборачиваясь к Кёнтэ. — Эй. Кто тебя укладывал сегодня? Парикмахер из дорамы 2007 года? — А?! — Кёнтэ обернулся, потрогал волосы. — Что такого? — Это не я. Это Кей, — устало ответил Суёль, и все, кто знал — просто расхохотались. — Ладно, пусть Кей лучше скажет, стоит ли мне пить ещё, — произнёс Джисон, покачивая бокал. — Потому что я уже начинаю чувствовать, как у меня отключается ответственность. Суёль театрально прижал палец к виску, «переключаясь на волну». Кей взглянул на него, как на дебила, но всё же ответил: — Он итак уже нажрался в хламину. — Кей говорит: сегодня можно всё. Но пей аккуратно, — слегка исправил его Суёль. — Отлично. Кей — мой личный ангел-хранитель! — с энтузиазмом воскликнул Джисон. — Он скорее из ада, — буркнула Хигём, и бросила Суёлю подушку. — Пусть Кей скажет, кто выиграет в это дурацкое uno! Кей, не отрываясь от своих семечек, глянул на всех: — Тот, у кого красивее руки. Суёль закатил глаза: — Я отказываюсь это передавать. — Но ты уже передал, — усмехнулся Кей, вытянув ноги. — Понимаешь, Рю Суёль… всё, что ты подавляешь — всё равно выходит наружу. Так что или я, или ты — кто-то это всё равно скажет. — Знаешь что? — прошипел Суёль, отпивая соджу. — Просто молчи и ешь свои семечки. — Они закончились, — грустно произнёс Кей. — А ты снова делаешься скучным. Тем временем в комнате гремел смех, кто-то уронил чипсы на пол, Джисон включил плейлист из 2000-х, а Хигём пыталась убрать пьяного Кёнтэ с мини-барной стойки. И пока весь этот бардак шумел и хохотал, Суёль украдкой глянул на Хаин — та как раз поймала его взгляд и чуть улыбнулась. А Суёль вздохнул и тихо сказал: — Ну вот. И это ты называешь скучной жизнью?

***

Они уже добрались до той части вечера, когда вино сменилось на воду, смех стал тише, а лица — чуть более розовыми. В гостиной было тепло и уютно: кто-то уже сидел прямо на ковре, кто-то забрался с ногами на диван, Кёнтэ укутался в плед и дремал в углу, а Джисон продолжал всех смешить. Суёль сидел в кресле, слегка запрокинув голову, будто всё ещё не верил, что это правда — что это всё для него. — Итак, — протянул Джисон, передавая коробку. — Это от меня и моей лучшей половины. Вещь нужная. Мужицкая. Без гламура. Суёль с интересом развязал упаковку и, открыв коробку, рассмеялся: — Электрическая бритва со сменными насадками? — Да! — гордо заявил Джисон. — Чтобы ты больше не жаловался на свою старую, которая гудит, как самолет. Забота, капитан. — Благодарю, — хмыкнул Суёль, прижимая коробку к груди. — А это — от меня, — подала вперёд Хигём, протягивая небольшой, аккуратный свёрток. — Не думай, что я выбирала долго. Просто подумала, что тебе это подойдёт. — Звучит тревожно, — сказал Суёль, но, разворачивая упаковку, увидел стильные чёрные перчатки, видимо, для катаний Кея на мотоцикле. — Ого. Кожа? — Конечно. Не китайский рынок же, — ответила Хигём, подмигнув. — Я чувствую себя важной шишкой, — пробормотал он, улыбаясь. — Погодите, погодите, — встрял проснувшийся Кёнтэ, протягивая странную, чуть смятую коробку. — От меня… эм… полезное. Если выживешь, скажешь спасибо. Суёль открыл коробку, и оттуда выпал огромный многофункциональный нож со встроенным фонариком, компасом, открывашкой и даже термометром. — Это для тех моментов, когда ты снова окажешься в погоне в кинотеатре, — заявил Кёнтэ. — Или в лесу. Где угодно. Универсальный инструмент. — Спасибо. Я теперь неуязвим, — сдержанно кивнул Суёль, и вдруг все повернулись к Хаин. Она сидела чуть поодаль, с ногами на диване, в домашнем костюме, всё ещё розовая от смеха, но уже молчаливая. В руках — аккуратный, красивый бумажный пакет с бантиком, в её стиле: сдержанный, элегантный, но с вниманием к деталям. — Ну? — спросила Хигём. — Кто-то хвастался подарком. Хаин встала, подошла, и, не глядя на Суёля, протянула сюрприз. — Это… не что-то особенное. Просто… ну, ты сам виноват. — Это интересно начинается, — усмехнулся он, принимая пакет. Он открыл его, и в первый момент просто застыл. На фоне всех практичных и забавных подарков именно этот был почти… личным. Бордовый галстук. Идеально пошитый, шелковистый, с мелким, почти незаметным цветочным узором, настолько аккуратным, что он лишь подчёркивал утончённость. Цвет был насыщенный, дорогой. Галстук выглядел не как офисный аксессуар, а как нечто, выбранное с душой. Не просто вещь. Намёк. Память. Суёль смотрел на него слишком долго. А потом — на Хаин. — Ты… ты правда помнишь, ту чушь, что я сказал? Она пожала плечами, пряча взгляд: — Это была дурацкая шутка. Но ты тогда сказал, что-то про «галстук в цветочек». Я подумала… Он молчал. Просто смотрел. Тишина накрыла их с головой, и даже Кей не появился, будто уважая этот момент. — Ты серьёзно думал, что я не помню всю чепуху, что ты говоришь? — тихо сказала Хаин, чуть дернув уголком губ. Суёль кивнул. Медленно. Улыбнулся. И, не зная, что сказать, просто встал, снял свитшот, оставшись в футболке, и стал завязывать галстук прямо там, на месте. Получилось немного криво, но никто не посмеялся. Потому что этот жест был слишком… настоящий. — Теперь ты похож на адекватного взрослого, — сказала Хигём. — Ага. Только у него лицо побитое, — добавил Кёнтэ. — Но всё равно красиво, — сказала Хаин чуть слышно, но Суёль услышал. А потом все чокнулись бокалами. И праздник продолжился. Но именно в этот момент, пока галстук в цветочек мягко лежал на шее Суёля, он понял: его любимый подарок — не галстук. А то, что его кто-то услышал. И запомнил.

