Если есть куда бежать — беги.

«Душа, не имеющая заранее установленной цели, обрекает себя на гибель, как говорится, кто везде, тот нигде». Боков думал. Думал много и качественно. Тот разговор в отделе не давал покоя. И вот уже десять вечера... Бардак в гостиничном номере отражал всю суть его эмоций. Скомканная простыня где-то в углу, ботинки по разным сторонам, куртка наполовину под кроватью, и он посередине всего этого действа. Каждая вещь, что лежала не на своём месте, осуществляла собственный акт безысходности. А если вернее, то подтверждала это. Внутри всё сжималось от злости и беспомощности. Впервые ему хотелось достучаться до кого-то, будь то насилием или простым разговором. Звучит страшно, так же как и читается. Но он понимал, что сделать что-то против её воли — потерять уважение к себе, которое было на исходе. Он не понимал её позицию. Не хотел понимать и принимать. Хотя, по сути, у них ничего не было, да и быть не могло, в чём Райкина была права полностью. Женя думал, есть ли ситуации, в которых она не права? Он продолжал лежать посередине расправленной кровати. Уличная одежда, что была на нём в этот момент, передавала всю горечь ситуации. Последний раз, когда он лежал в уличной одежде на кровати в окружении разбросанных вещей, был период после смерти жены. Да, безусловно, Боков держался, не падал духом, но когда всё случилось, смысл держаться и за кого? Хотя как можно сравнить смерть близкого человека и отказ на то, чего по факту не было и не будет? Он уже смирился с тем, что мысли о Райкиной не просто присутствовали в его хронически уставшей голове, они сжирали его сознание от и до. До комы, после. Всё казалось неестественным. Боков думал, что было бы, если бы он тогда не ворвался в гостиницу. Что было бы, если бы Козырев сделал то, что нужно было. А что нужно было? Передать кому-то, а дальше... Бог его знает, что было бы. Хотя Боков догадывался, но эти догадки были самой ужасной вещью, которую он зачем-то представлял и вообще думал об этом. Это же просто настройка мозга: когда много думаешь, начинаешь перебирать все возможные и невозможные варианты событий. Плохо это или хорошо? Женя даже не старался думать об исходе тех событий в размеренном темпе, что радовало, но мысли сами впивались в нейроны мозга. Ему нравилось думать о том, что он смог её в какой-то степени защитить. А она, в свою очередь, позволила этому случиться, но только после этого стена возросла вдвое, и разбить её можно примерно ничем. Потому что второго такого опустошённого падения Надя не допустит, и Боков это понимал. Вообще тот диалог был подарком с её стороны. Он бы тоже такого не вынес. Впервые Женя ставил себя на чьё-то место. Ему не хотелось быть Боковым, он просто хотел быть обычным человеком. Не ментом, не тем, кто поймал Фишера, а просто человеком, который может и хочет... любить? Даже в своих собственных мыслях Женя не понимал, от чего исходит такой башенный философский поток. Он не умел любить поверхностно. Да, девочки на раз были, та же Люба, да и в Москве между следствиями он времени не терял особо. Ему нужны были искры от собственных действий. Нужно было так, чтобы от одного слова несло доверием, а у Райкина доверие — это, блять, слова противоположные по значению. И почему он решил, что у них что-то может быть? Восемь лет с момента смерти жены. Восемь. Ни дней. Ни недель. Ни месяцев. Лет. Стоило бы задуматься. К тому же за сегодняшний день он испытал особый спектр эмоций от того, что даже капля алкоголя не лезла в горло, что было тоже, собственно, впервые. Поток философских рассуждений прервал звонок телефона. Женя нехотя поднялся. Тело затекло, ведь лежал он так четыре часа. Только вдумайтесь... четыре часа наедине со своими мыслями и разумом. Каждый сустав дико изнывал и хрустел от одновременного ёмкого движения. Звон не переставал поступать в уши и раздаваться в стенах гостиничного апартамента. Пальцы настойчиво потянулись к телефонной трубке. — Боков у телефона, — на выдохе произнёс он. В трубке был уже знакомый голос, который, честно говоря, Женя ненавидел. Сам не понимал, почему. Звонил Владимир. Следователь надеялся, что хотя бы эту ночь он проведёт в тишине и одиноком отчаянии, но нет. «Надеюсь, не разбудил. Назначили время слушания. Семь двадцать утра», — чётко произнёс Владимир. — Они бы ещё в пять утра назначили, с блять, — возмущался Боков, но чтобы утихомирить свой пыл и не показать адвокату бестактность в таком серьёзном вопросе, он решил просто кратко закончить мысль. — Я понял, что от меня требуется? — хмуро договорил он. «Ну как минимум, это официальный вид, а как максимум — это завтра без матов и прочего, продержаться два часа», — так же размеренно ответил адвокат. Боков театрально вскинул брови. Слишком многого просил Владимир. Хотя Женя знал, что у всех столичных просьбы и ожидания завышенные, в целом, как и их самооценка в той же прокуратуре. — Сколько?! Два блять, часа?! Они её там пытать собираются или чё? — первая возникшая мысль в его уставшей ото дня голове. Он, конечно, понимал, что всё на официальном уровне, но два часа было много даже для Москвы. Ибо там всё так не заигрывали. «Меня