К себе нежно.

«Каждый человек — отражение своего внутреннего мира. Как человек мыслит, такой он и есть» . Надя долго добиралась до дома. Почему-то именно в этот день, а если вернее, то в вечер, она решила идти пешком. От отдела до её пятиэтажки было где-то минут двадцать, хоть и быстрым шагом. Спешить ей уже было некуда и не к кому. Уставшую из-за груза этого дня голову посетили мысли о произошедшем. Первая была о том, что, может, она поступила правильно? Надя-то девочка уже не маленькая, отношения на раз счастья не приносят, да и выгоду искать в этих "взаимоотношениях" не хотелось даже с Боковым. Первое, что её напугало, так это «даже с Боковым». Да, безусловно, для неё он сделал многое и продолжает, но об этом Надя не считала нужным думать. Вообще думать о нём после всего сказанного было неправильным и неприятным. Ей самой было не очень, и тут же встречный вопрос: а когда ей было "очень"? Когда можно было спать спокойно, без посторонних мыслей и кошмаров, что обычно заканчивались не самым приятным образом лет с десяти? Когда можно было отдыхать в положенные дни, а не жить в четырёх стенах отдела? Когда она могла нести ответственность только за себя? Правильно. Она не помнит, потому что жизнь, видимо, та ещё штука. Механизм, который сдал сбой, но так и остался с огромной поломкой. Вторая же мысль была немного другого репертуара. Что дальше? Этот вопрос не оставляет её голову так же с детства. Пора бы уже смириться с тем, что большая часть её проблем с детства. Недоверие в основе из-за отца, который так же, кроме работы, ничего не видел. Мать, которая дальше Сашиной маленькой кроватки не смотрела. А Надя просто так и оставалась где-то между. Между ними или чуть подальше. И наконец, третья мысль, суть которой была немного странно продумана. Завтра. Что ей делать завтра? Она смирилась с тем, что, возможно, свой кабинет не увидит до определённого времени и до той поры, пока не придёт написать заявление по собственному желанию. Ей было плевать на всё, кроме самой сути данной темы. Её действительно захотели убрать? Для чего? А самое главное — кто? Почему именно завтра настолько подталкивало о мыслях с подозрениями? Так это потому, что даже при разговоре можно было бы понять, что доступ ко всем ресурсам у власти, а они завтра как раз-таки за процессом наблюдать будут. Только вот мотив был неясен. Козырев сдал сам себя, значит, его напугали? Или же этот исход может стать новой причиной для убийства. Тем временем Надя уже стояла на пороге собственной квартиры. Пустой и холодной квартиры. Саша с ней уже не жила. Может, правильно она сказала тогда... у неё своя семья и всё на этом. К тому же Надя даже не сказала, что её на ночь отпустили. Просто молча вернулась в пустое помещение, которое домом-то и не было никогда. В последний раз она была в квартире перед выстрелом. Даже за два дня до этого. Всё так же лежало на своих местах. Где-то была пыль, каких-то вещей сестры уже не было. Пространство замерло в немом обездвиживании. Жизни в такой квартире не было. Она скинула пальто. Медленно сняла сапоги, которые на утро оказались в разных углах, но тогда для неё это значение не имело. На ней всё ещё была та больничная футболка на пять размеров больше, с штанами была та же проблема. Сейчас её это не волновало точно так же, как и те разбросанные сапоги. Каждый шаг сопровождался жалким скрипом половиц. Сил хватило только чтобы дойти до кровати и упасть на неё в свободном падении. Спина соприкоснулась со своей простынёй, от которой несло чем-то своим. Это была не больница, это была её квартира. Её собственное имение, которое она заработала. Тело почему-то непристойно сильно ныло. Надя сама по себе достаточно худая, но после пребывания в больнице с не очень хорошими условиями килограммы стремительно уходили, что было заметно. Иммунная система решила уйти в запой, что хотелось сделать и Наде, но из-за завтра она сочла это за какую-то глупость и просто мимолётное желание, найдя в себе силы его побороть. Организм был настолько слаб, что за эти недели рана от огнестрела где-то на солнечном сплетении так и не зажила. Она периодически жгла, пекла, кровила или просто давала о себе знать, что было не кстати. К тому же Надя в какой-то момент задумалась о том, что было бы, если бы её просто попросту не стало тогда на той проклятой горе? Не пришлось бы разбираться, может, маньяка быстрее бы нашли и дело с концом. Её бы похоронили, только