***

На улице уже окончательно стемнело, но воздух всё ещё хранил в себе тепло камина и смеха, что заполнили весь вечер. Где-то внутри дома кто-то снова завёл колонку, мужчины о чём-то спорили — громко, но по-доброму. А на террасе царила почти тишина, нарушаемая лишь хрустом листвы под ногами и редким криком ночных птичек. Хаин стояла, опершись локтями о перила, чужая куртка была перекинута через плечи, но не застёгнута. Щёки чуть покраснели от алкоголя и ветра, и в голове стоял ровно тот туман, при котором ещё можно ясно мыслить, но некоторые слова словно размываются до шепота. Хигём подошла чуть ближе, встала рядом. Молча постояли пару мгновений. А потом, не поворачивая головы, та вдруг сказала: — Ты знаешь, он ведь другой. Хаин медленно повернула к ней лицо. — Кто — Суёль? — Угу, — коротко кивнула Хигём, всё так же глядя вдаль. — Он не из тех, кто легко отпускает. Не из тех, кто просто «провёл вечер» и забыл. Его задевает глубже, чем кажется. И он не из тех, кто может легко отделить чувства от слов, от поступков. Он не умеет быть наполовину. Если он выбирает — он выбирает. До последнего. Хаин хотела усмехнуться, ответить чем-то саркастичным, но не смогла. Вдруг стало не до остроумия. Хигём говорила с той самой искренностью, что бывает только в моменты тишины между женщинами, когда уже неважны ни роли, ни связи, ни шутки. — Я это вижу, — продолжила Хигём мягче. — Он ведёт себя по-другому с тобой. Даже Кей… Ты в нём что-то меняешь. И, я надеюсь, что ты этим не пользуешься. Хаин медленно перевела взгляд на неё, пытаясь понять, к чему всё это. Но Хигём уже повернулась к ней лицом. В её глазах не было осуждения. Только что-то вроде заботы… или, может, беспокойства. Почти сестринского. — Я не… — Я не говорю, что ты что-то делаешь не так, — продолжила она. — Просто… если ты не уверена, если для тебя это просто момент, просто игра, просто способ почувствовать, что ты всё ещё можешь чувствовать — скажи. Себе. Ему. Кому угодно. Только не делай вид, что всё в порядке, если ты знаешь, что уйдёшь первой. — Я… — тихо, почти испуганно сказала Хаин. — …я пока не могу точно разобраться в этом. — Тогда разберись. С собой. С ним. Потому что если он вцепился, то не отпустит. И просто вырваться не получится. А если порвёшь — он потом не заштопается. Понимаешь? Молчание нависло над ними, пропитанное дымом и упавшими словами. — Он… не заслуживает того, чтобы стать просто очередной твоей победой, — тихо сказала Хигём. — Это не упрёк. Просто… совет. По-дружески. Если сомневаешься — остановись. Пока ещё можно. Хигём не обвиняла. Не унижала. Не требовала. А просто… говорила правду. Без злобы. Без зависти. Без претензий. Хаин вдруг поняла, что всё это время, все эти шаги в сторону Суёля… могли быть чередой ошибок. А могли быть… чем-то другим. Чем-то чересчур важным, чтобы позволить себе быть легкомысленной. Хигём молчала, позволяя словам осесть в тишине между ними. Хаин вдруг остро почувствовала внутри… тревогу? Вину? Неуверенность? Всё вместе. Суёль действительно был не тем, кем она его считала когда-то. Он не был игрушкой, не был средством, не был даже зеркалом её боли. Он стал чем-то… гораздо большим. И всё, что она позволила себе испытывать к нему — не было под контролем. Не шло по правилам. Было живым. И страшным для неё. Она вздохнула. — Я… не уверена, что смогу быть рядом. По крайней мере не так, как надо. Я… всё ещё ломаюсь. Я слишком многое пытаюсь разрушить в самой себе… — Знаю, — ответила Хигём просто. — Но если он тебе дорог, может, стоит попробовать не разрушать дальше. Он если любит — то надолго. А ты, Хаин… Ты ведь не из тех, кто задерживается до первого снега. Хаин не ответила, медленно опустила взгляд вниз, туда, где в темноте скользили листья, как и её мысли — рвано, непредсказуемо, беспорядочно. Хигём всмотрелась в её лицо, и вдруг поняла, что сказала лишнего. — Я… Боже, Хаин… прости, перебрала чуток. Без обид, хорошо? Я бываю эксцентричной, но ты мне всё же дорога, — Хигём поспешила обратно в дом с лёгким прикосновением к её плечу, будто заканчивая разговор напоследок. А Хаин осталась одна на террасе. Ветер пробежался по её щеке, будто чья-то рука, и исчез, оставив после себя дрожь. Она даже не была уверена — был это холод или то, как сжалось внутри. Словно сердце в груди вдруг съёжилось в испуганный комок. В голове шумело. Хаин не ожидала, что простые слова ударят в самое уязвимое. Потому что они были слишком честными, точными. Потому что в глубине она и сама боялась, что это возможно только игра. Или зависимость. Или бегство от себя. И если бы это было про кого угодно другого, она бы уже давно сбежала. Она вспоминала себя прежнюю. Уверенную. Резкую. Ту, что позволяла себе связаться с мужчиной ровно на то количество времени, сколько нужно было, чтобы выдохнуть — и исчезнуть. Без утренних разговоров. Без обещаний. Без «останься до завтра». Иногда просто для того, чтобы почувствовать власть. Иногда — чтобы заткнуть пустоту. И даже те «отношения», что назывались настоящими, не были настоящими. Они гасли слишком быстро. Как бумажный факел — вспышка, дым, пепел. И особенно тот один. Последний. Он был красив, умён, влиятельен. И одновременно… разрушительный. Поначалу — забота и поддержка, потом — контроль. Сначала — страсть, потом — ревность, пассивная агрессия, холод, манипуляции. А она, уже тогда привыкшая бороться за признание, молчала. Терпела. Прогибалась. Пока однажды не рухнула. С тех пор всё стало иначе. Стало проще — не влюбляться. Не пускать никого дальше двери. Сначала офиса. Потом — тела. Но никогда — дальше. А теперь… теперь был Суёль. Не идеальный. Не безнадежный романтик. Не вырезанный из рекламы мужского парфюма. Он был другим. Реальным. Упрямым, непредсказуемым, местами невыносимым, но… он заботился. Он понимал, когда молчать, и когда стоять с ней в обнимку в грёбаный ливень. Он говорил просто, и всё равно попадал в самую суть. Он не касался её тела, чтобы сломать. Он касался, чтобы удержать. Он не просил доказательств — он верил. Он не контролировал — он просто переживал. И сейчас, вспоминая всё это, Хаин вдруг почувствовала внутри себя что-то вроде… отвращения. К себе. К своим паттернам. К той, кем была. — Ты не имеешь права, — прошептала она в темноту, сама себе. — …ты не имеешь права… снова всё испортить, Хаин. Ей вдруг стало тесно в собственном теле. Словно вся она — набор колючек и автоматических реакций. Словно даже в любви она умела только два состояния: либо подчинить, либо раствориться. А Суёль не был ни тем, кого можно сломать, ни тем, кто хотел бы кого-то «забирать». Он просто хотел быть рядом. «Если он вцепился — то не отпустит». Как это просто звучало. И как чудовищно тяжело это нести. Она смотрела в темноту сада, но в глазах стояло лицо Суёля — упрямое, раненое, уставшее… нежное. Как он смотрит на неё, когда думает, что она не замечает. Как он слушает её голос, даже когда она говорит что-то колкое. Как он умеет молчать рядом, не заставляя, не ожидая… а просто позволяя быть. Он ни разу не сказал, что любит. Не сказал ни одного банального слова. Но его чувства были в каждом его поступке. В каждом появлении рядом, даже тогда, когда мир рушился. Он был. Просто был. А она?.. Хаин выдохнула, опуская взгляд, и вдруг почувствовала, как в груди начинает подниматься