это и настораживает. Видимо, не только ты с ней говорить будешь. Я через своих пробить хочу тех, кто завтра, возможно, будет. Может, нарою чего. Не благодарите», — Владимир, даже не участвуя официально в следствии, делал много значимой работы, и Боков ему за это был очень благодарен, только выразить это не мог. К тому же мысль о предстоящей каторге не покидала. Что можно там делать два часа? Боков стал не на шутку переживать. Хоть и остался отверженным козлом, но перед лицами этих тварей с замыленными деньгами глазами, Надину репутацию отстоять хотелось. Где это видано, чтобы начальника милиции так кидали с одного на второе? В Курортном, конечно же. Приезжайте и любуйтесь, но только выехать оттуда будет невозможно. Вас либо убьют, либо признают суицидником и закроют. Берегитесь и остерегайтесь Курортных всяких. —Ладно, а чё мне делать-то? В каком формате вся эта ерунда проходить будет? — тяжело вздыхая произнёс Женя. Казалось, что он уже принял поражение. Но только своё собственное; за Надину репутацию готов был хоть сейчас гектар земли сожрать, а если надо больше, то значит больше. Жалко, что из этой ситуации одной землёй не отделаешься. «Это загадка, но если по регламенту, то в 7:00 мы уже должны быть в отделе. Я поговорил со Злобиным, он тоже будет на нейтральной стороне. Также приведут Козырева. Вы сядете, вам зачитают протокол и обвинения, которые выдвинуты кем и на кого. Представят комиссию и вас тоже. Я и остальные сотрудники будем находиться за стеклом, а вы будете в комнате два на два с комиссией. Твоя задача отстоять позицию того, что факта суицида не было. Женя, его не было, слышишь? Её обвинили просто в ерунде. Таких законов и требований нет и не было никогда. Вас просто либо кинули и пудрят вам мозги, либо же это спланированный кем-то план, и они тянут время, в чём я больше всего уверен.» — Владимир говорил это внятно. Каждый пункт имел особый смысл, без которого им завтра будет невозможно выкарабкаться из этой государственной ямы. Вернее, эту яму и выкапало государство и его власти. Боков ещё какое-то время молчал. Он был озадачен таким количеством резко поступившей информации. Теории и домыслы Владимира имели место быть. И не просто быть, а твёрдо и уверенно стоять. —Понял. Разберёмся. — устало и безразлично произнёс Боков. Ибо на что-то большее у него просто не осталось сил. Но Владимир останавливаться не собирался, потому что планы на ночь у него были совершенно другие и с планами Евгения не совпадали ни по каким параметрам. «Райкина в курсе, я ей тоже мозг промыл. Теперь вы оба в боевой готовности. Кстати, ты когда в Москву?» — голос был хриплым даже в старой некачественной телефонной трубке. Боков вновь задумался. Хотелось бежать от всего и всех. От самого себя, от этих убийств, что повторяются раз за разом и каждый чёртов раз извращённее предыдущего. Хотелось убежать из этого мрачного города, который попал под ассоциацию "осенний пиздец" в Боковской иногда даже через чур голове. Главное, хотелось сбежать от неё. В Москву, да куда угодно, но страшнее всего было осознавать, что она отпустила бы. Просто так взяла бы и забила, как он ей когда-то сказал. Вывод, что даже совета нормального он дать не смог. — Я, наверное, с тобой поеду, так что... билеты можешь на завтра брать, — монотонно произнёс Женя. Ком в горле стал больше, и чувствовал его не только Боков. Было легче вот так вот бросить и всё, и уехать в закат. Бросить её со всем этим валом личных и рабочих проблем. А главное — уехать. «Не понял, Женя, что-то случилось? Просто официально дело на тебе, если Райкину отстранят. Это не шутки, да и к тому же ты выехать не сможешь, я тебя не выпущу, понял?» — диалог стал каким-то местом для поддержки. Странно было слышать это от столичного адвоката, для которого вся эта ситуация — отмывание денег с чужого горя. — Всё нормально, давай завтра по работе обсудим, я просто пиздец с ног валюсь, — он даже попытался зевнуть для вида, но хоть следователем Женя был хорошим, то врать получалось плохо. «Боков, я уже считай месяц с вами общаюсь Уверен, что это работа? Я нет. Вы мне буквально всю свою биографию и каждый свой шаг выложили, сами того не осознавая, поэтому ты эти сказки оставь для своих Люб, я адвокат, а не бомж с улицы. Поэтому ещё раз: что случилось? — пытался дорыться до сути Владимир, хоть это и не его компетенция. Женя над ответом долго не думал. Он понимал, что каждое его слово — чистая кристальная правда. Прятаться некуда, да и бежать, соответственно, тоже. Но делиться сокровенным, в том, чего не было, он не хотел. И что, что эти её слова, произнесённые охрипшим от усталости голосом, заставляли чувствовать, как рёбра протыкают плоть и жаждут вырваться на волю, задевая и со скрежетом пробивая сердце насквозь. — Всё в норме, говорю же, завтра поговорим. Спокойной ночи. — Этично уходя от вопроса и нужды в ответе, признался Женя. Тот же настаивать не стал. Решил свои подозрения не разваливать и оставить при себе, что стало лучшим решением. «Ладно, спокойной. Не проспи.» — дал напутствие адвокат и положил трубку. «Скрытность — единственное пристанище для душ чистых и страждущих.»