вот кто у её могилы простоял дольше всех? И речь идёт не о неделе или месяце. Вслед за одной такой, на первый взгляд, странной, но жизненной для Нади мыслью в голову пришла ещё одна неосознанная. Она поняла, что ненавидит просыпаться по утрам, что ненавидит работу, на которой пашет за копейки, ненавидит ответственность, которую на её, казалось бы, ещё детские плечи возложил отец. Вообще всё это выглядело ненастоящим. Она смотрела в потолок, уже несколько раз крашенный и отремонтированный из-за постоянных заливов соседей. Третий этаж — это тот ещё квест. Середина. А Надя это не любила больше всего. Ты либо первый, либо последний. Это, наверное, и была её ошибка. Она делила мир на чёрное и белое, а серого просто не дано. Точно так же выходило и с Женей. Он грубый эгоист, который кроме себя за людей никого не считает. Для него нет понятия «уступок», он своенравный и за своих глотку любому перегрызёт. Вопрос в другом: была ли она своей? Надя же — это многослойная система, которую нужно разбирать, чтобы найти ошибку и исправить её при сбое. Всё было тяжело не в том плане, что он какой-то не такой. Это она не такая. Чрезмерно жёсткая в один момент, но мягкая, может, даже слишком, в другой. И это было не то чтобы обидно, это было просто неудобно. Когда в определённый период времени ты просто становишься женщиной, а не стеной, как всегда это обычно работает. Но такая схема с Боковым работала впервые. Это же сугубо рабочие отношения, что может навредить такому раскладу? В разум, который никак не хотел отключаться под напором усталости, как-то резко впилась мысль. Сотая уже за этот день. Она сама позволила ему увидеть себя как раз женщиной, и от этого становилось ещё хуже. Разве ей это вредило когда-нибудь? Нет. Но сейчас стало исключением. К тому же Бокова хотелось уберечь. Просто по товарищески, без какого-либо подвоха или же одолжения. Уберечь в первую очередь от себя, потому что её много, и она это знала. Много в том плане, что когда ты работаешь на нелюбимой работе, а если правильнее, то конкретной должности, потому что ментовку Надя любила, но направление начальника... да статно, да прибыльно (нет), но не её это. Так вот, она просто в какой-то момент давала сбой, и речь о менталке, которая слишком длительное время была под замком, но тут появился Боков, блять... вечные ссоры, ругань, что до драк чуть ли не доходила. Интересно, что бы подумали они, если бы узнали исход настоящего. Женя стал индивидом, на котором можно сорваться. Не излить ему душу, не поплакать в плечо, а именно отстоять своё по праву. Будь то матом или рукопашкой. Надя была готова ко всему, но не к итогу их рабочего статуса. Ту грань хотелось держать, потому что она понимала всё. Понимала, что Боков по характеру стена, но поразило то, что его такую "нежность" она видела всего один раз. В ту несчастную, пропади она пропадом, ночь. Самое страшное не это воспоминание, именно как раз потому что это уже воспоминание, и такого больше не будет. Страшно было от того, что хотелось позвонить ему. Прямо сейчас, без повода и не как начальник подчинённому... Хотелось, чтобы приехал, чтобы был рядом, но не близко, а это было ниже какой-то своей гордости. Она думала о завтрашнем утре. Вот встретятся они, а дальше что? Диалог, равный пытке, напротив как раз Бокова. Всё же в судьбу Надя не верила и была атеисткой. Кстати, об этом... Рука сама осторожно потянулась к собственной шее. Спустя несколько касаний она осознала, что кольца с цепочкой нет, которая была вроде креста. Блять. Надя даже не стала особо задумываться, потому что перед глазами пробежал момент той самой неоднозначной ночи. Когда в тусклом свете комнаты он снял с неё, казалось бы, самое дорогое во всех смыслах, что у неё было. Но помимо этого был вихрь в разуме из матов. Столько нецензурных ругательств она про себя ещё не произносила. Теперь этот домысел с кольцом стал шествием для ещё одной встречи с ним. Глаза закрылись от сухости, что щипала и раздражала слизистую. Нужно было вставать через силу. Гладить рубашку, потому что вид на завтра, блять, парадный. Заводить будильник на 6:00. Пробовать уснуть без посторонних мыслей и людей, тоже посторонних в её же мыслях. Голову мыть, есть и стараться не выйти в окно по чистой случайности. Все бытовые дела сейчас казались невозможными. «Любить — это быть рядом, когда нужно, и немного отходить назад, когда пространства становится слишком мало для двоих» .