острая, мучительная боль — не от обиды, не от страха. От себя. «Я не заслуживаю этого.» Это был первый честный вывод, что она сделала за долгое время. Она не была наивной, нежной, чистой. Не была той, кто умеет любить без страха. В её жизни было слишком много контроля. Слишком много масок. Она привыкла управлять, строить, убеждать. И в то же время — терять, ломать, подавлять. А Суёль… Он заслуживал кого-то другого. Не ту, что привыкла манипулировать. Не ту, что способна скрыть эмоции, даже когда душа наизнанку. Не ту, что слишком часто выбирала карьеру вместо людей. Но как же объяснить себе, что уже поздно? Что он уже рядом? Что она уже впустила его в ту часть себя, которую всегда прятала? Что её сердце, как бы она его ни отрицала, каждый раз замирает, когда он рядом? Что когда он исчезал, она сходила с ума? Что когда он улыбался, ей вдруг хотелось… остаться? И если теперь она скажет себе, что ничего не чувствует — это будет ложь. Безжалостная, унижающая, трусливая ложь. «Я не знаю, смогу ли удержать его. Но точно знаю — не переживу, если раню.» Она провела пальцами по волосам, чувствуя, как перехватывает дыхание. А если он всё поймёт не так? А если в какой-то момент она оступится и раздавит его веру? А если Кей будет прав, и она — такая же, как те, с кем он боролся? А если… она уже сейчас делает больно, даже ничего не говоря? — Суёль… — одними губами прошептала она, глядя в темноту, — ты даже не представляешь, в чьи руки себя отдал. А потом вытерла глаза, будто ветер щипал, не слёзы. Вернулась в дом, но внутри себя осталась стоять на той террасе, под холодным ветром. Где впервые за долгое время увидела в себе не прокурора, не бойца, не победителя. А испуганную Хаин, которая вдруг поняла, что впервые в жизни… ей есть, кого потерять. Комната жила то смехом, то хлопками, то шорохами закусок и постукиванием бутылок. Кёнтэ с Джисоном уже затеяли что-то новое, похожее на игру или спор, в котором ставки были бутылка соджу и чьё-то мужское достоинство. Хигём уже тихо хохотала, уткнувшись в подушку, а жена Джисона грозила всем поварёшкой, которую нашла где-то на кухне и теперь не выпускала из рук, будто она была жезлом порядка. Хаин сидела рядом, но будто в другой комнате. Всё расплывалось. Не буквально — глаза видели то же, что и всегда: лица, огонь в камине, бордовый галстук на шее у Суёля. Но внутри словно кто-то дергал занавес, заслоняя реальность тусклой пеленой. «Не думай. Просто расслабься.» Она пыталась. Но мысли были как жуки под кожей: маленькие, назойливые, цепкие. А что, если она уже всё испортила? А вдруг, сейчас, пока она молчит и сидит здесь с каменным лицом, он смотрит и думает — «ошибся»? А если они все на неё так смотрят? Словно она не отсюда. Словно она пришлая. Словно она лишняя. Словно ей не место среди них. Хаин резко поднялась с места и пошла в ванную, к раковине, умыться. Просто воды. Холодной. Руки дрожали. Почему? Она не знала. Или знала, но не хотела признавать. Нужно было умыться. Прийти в себя. Хотя бы на мгновение. Холодная вода на коже, остатки макияжа на салфетке, тусклый свет в зеркале — всё будто возвращало её к реальности. «Ты не справишься.» «Ты просто снова сломаешь кого-то.» «Это ненадолго. Всё всегда ненадолго.» Её тянуло к нему — и одновременно хотелось вырваться. Она чувствовала к Суёлю то, чего не чувствовала очень давно. Что-то трепетное, щемящее, настоящее. От взгляда его глаз, от того, как он смотрел — по-настоящему видел — хотелось забыть про всё. Но… Это «но» в ней сидело давно. Доверие для неё не было подарком, это было оружие. Когда-то она научилась, что стоит только приоткрыться — и тебя раздавят. Что стоит полюбить — и ты потеряешь себя. Суёль казался исключением. Настоящим. Нужным. Важным. Алкоголь, пусть и не сносил ей голову, только усиливал этот внутренний раскол. Все эмоции стали выпуклыми, неестественно яркими. Всё внутри неё будто болело от того, что может быть хорошо, но слишком уж опасно. Хаин села на край ванны и закрыла глаза. Глубокий вдох. Длинный выдох. — Я всё прекращу, — прошептала она. — Пока не поздно. Пока он ещё сможет вычеркнуть меня. Она не была уверена, говорила ли это ради него или ради себя. Но решение было как нож по рёбрам. Оно резало внутри, даже если казалось логичным. Потому что это значило — отступить. От себя. От своего желания. От той самой редкой и пугающей близости, что они уже коснулись. — Ты же сильная, прокурор Но, — сказала себе в отражение. — Ты выдержишь. Выдержишь и это. Из комнаты донеслось: — Где Хаин потерялась? Ещё один тост остался! — Я тут, — отозвалась она, почти ровно, но голос дрогнул на последнем слове. Никто не заметил. Или сделали вид, что не заметили. Иногда это даже хуже. «Ты ведь не должна быть такой. Ты должна быть сильной. Холодной. Ты же прокурор Но, верно?» Но в груди что-то болело. Словно старая рана снова дала о себе знать. Не та, от людей. Не от жизни. А от себя самой. Она вернулась в гостиную, села ближе к стене, чтобы за спиной ничего не было. Безопаснее так. Суёль поймал её взгляд. Улыбнулся. Просто — тепло, мягко, чуть устало. Она машинально ответила, но улыбка получилась кривой. «Не ломай то, что ещё даже не построила.» «Но и не строй, если не готова удержать.» Эти мысли — как капли на лоб во время допроса. Постоянные. Выводящие из себя. Она встряхивала их из головы, как могла. — Ну что, тост?

***

Хаин сидела, уютно свернувшись в кресле, подложив под голову локоть, будто это была подушка. Тепло, шум голосов и остатки спирта в крови делали своё дело — веки становились тяжелее, мысли путались, как клубок из осязаний, запахов и чувств. Она чувствовала себя в подвешенном состоянии: ещё не спит, но уже не совсем бодрствует. Внутри, как и весь день, всё было набито чем-то непонятным — тревожным, молчаливым, липким. Она будто наблюдала за праздником снаружи, не участвуя в нём полностью. Она почти провалилась в сон, как вдруг рядом что-то зашуршало. Мягкий шаг, тепло живого человека, и голос, негромкий, с чуть хрипловатой теплотой: — Эй, прокурор Но… Она слабо приоткрыла глаза. Перед ней стоял Суёль. Растрепанный, в свитшоте, с мешающейся у глаз прядью волос и усталым, но довольным выражением лица. Он наклонился, опершись руками о подлокотники кресла, и, как всегда, чуть насмешливо прошептал: — Я нашёл немного фейерверков. Пойдём? Всё равно все отключились. Хаин слабо прищурилась, затем снова прикрыла глаза. — Ты серьёзно?.. В пять утра?.. Ты спятил… — Пожалуйста, — сказал он уже тише, с оттенком какой-то особой, детской надежды. — Я хочу взорвать хоть что-нибудь на свой юбилейный день рождения. Только ты и я. Обещаю — быстро. Она слабо хмыкнула. Отмахнулась. Повернулась на другой бок кресла. Но он не ушёл. — Ха-а-аин, — сказал он снова, совсем мягко и пьяно. — Ну пожалуйста. Это не просто фейерверки. Это… — он замялся, — Это финал вечера. Финал праздника. Без тебя не пойдёт. Хаин приоткрыла один глаз, встретилась с его взглядом. И вдруг уловила что-то простое, тёплое и бесхитростное. Что-то, чего так не хватало ей самой. Она вздохнула, нехотя поднялась, поправляя съехавший свитер и встряхнув волосы. — Ты упрямее, чем я думала. — Упрямее только ты, — усмехнулся он, протягивая руку. Хаин потянула свою, но осеклась, не взялась. Просто пошла следом. Сонная, немного растрёпанная, с тенью грусти в глазах — но всё же пошла. На улице было тихо. Лишь ветер шелестел в листве, и луна отражалась в стекле окон загородного дома. А ещё было холодно, что кончик носа замерз заранее. — Стой здесь, я подожгу сам. А то вдруг попадётся бракованный и взорвётся прямо в руках? — Суёль спустился со ступенек, взглянув на Хаин снизу вверх. — Ты определенно умеешь успокаивать, — ответила она, когда холодный поток воздуха, прошедшийся по всему телу, напрочь отогнал сон. Он ничего не ответил, лишь улыбнулся и перехватил упаковку покрепче, отходя на безопасное расстояние. «Лучше бы она и правда взорвалась у меня в руках. И прямо в голову,» — отметила Хаин в мыслях, следя за его шагами, под которыми хрустели ветки и сухие листья. Суёль остановился примерно на середине двора, склонившись над коробкой с фейерверками, ловко щёлкал зажигалкой, пока огонёк не перескочил на фитиль. Спустя пару секунд в ночи вспыхнул первый залп — яркий, слепящий, разорвавший тьму огненным цветком. — Смотри! Хаин! — крикнул он, махая в сторону террасы и ринувшись туда в ту же секунду. И она посмотрела. Словно в замедленной съёмке, его лицо, озарённое вспышкой, показалось почти детским. Восторг, такой открытый и искренний, будто он был не тридцатилетним мужчиной со шрамами и должностью капитана… а тем самым мальчиком, что она видела на фотографиях — дурачившимся с братом и любящим мамин кимчи. Хаин стояла, закутавшись в пальто, но мёрзла не из-за ветра. Внутри всё сжималось. Лёгкие — будто в тисках. Грудь — будто под камнем. Руки дрожали, как на холодном утреннем допросе. Только не от страха. От чувства. Она махнула в ответ. Улыбнулась. Неуверенно. Фальшиво. Потом оглянулась — на дом, на тёплые окна, за которыми спали их друзья, их семья, их краткая иллюзия безопасности. Потом — на него. Он бежал к ней, смеясь, крича что-то, не слышное под грохот фейерверков. В ней что-то сорвалось. Она знала. Знала, что всё идёт не туда. «Надо прекращать, Хаин. Остановись, чёртова стерва. Пока не поздно. Обещай же. Обещай.» Это не просто влечение, не симпатия, не каприз. Это не временно. А значит, это — беда. Мороз прошёлся по телу, будто её разом накрыло целым сугробом. Зима настигла сердце. «А ты, Хаин… Ты ведь не из тех, кто задерживается до первого снега…» Она сделала шаг вперёд, сжав перила, будто вцепилась в них, чтобы не упасть. — Я разлюблю тебя к первому снегу, Суёль! — выкрикнула она в ночь. Громкий залп заглушил её голос. И она закричала снова, злее, отчаянней, надрываясь, будто это был последний шанс избавиться от этой ноши: — Я должна разлюбить тебя! Слышишь?! Я обязана! Он не слышал. Конечно, не слышал. Она плакала. Тихо. Горячо. Так, как плачут люди, которых догнало то, от чего они бежали всю жизнь. Он бежит к ней — смеясь, живой, добрый, верящий. А она — должна бежать тоже. Но в другую сторону. — Суёль… — прошептала она, уже ничего не выкрикивая. — Прости… прости меня… Он подбежал к ней, сияющий, взъерошенный, счастливый. — Видела? Как в детстве, да? Не хуже, чем на Рождество! — он тяжело дышал, отгоняя ладонью дым, его глаза светились. Она кивнула. Улыбнулась. Стерла слёзы, пока он, вечно внимательный и проницательный, не заметил. А внутри… Внутри было больновато.

***

День застал их врасплох, как неосторожный шаг в холодную воду. Едва видневшееся солнце слабо било в окна загородного дома, проникая сквозь щели занавесок, но даже так выжигая глаза тем, кто ещё только пытался открыть их. В доме стояла тишина… та самая напряжённая, висевшая перед глобальной ссорой — или перед глобальной уборкой. Хигём первой появилась на кухне, с волосами, собранными в небрежный пучок, в чужой футболке и с лицом человека, пережившего три войны и развод. Она потянулась за водой, но случайно уронила стакан. Он с грохотом покатился по полу, и из дальней комнаты раздался протяжный стон Джисона: — Твою мать, ну за что… Следом, как будто по цепочке, начали появляться остальные. Суёль вышел с пледом на плечах и подушкой в руках, с лицом, на котором было написано: «Никогда больше. Ни капли. Ни грамма.» Кей, конечно, не появился — его голоса не было слышно с самого утра, и Суёль даже не знал, благодарить за это Бога или волноваться о том, как вторая личность будет справляться с похмельем. Джисон вдруг потянулся к гитаре, где лопнула одна струна. Но это не помешало ему начать играть очередную серенаду, на этот раз грустную и без слов. Хаин стояла в ванной, держа зубную щётку как оружие. Она смотрела в зеркало с каменным лицом. — Хорошо, что я не прокурор по утрам, — пробормотала она себе под нос, — потому что я бы сейчас оправдала любого убийцу, который свернул бы шею человеку с гитарой. Кёнтэ, в одних носках и худи, с головой, которую он, видимо, случайно макнул в миску с чипсами, брёл по дому, напевая что-то невнятное себе под нос. Жена Джисона, выглядывая из спальни, тихо зашептала: — Кто-нибудь… дайте мне минералки. Или гроб. И всё же — как бы ни было плохо, как бы ни ныло в голове и не крутилось в животе — они понимали: прибирать надо. Дом больше напоминал последствия урагана: на люстре висел чей-то носок, в микроволновке кто-то оставил одно-единственное крылышко, а в камине лежал подгоревший праздничный колпачок. — Кто снял с именинника колпак и спалил его?! — вопила Хигём, обыскивая всех глазами. — Это был ритуал… — пробормотал Суёль, потирая лоб. — Я так чувствовал… и он всё равно был уродским. И только когда включили музыку потише, распределили тряпки, пакеты и вёдра, и кто-то всё же принёс воды — началась операция «Возвращение человеческого облика». Они были в аду. Но хотя бы все вместе. Уборка началась с беззвучных вздохов, тяжёлых шагов и осознания, что никто не вспомнил, как в ванной оказались табуретки, а в холодильнике чей-то телефон. Дом стонал от пост-праздничной агонии. Джисон со своей женой оттирали маркер с зеркала в гостиной — кто-то ночью решил оставить автографы в духе «Тут был Король тусовки». Кёнтэ собирал пустые бутылки в чёрные пакеты, приговаривая, будто мантру: — Я же взрослый человек… я полицейский… почему я вытаскиваю оливку из вентилятора? Хигём ходила с шваброй, будто это было её оружие против мира. Иногда она косилась на Хаин и Суёля, но ничего не говорила — только делала вид, что очень занята пятнами на полу, которых там и не было. Хаин тщательно протирала кухонный стол. Слишком тщательно. Даже когда он был уже идеально чист. Суёль, переодетый в чью-то запасную домашнюю футболку, подошёл сзади, прислонился плечом к косяку двери и негромко сказал: — Ты не очень справляешься. — С чем? — не оборачиваясь, сухо отозвалась она. — С этим…игнорированием. Ты даже не поднимаешь на меня глаза. — Я делаю то, что должна. Убираюсь, — ровно проговорила она, сжав губы. — И, если хочешь знать, тебе следует тоже. Суёль на секунду замолчал. Потом с грустью усмехнулся: — Хаин, что-то случилось? Хаин, натерев стол почти до дыры, отложила тряпку, не глядя на него. — Мне надо вытереть подоконники, — сказала она ровно. — Отойди, пожалуйста. Он посторонился. Она прошла мимо, аккуратно, как будто стараясь не задеть ни плеча, ни воздуха рядом с ним. Суёль смотрел ей вслед, не пытаясь догнать. Из гостиной донеслось: — Хигём, я нашёл твой ботинок в мусорке! — Это не мой ботинок! — рявкнула она в ответ. — Я пришла в кедах!

***

Уборка подошла к концу только через пару часов — не та лёгкая, бодрая уборка под музыку, а настоящая, изнуряющая, когда ты моешь одну и ту же тарелку в третий раз просто потому, что руки уже забыли, как отпускать губку. Все вымотались до последнего нерва. Только пасмурный день длился уже слишком долго, а в доме повеяло долгожданным финалом лишь сейчас. Суёль, несмотря на похмелье, весь день принимал звонки. Сначала мама — со слезами, потом брат, потом начальство. — Да, да, спасибо. — Он, как заведённый, повторял одно и то же. — Нет, не забыл. Да, день был хороший. Нет, не хочу суп. Да, куплю. Ещё через час — коллеги, сослуживцы, двое старых знакомых и… кто-то, кого он даже не вспомнил, но всё равно поблагодарил. Наконец, финал действительно подошёл. Вещи были собраны, пакеты у двери, остатки еды упакованы, а глаза были красные от усталости. — Мы поедем на своей машине, — сказала Джи Ын, улыбаясь. — Кёнтэ, ты с нами? — А у меня есть выбор? — фыркнул тот, подхватывая свой рюкзак. Хигём в этот момент нехотя потянулась за курткой и взглянула на Суёля. — Сможешь меня подвезти? Я сюда на такси добралась. Но Суёль вдруг ровно и спокойно сказал: — Я не думаю, что буду проезжать через твой район. Лучше поезжай с Джисоном. Хигём на долю секунды замерла. Молчание было глухим, но ощутимым. — Ладно, — кивнула она слишком спокойно. — Всё равно в одну сторону. Она пошла к остальным, не оборачиваясь. Только Хаин это заметила — как её плечи чуть опустились, как подбородок дрогнул, едва заметно. Когда они остались почти вдвоём, Суёль повернулся к Хаин: — Пошли. Я отвезу тебя. — Я вызвала такси, — сказала она резко. — Спасибо, не нужно. — Отменяй. Поедешь со мной. — Суёль... — Мы живём в одном направлении, — просто, без нажима, но весьма логично. — Глупо будет платить за такси, когда я могу отвезти. Хаин сжала губы, оглянулась на выход и на машину. Часть её кричала «нет», но та другая… не хотела сопротивляться. Суёль не выглядел недовольным, может, лишь слегка задумчивым. Он вышел из дома, держа в руках пакеты с оставшейся едой и подарками. — Ладно, — коротко бросила она. Она медленно пошла следом, глядя, как его фигура растворяется в сгущающихся сумерках. И шаги её отдавались слишком тяжело для лёгкого осеннего вечера.

***

Хаин сидела, пристёгнутая на пассажирском сиденье, глядя в мутное окно, по которому бежали капли тонкого дождя. Машина двигалась неспешно, словно сам воздух стал жидким, как вода, а небо — таким серым, будто было таким всегда. В салоне играло радио — тихо, на грани восприятия, почти шёпотом. Сказали, что ожидается резкое похолодание. Затем реклама стоматологии. Потом началась какая-то песня о любви, которой не должно было быть. Хаин не слушала слова, но их мягкая интонация раздражала. Суёль молчал. Руки на руле, взгляд сосредоточенный, как всегда. Ни одного лишнего слова. Он просто ехал, как обещал, прямо до её дома. А это злило её пуще всего. Хаин скрестила руки на груди, спрятала подбородок в ворот пальто. Её дыхание было неглубоким, почти сдержанным, будто она опасалась, что выдохнет что-то лишнее. Мысли в голове били, как волны в шторм. «Он слишком… заботливый.» «Он слишком много чувствует.» «Он точно привяжется.» «Он уже привязался.» Она искала в нём недостатки. Прямо сейчас. Нелепые, резкие попытки уцепиться за что угодно — за то, как он едет чуть медленнее, чем нужно. За то, как приподнимает одну бровь, когда задумывается. За то, что у него слегка неровный шов на манжете свитшота… «Вот, вот. Это же раздражает. Правда?» Нет. Ничего не раздражало. Это убивало. Потому что всё в нём… казалось безопасным. Надёжным. Человеческим. «Он хороший. Он не должен быть рядом со мной. Я сломаю его. Или он — меня. Никто не должен быть настолько… близко. Это опасно. Я — опасна.» Она украдкой взглянула на него. Он не замечал. Просто вел машину. Иногда бросал взгляд в боковое зеркало. Иногда приглушённо вздыхал. Он не давил. Не спрашивал. Не шутил. Он просто… оставлял ей пространство. Даже сейчас. Почему он не требует объяснений? Почему он не сердится на её холод? Почему он… всё ещё здесь? Суёль в этот момент молчал. Он чувствовал: что-то изменилось. Как будто между ними теперь стоит холодная стена. Не бетон, нет. Стекло. Прозрачное, но непробиваемое. И он не понимал — это просто последствия похмелья и усталости? Или… конец чего-то, едва начавшегося? Он лишь крепче сжал руль, взглянул в её сторону — и тут же вернулся к дороге. А Хаин, вжимаясь в своё пальто, мысленно умоляла себя: «Прекрати. Прекрати чувствовать. Прекрати хотеть большего. Прекрати мечтать. Прекрати надеяться.» Но сердце уже не слушалось. За окном клубился мелкий холодный дождь, стеклоочистители лениво отмахивались от капель, как будто и им было тяжело думать. Хаин сидела, как будто её подменили. Не шутит, не язвит, не комментирует. Не поправляет свою блузку. Не цокает, когда он едет по кочкам. Молчит. Холодна. Закрыта. Суёль сдерживал себя. Очень старался. Он привык к переменчивой Хаин — к её то мягкости, то резкости, к этим странным переливам света и тени внутри неё. Но сейчас… что-то не так. И это было не «просто плохое настроение». Это было будто бы про него. Про них. Как будто он совершил ошибку, не зная, в чём она заключалась. «Что я сделал? Что я сказал? Что-то было не так на вечеринке? Может, в машине? Может, в том, как смотрел? Может, вообще — в том, что был рядом?» Он вспоминал каждый её взгляд. Каждую неловкую улыбку, каждый поворот головы, каждое движение руки. И ничего не находил. А внутри начинало закипать. «Ты доверилась. Ты пришла. Ты смотрела на фейерверки. Ты смеялась, когда я шутил. Ты… была рядом.» А теперь снова холод. Снова дистанция. Снова ледяная тишина, как будто его вообще не существует. Он стиснул зубы. Глубоко вдохнул. Нельзя было спрашивать напрямую. Нельзя было напугать. Нельзя было сжать сильнее — только отпугнёт. «Может, ей просто нужно время. Может, она — такая. И я знал это с самого начала. Но чёрт… почему это всё равно больно?» Он чувствовал, как внутри сжимается что-то хрупкое. Не ярость. Не ревность. Разочарование? Ощущение, что снова остался один в своей привязанности? «Если ты передумала — просто скажи. Если всё было просто шуткой — просто скажи. Если я снова поверил зря — просто скажи.» Но она молчала. И он молчал в ответ, потому что не знал, как задать вопрос, на который, возможно, не готов услышать ответ. И ехал дальше, прямо сквозь дождь, прямо сквозь это предательское ощущение, что кто-то из них опять начал отдаляться. Хаин сжала пальцы на коленях, глядя в боковое окно — её отражение в стекле было бледным и размытым, как недорисованный эскиз. Она сидела, будто отстранённая от происходящего — смотрела в окно, не замечая пейзажей. Он вёл машину молча, но каждый её вздох казался ударом по его терпению. — Останови, — вдруг тихо сказала она. — Здесь. — Что? — он даже не сразу понял. — Ты серьёзно? — Да. Просто… здесь, у тротуара. Я дойду. Он покачал головой, не отрывая взгляда от дороги. — Нет. Я тебя не высажу под дождём посреди улицы. Будто в подтверждение его слов дождь разразился. Видимо небо не выдержало и выплеснуло всё разом. Машина остановилась на светофоре. Красный. И тогда Хаин открыла дверь и выскользнула наружу, ныряя между медленно трогающимися авто. Резкий гудок таксиста, чьё-то ругательство — всё смешалось в какофонии городского вечера. — Твою мать!.. — Суёль выругался сквозь зубы, ударил ладонью по рулю, среагировал на зелёный, вырулил, припарковался у обочины и бросился за ней. Дождь обрушился на них ледяными потоками. Она шла быстро, почти бежала — мокрые волосы прилипали к щекам, каблуки скользили по тротуару, но она не останавливалась. Он догнал её у ближайшего перекрёстка и встал прямо перед ней. — Ты нормальная?! — закричал он, перекрывая дождь. — Хаин, что за херня происходит?! — Не кричи на меня! — среагировала Хаин моментально. Уверенные холодные угрозы почему-то стали превращаться в ругань истеричной героини драмы. — Я сказала, что хочу выйти! Это не твое нахрен дело! — Моё дело — не дать тебе сдохнуть от пневмонии, блядь! — он тоже сорвался на мат. — Ты хоть видела, как ты выглядишь?! Что с тобой вообще?! Она вздёрнула подбородок, голос дрожал: — А с тобой что?! Почему ты не можешь просто оставить меня?! Они стояли под ливнем, капли стекали по лицам, по одежде, насквозь пропитывая ткани, волосы, кожу. Слова повисли в воздухе, как выстрел. И в этой тишине, что хлынула после — они оба замерли. Суёль смотрел на неё с болью и яростью одновременно. Хаин сдерживала что-то, дыхание сбивалось. — Пошли, — наконец сказал он, не громко. — Не трогай меня. — Не спорь, — спокойно, сдержанно, насколько мог. Он взял её за руку — осторожно, но уверенно. Она выдернулась. Но не убежала. Он пошёл — и она пошла за ним спустя короткую паузу. Они свернули с улицы, зашли под навес автобусной остановки. Хаин села на скамейку, обхватив себя за плечи, и закрыла глаза, будто это спасёт от всего. Суёль снял свой мокрый свитшот и бросил ей, отходя от неё. — Надень. Замёрзнешь. — Зачем ты это делаешь? — прошептала она. — Потому что по-другому не хочу. Тишина. Только дождь. Только стук сердец и водяных капель. И никакой защиты. Ни у неё, ни у него.

***

Хаин не могла точно сказать, как именно она согласилась оказаться здесь — в его квартире, на тринадцатом этаже этого холодного дома, на чёртовом белом диване, который казался сейчас слишком чужим и слишком мягким одновременно. Её мысли путались, а тело ещё дрожало от холода и дождя. Суёль, с нахмуренным выражением лица, но с заметной заботой, бегал вокруг неё. Его движения были резкими, будто он пытался вернуть контроль над ситуацией, но в то же время осторожными. Он аккуратно вытер её лицо полотенцем, которое достал в ванной. — Ты ледышка, — пробормотал он, снимая с её ног мокрые туфли и откладывая их в сторону. Он накрыл её пледом — тёплым и мягким, от которого Хаин сразу почувствовала уют, который никогда не испытывала. За окном медленно сгущалась тьма, поглощая город. Отопление в квартире ещё не включили, и холод, смешанный с сыростью, проникал сквозь стены и окна. Но несмотря на это, здесь, в этом маленьком пространстве, рядом с Суёлем, Хаин на миг забыла про мороз и сырость. Она тихо вздохнула, чувствуя, как плед слегка согревает замёрзшее тело, и взгляд её встретился с его. В этом молчании было что-то невыразимо близкое и хрупкое. Промозглый вечер сгущался за панорамным окном — дождь всё лил и лил, будто кто-то наверху специально подыгрывал их молчанию. Вся квартира наполнялась тихим шорохом капель, и этот звук будто застревал в стенах, нависая между ними. Хаин сидела молча, закутавшись в плед, но не ощущая тепла. Она была как будто не здесь — глаза смотрели в окно, но взгляд оставался пустым. Поникшие плечи, мокрые волосы, пустое лицо. Всё в ней сейчас казалось сломленным и уставшим. Суёль мелькал рядом, как тень. Он кинул в стирку мокрый свитшот, остался в тонкой, липнущей к телу футболке. Тело вздрагивало от холода, но он, кажется, не замечал. Вытирал полотенцем её волосы, злился на дождь, на дорогу, на Хаин, на себя. Злился молча. Наконец он сел рядом, вблизи. Воздух между ними тут же стал напряжённым, как перед штормом в море. — К чему всё это было? — тихо спросил он. Хаин даже не обернулась. — Я не понимаю, о чём ты, — ответила без выражения, но голос дрогнул. Внутри неё жгло морозцем. Всё это — неправильно. Нельзя. Нельзя привязываться. Нельзя оставаться. Всё снова разрушится, как и всегда. Она резко встала, скинула плед с плеч. — Я пойду. Суёль молча поднял глаза. И, не колеблясь, протянул руку. Его пальцы сомкнулись на её запястье — не грубо, но твёрдо. Она попыталась отстраниться, но он не отпускал. И всё молчал. Хаин села обратно, осторожно, как будто рядом с ней был не диван, а острый край пропасти. Он всё ещё держал её запястье. Её кожа была холодной, как стекло. Она чуть дрожала — то ли от холода, то ли от всего, что болело внутри. В глазах её метался ураган, но голос прозвучал ровно: — Почему? Суёль не понял сразу. — Что? Хаин сглотнула, глаза не отводила. — Почему я? Почему со мной? Почему звонишь именно мне? Почему вытаскиваешь из тюрьмы меня? Водишь в пиццерию, в планетарий… покупаешь мороженое, рискуешь жизнью? Почему не… Хигём? Или кто-то другой? Любая была бы проще. Повисла тишина. Долгая. Слышно было только, как дождь льёт за стеклом, и как еле заметно трясётся её запястье в его руке. Суёль смотрел на неё, как будто видел впервые. — Потому что другие не имеют значения, — сказал он. Голос был хриплый, сдержанный, но искренний. — Потому что даже если будет ещё миллион других… с кем сбегать из суда, с кем ссориться и мириться, с кем есть проклятые макаруны и запускать фейерверки… я всё равно выберу тебя, Хаин. Она моргнула. И глаза её наполнились чем-то влажным и острым. — Всегда тебя, — тихо повторил он. Она хотела что-то сказать, но вместо этого отвернулась. Просто чтобы он не увидел, как дрожат губы. Как хочется поверить. Как страшно верить. Затем обернулась. Медленно. И он вдруг понял — она плакала. Беззвучно, осторожно. Слёзы на её щеках были почти не отличимы от капель дождя, что недавно стекали по её лицу. Суёль не стал спрашивать, не стал лезть с утешениями. Он просто поднял свободную руку и, неуверенно, будто впервые касался живого человека, убрал мокрую прядь с её щеки. Касание было тёплым. Почти трепетным. Как будто он боялся испугать её одним своим дыханием. Хаин замерла. Не отпрянула. Только подняла взгляд — полный чего-то, чего она так долго не позволяла себе. И тогда Суёль неспеша, почти незаметно, наклонился ближе. Не торопясь. Как будто ждал, что она оттолкнёт его в любую секунду. Но она не оттолкнула. Хаин чувствовала, как его дыхание — теплее, чем должно быть — касается ее губ. Они замерли в сантиметре друг от друга, и этот промежуток вдруг стал целой вселенной. Суёль медленно, будто давая ей время отстраниться, прикоснулся пальцами к ее виску. Его рука дрожала — сильные, привыкшие сжимать рукоять пистолета пальцы теперь были невероятно нежны. — Хаин… — ее имя на его губах звучало чересчур невесомо и мягко. Она не ответила. Только прикрыла глаза, когда его нос осторожно коснулся ее щеки — неуверенный, вопрошающий жест. Первый поцелуй лег в уголок ее рта — мимо цели, робкий, почти детский. Тёплый и дрожащий. — Прости…– он начал отстраняться, но она вдруг схватила его за рукав мокрой футболки. Второй поцелуй был уже точнее. Его губы — не успевшие согреться и чуть шершавые, с заживающей ранкой в уголке — прижались к ее с легким давлением, словно спрашивая разрешения. Она ответила едва заметным движением, и тогда его рука погрузилась в ее мокрые волосы, но не тянула ближе — просто держала, как что-то драгоценное. Они тихо дышали, не решаясь углубить поцелуй. Его пальцы дрожали у ее шеи, ее руки сжимали ткань на его рукаве. Суёль не отстранился — его дыхание, тёплое и неровное, смешивалось с её, а пальцы всё так же дрожали у её виска. — Нет, — прошептала Хаин, но её руки уже тянулись к нему, залезая под футболку, поглаживая мышцы. Новый поцелуй начался с лёгкого касания — губа к губе, вопрос без слов. Потом чуть сильнее, увереннее. Его ладонь скользнула по её шее, затем ниже, к спине. Она ответила медленно, открывая рот чуть шире, позволяя ему углубить поцелуй. Его язык коснулся её — осторожно, почти робко, — и она услышала, как он тихо вздохнул, когда её пальцы впились в его торс. За окном, в тёмном ноябрьском небе, начал падать первый снег. Суёль притянул её ближе, и она почувствовала, как дрожит всё его тело. Не от холода, а от чего-то другого, чего-то, что заставляло его руки сжимать её так, будто он боялся, что ему это кажется. — Я… — он попытался заговорить, но она прижалась к его губам. — И я. Они снова слились в поцелуе, уже без робости, но всё ещё с той же трепетной нежностью. Его зубы слегка задели её нижнюю губу, её ногти впились в его спину, и в этот момент они оба поняли, что точка невозврата уже давно пройдена. Губы Суёля соскользнули с её рта на шею, оставляя влажный след на холодной коже. Хаин вскинула голову, цепляясь пальцами за его руки — они были горячими даже сквозь мокрую ткань. — Суёль… — её голос звучал хрипло, но руки уже стягивали футболку. Он помог ей, сбрасывая ткань на пол, где она шлепнулась с тихим хлопком, обнажая рельеф мышц. Её пальцы дрожали, когда касались старого следа от пули на его боку. Его ладони скользнули под её блузку, обжигая холодную кожу. — Ты дрожишь… — Суёль прошептал это так близко, что губы коснулись её мочки уха. — Холодно. Он не поверил. Она сама потянула за подол блузки, и ткань соскользнула, обнажая бледную кожу, покрытую мурашками. Суёль замер, задержав дыхание. Хаин почувствовала, как под его взглядом загорается кожа. Вздохнула, когда язык обрисовал косточку, когда зубы слегка зацепили место над грудью, не оставляя следа, только обещая. Она прикрыла глаза, его пальцы скользнули по рёбрам, обводя каждый изгиб, целуя впадинку между ключицами. «Вот здесь она вздрагивает, когда я касаюсь языком,» — пронеслось в его мыслях. — Боже… Его пальцы обвели контур её груди поверх бюстгальтера — медленно, запоминая каждую линию. Потом крючок расстегнулся с тихим звуком, и его ладони наконец коснулись обнажённой кожи. Руки скользнули вверх к груди, большие пальцы провели по ареолам — сначала лёгкие, спрашивающие касания, становившиеся увереннее. Хаин тоже изучала его прикосновениями. Казалось бы, знала каждую вену на этих руках — сильных, опасных, — но сейчас они дрожали под её прикосновениями. — Хаин… — его голос стал грубым. «Когда трогаю так — мурашки бегут к его локтю,» — поняла она. Он опустил её на спину, и они сплелись вновь — стук сердца к сердцу, кожа к коже. Его бедро впилось между её ног, и она застонала, почувствовав его твёрдость даже сквозь ткань брюк. — Суёль… Он помог ей снять промокшую юбку, что не хотела сползать по влажным ногам, но всё равно в конце оказалась на полу. Молния его брюк зашипела следом. Суёль резко вдохнул, когда её пальцы коснулись его через ткань боксеров — затвердевшего, пульсирующего. Их руки встретились на резинке. Оба дрожали. Холодный воздух коснулся вновь оголённой кожи, но тепло тел друг друга заменило его. Хаин провела пальцем по всей длине его члена, чувствуя, как он пульсирует от прикосновения. — Сейчас. Он медленно опускался ниже, оставляя поцелуи на каждом сантиметре кожи. Его зубы слегка задели живот, и Хаин вздрогнула, теряя дыхание. Его глаза горели, когда он раздвинул её бёдра. За окном снег кружился в свете фонарей, но они видели только друг друга. Его пальцы коснулись её горячей кожи под тканью, залезли под резинку белья, и они оба вздрогнули от контакта, когда он стянул с неё остатки одежды. Хаин выгнулась со стоном, запрокидывая голову. — Пожалуйста, — она прошептала это прямо в его губы, и почувствовала, как щёки вспыхивают. Его палец скользнул вдоль складки, собирая влагу, и вошёл в неё с лёгким сопротивлением, когда она сжалась. — Здесь? — Суёль коснулся чуть выше, где пульсировал перевозбужденный клитор, но всего на секунду. Хаин кивнула, прикусив губу. Первые круговые движения были неуверенными, он словно боялся сломать хрупкий механизм. Но когда её бедра сами потянулись навстречу, нашел ритм. — Ты… ты делал это раньше? — она прошептала, когда его палец вошел в неё на первую фалангу. — Читал инструкции, — он прижал улыбку к её шее. Второй палец присоединился с мучительной медлительностью. Она застонала, когда он начал раздвигать пальцы внутри, растягивая. — Чёрт возьми… — Не больно? В ответ она только притянула его к поцелую, передавая ответ языком. — Боже, Хаин… Его большой палец нашёл её клитор, и она вздрогнула, цепляясь за его предплечья. Всё щекотало где-то глубоко в животе, разливаясь жаром по всему телу. — Подожди… — Хаин осторожно отстранилась, её дыхание было неровным. — У тебя есть… — Тумбочка. Справа, — он не стал притворяться, что не понимает. Разрывание упаковки презерватива звучало слишком громко в тишине комнаты. Он тихо рыкнул, когда она взяла его в руки, осторожно проводя большим пальцем по головке — он был твёрдым, горячим, с каплей влаги на кончике. — Ты уверена? — он прошептал, убирая пальцы и целуя её висок, когда она помогала ему надеть защиту — их руки сплетались, скользили, путались. В ответ она лишь одарила его поцелуем, прижимаясь теснее. Когда он оказался между её ног, то замер на мгновение, просто глядя, просто запоминая, просто любуясь. Он поцеловал её с благоговением, словно прикладывался губами к святыне — каждый сантиметр её тела казался ему бесценным, запретным. «Вот здесь, под левой грудью, у неё родинка… И здесь, на внутренней стороне бедра…» Первое проникновение было медленным, преодолевающим — дюйм за дюймом, не больше. Он вошёл медленно, с остановками, давая её телу обволакивать себя. Они замерли, соединённые, дыша в унисон. Его ладони гладили её бёдра, её пальцы впились в его кожу, словно в самую душу. Их лбы соприкасались, дыхание смешивалось. Первые толчки были короткими, он входил почти полностью, затем отступал, пока не оставалась только головка. Она стонала на каждом выходе, цепляясь за его шею. Он начал двигаться чуть быстрее, но нежно, пытаясь поддерживать зрительный контакт, будто боясь пропустить малейшую перемену в её выражении лица. — Всё хорошо? Хаин проводила пальцами по его спине, чувствуя подушечками каждую неровность — маленький шрам, напряжённые мышцы, дрожь, пробегающую по коже, россыпь родинок. «Он так трепетно касается меня, будто я хрустальная…» — Да… больше… Он заполнил её полностью, заставив обронить стоны обоих. Суёль замер, целуя её шею, позволяя ей обхватить его бёдрами. Её ногти впились в его спину, когда волна удовольствия начала подниматься к животу. Их ритм был медленным сначала — каждый толчок как отдельное открытие. Его губы нашли её грудь, зубы слегка сжали сосок, и она вскрикнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Потом она пошевелила бёдрами — осторожно, пробуя. Он ускорился, одна рука опустилась, придерживая её талию. Вторая ладонь нашла её руку, пальцы сплелись. «Он смотрит на меня так, будто я — какая-то драгоценность.» Дыхание потерялось насовсем. «Она смотрит на меня так, будто я — единственный в мире.» Волна нарастала медленно, как прилив. Хаин чувствовала, как внутри неё всё сжимается, как его дыхание становится чаще. Оргазм накрыл её — сначала внутренние спазмы, затем дрожь по всему телу. Он позволил себе потерять ритм только когда почувствовал, как следы ногтей на спине перестают жечь. Последние толчки стали небрежными, и он кончил следом. На некоторое время настала тишина. Тишина, и их прерывистое дыхание, вздохи, выдохи, слабое трение кожи об кожу. И ничего лишнего. Ничего постыдного. На миг загоревшийся экран телефона осветил комнату, показывая время. 00.00 День рождения закончился. А подарок и правда был особенным. Тепло их тел медленно рассеивалось в прохладном воздухе комнаты. Суёль уткнулся носом в изгиб её шеи, вдыхая смесь её духов и едва уловимый солоноватый запах кожи. Его дыхание было тёплым, ленивым. Он слегка сжимал её за талию, словно боялся, что она уйдёт, если отпустит хоть на секунду. Хаин лежала молча, чуть приоткрыв губы, и рисовала пальцами невидимые круги у него на лопатке. Иногда проводила по позвоночнику, заставляя его чуть вздрагивать. Её движения были мягкими, ленивыми, как у кошки после долгого сна. В голове стояла тишина. Внутри не было ни паники, ни тревоги. Только он. И его дыхание. И то, как сердце в груди стучит в ответ на каждое его прикосновение. Внутри у неё всё было наперекосяк. Приятно, но опасно. Тревожно, но спокойно. Противоречия жили рядом — так, как не могли раньше. Она привыкла просыпаться одна. Уходить раньше. Стирать воспоминания о прикосновениях, словно те были пятнами. Но сейчас — ничего не хотелось стирать. Ни одного касания. Ни одного взгляда. «Не уйду. Даже если пожалею. Даже если кто-то будет против. Я не оставлю его.» Суёль знал, что всё хрупко. Что может рухнуть. Что завтра Хаин снова наденет каблуки, отгородится сарказмом, сядет в свой кабинет, станет стальной и недосягаемой. Но сейчас — она здесь. В его объятиях. В его пледе. В его доме. И он не чувствовал власти. Он не чувствовал права. Он просто чувствовал благодарность. За каждый её выдох. За каждое её касание. За каждую искру доверия, что проскочила в этих молчаливых взглядах. «Не отпущу. Даже если снова стану врагом всему. Даже если Кей снова встанет между. Я не отпущу её.» Суёль медленно оторвался, опираясь на локоть, и посмотрел на неё. Так, будто видел впервые. Его взгляд был почти робким, будто в нём слились страх, влюблённость и что-то невыразимо нежное. Голос его хрипел, низкий и ленивый от усталости и пережитого, но в нём было столько искренности, что у Хаин сжалось сердце: — Но Хаин… Пойдёшь со мной на свидание? Хаин вдруг засмеялась. В её смехе не было ни капли насмешки — лишь тепло и лёгкость, как будто весь мир вдруг стал на мгновение безобидным. Она убрала с его лица сбившуюся прядь волос, провела пальцем по его щеке и, слегка склонив голову, ответила: — Обычно это говорят до первого поцелуя, Суёль. Но Суёль уже преобразился — его неуверенность растворилась, уступив место знакомой настойчивости. Он приподнялся и начал осыпать её лицо короткими быстрыми поцелуями, между которыми повторял: — Так пойдёшь? Поцелуй. — Пойдёшь? Поцелуй. — Ну пожалуйста? Поцелуй. — Прекрати! — Хаин фальшиво возмутилась, пытаясь увернуться, но её смех выдавал её с головой. Он не отставал, теперь уже целуя её шею, ключицы, уголки губ: — Соглашайся, а то так и будем лежать. Хаин пыталась от него отстраниться, но это было невозможно — он крепко держал её, целуя между словами, с той самой щенячьей настойчивостью, которую она стыдливо полюбила. Смех душил её, плечи подрагивали, она почти задыхалась, и всё же, сквозь смешки и сбившееся дыхание, прошептала: — Хватит! — она попыталась оттолкнуть его, но её руки не слушались, обвивая его шею. — И всё же? Он остановился в сантиметре от её губ, его дыхание смешивалось с её. Хаин притворно вздохнула: — Ладно уж. Только если не в планетарий. — Не вопрос. — И не в пиццерию. — Ладно. — И только не в… Он поцеловал её уже по-настоящему — долго, нежно, передавая через прикосновение губ всё, что пока не успел сказать вслух. Когда они наконец разъединились, она прошептала: — Я бы согласилась и без этого цирка, знаешь ли. — Знаю, — он улыбнулся редкой улыбкой, что делала его глаза моложе. — Но где же тогда удовольствие? Хаин улыбнулась в ответ и повернула голову к окну, где за стеклом медленно кружились хлопья снега, оседая на подоконник почти невидимым слоем. Она тихо хмыкнула, почти не веря глазам. «Первый снег. В начале ноября. Какая ирония.» — Я не успела, — прошептала она, следя, как очередная снежинка тает на холодном стекле. Суёль приподнялся на локте, его брови сдвинулись: — Что? — Разлюбить тебя к первому снегу, — её голос звучал почти мечтательно, но в глазах стояла какая-то странная грусть. Он замер, пытаясь понять намёк, но она лишь осторожно скользнула рукой по его щеке, запуская пальцы в волосы у виска, где ещё недавно был налеплен пластырь, и потянула ближе. — Неважно. Её поцелуй был мягким, несерьезным. Лёгкое прикосновение губ, едва ощутимое, но заставляющее сердце биться чаще. Суёль нахмурился, отстранился: — Погоди, о чём ты… Но она уже скользнула губами по его челюсти, затем вниз, к шее, прошлась по каждой родинке. Её пальцы медленно прочертили линию вдоль его груди, ниже, ниже… — Хаин… — в его голосе прозвучало предупреждение, но она почувствовала, как его тело откликается на её прикосновения вопреки словам. — Что такое? — прошептала она, целуя его ключицу, затем грудь, чувствуя, как его дыхание становится прерывистым. Он схватил её за запястья, но не оттолкнул — просто держал, пытаясь поймать её взгляд: — Подожди… что ты имела в виду? Почему ты…. Она высвободила одну руку, скользнув пальцами вниз по его животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под её прикосновением. — Хаин… Я серьёзно. Объясни. Его протесты растворились в следующем поцелуе, на этот раз глубоком, влажном, полном глупых обещаний. Он навис над ней, прижимая к дивану, но она лишь рассмеялась, обвивая его шею руками. — Ха-аин, — он прикусил её нижнюю губу, заставив её вздохнуть, но не от боли. За окном снег продолжал падать, укрывая город белым покрывалом, которое растает к утру, оставив грязь и осеннюю слякоть. А она не успела. Да и к чёрту?