Часть 2 - борьба за вздох

      Не теряя ни секунды, Людмила, соседка с мужем и маленькая Полина экстренно отправились в больницу. В машине, мчавшейся по улицам с пугающей скоростью, каждый миг казался агонией, растянутой до бесконечности.       Полечка продолжала задыхаться, её маленькая грудь вздымалась с мучительным усилием, а каждый вдох сопровождался свистящим ужасающим хрипом, пронзающим тишину салона. Дышать ей становилось всё тяжелее и тяжелее, тонкое тельце содрогалось от нехватки воздуха, а личико приобрело синеватый оттенок.       Людмила, обычно не испытывавшая к внучке особой теплоты и даже порой раздражавшаяся её присутствием, сейчас держала Полину крепко, прижимая к себе, её собственное лицо было искажено тревогой и бледностью. В этот момент все её обычные чувства отступили перед лицом реальной, осязаемой угрозы — страха за жизнь. Этот страх, пусть и неожиданный для неё самой, оказался сильнее привычного равнодушия.       Муж соседки вел машину с напряжённым, сосредоточенным лицом, не обращая внимания на знаки и светофоры, а сама соседка с тревогой смотрела на девочку, порой поглаживая её по головке или пытаясь утешить Людмилу короткими сбивчивыми фразами.       В салоне автомобиля повисла давящая тишина, прерываемая лишь отчаянной борьбой Полины за каждый глоток воздуха и тихими всхлипами Людмилы, в которых смешались страх и какое-то неясное чувство вины. Это была безумная гонка со временем, где на кону стояла жизнь маленькой девочки, и каждая секунда могла стать решающей.       К счастью, им удалось доехать до деревенской больницы. Людмила ворвалась туда, словно выпущенная пружина, с обмякшей и синеющей Полиной на руках.       — Врача! Быстрее! Она задыхается! — этот крик разорвал тишину сонного приёмного покоя. Соседка с мужем следовали за ней, бледные и перепуганные, их глаза не отрывались от девочки.       У них тоже были дети, правда, уже взрослые... Но они представить себе не могли, в какой ужас они бы впали в такой ситуации. Они и сейчас стоят чуть ли не седые, смотря на абсолютно чужого ребёнка, а со своим родным... Для любого родителя это ужас.       На шум из кабинета стремительно вышла женщина лет тридцати семи, с тёмными волосами, собранными в хвостик, и удивительно ясными зелёными глазами, придающими её лицу строгую, но красивую выразительность.       Это была Виктория Романовна, врач аллерголог-иммунолог, её лицо мгновенно стало серьёзным и оценивающим. Она увидела ребёнка, борющегося за каждый вдох, и пожилую женщину в панике.       — Что случилось? Сюда, быстро! — скомандовала она, указывая рукой на каталку, которую оперативно привезли два молодых мальчика-санитара. Её голос был полный решимости, хотя обычно женщина сидела в своём кабинете и спокойно вела приём.       Виктория быстро забрала ребёнка и переложила её на каталку. Женщина склонилась над Полиной, прислушиваясь к ужасающим хрипам, осматривая посиневшие губы и кончики пальцев. В этот момент её взгляд поднялся и встретился со взглядом Людмилы, и в зелёных глазах доктора мелькнуло удивление, сменившееся мгновенным узнаванием.       Людмила, в свою очередь, в тумане паники смутно узнала молодую женщину с красивыми глазами. В бывшем, это была одноклассница Андрея — Вика. Одноклассница — это мягко сказано. Они встречались пару лет и даже планировали совместное будущее, но потом их пути просто разошлись, и разрыв произошёл, сам того не зная.       Людмила, будучи не очень хорошим человеком, подружку сына невзлюбила, называя её вертихвосткой и прочими обидными слова. М-да, человек так обиделся, что испытывал ненависть к обычной школьнице, причём из хорошей, благополучной семьи.       — Вика... Вика, — пробормотала она. — Ради Бога, помоги! — умоляет она, всё ещё не испытывая к Полине любви, но даже такой ужасный человек понимал, что ребёнку нужно жить!       Женщина прекрасно знала Людмилу, но точно не в самом лучшем ключе... Этот человек в школьные годы сделал много зла. Но клятва Гиппократа остаётся клятвой, тем более на счету жизнь ребёнка... Виктория Романовна тут же вернула всё своё внимание к Полине, стряхивая личные воспоминания.       — Похоже на отёк Квирке, — быстро проговорила она, её голос снова стал чисто профессиональным. — Нужен адреналин, ингаляция! Срочно! Реаниматолога позовите! — голос был властный и строгий. Пока санитары везли ребёнка в реанимацию, Виктория бежала за ними, надев на ребёнка кислородную маску, до этого бегло сказав бабке «Я сделаю всё, что в моих силах, ожидайте».       Виктория Романовна, отбросив любые личные воспоминания или эмоции, с молниеносной скоростью приступила к реанимационным действиям. Её лицо было сосредоточенным, движения — чёткими и уверенными, как у человека, который много раз видел подобное и точно знал, что делать. Видел, знал, но в такой ситуации не был... Однако она быстро надела кислородную маску на посиневшее личико Полины, подготовила ингалятор, отдавая короткие отрывистые команды появившейся рядом медсестре.       — Кислород! Адреналин! Быстро!       В воздухе запахло медикаментами, каждый звук казался оглушительным в напряжённой тишине кабинета. Полиночка, которая обычно впадала в панику при одном виде белого халата и пряталась за папой при любом намеке на укол, сейчас была слишком слаба, слишком близка к грани, чтобы хоть что-то соображать. Страх перед врачами, глубоко засевший в её маленьком сердечке, был вытеснен куда более сильным и всепоглощающим ощущением – невозможностью дышать. Она была на пороге обморока, её тельце было вялым, а мир сузился до одного мучительного желания — сделать вдох.       Спустя некоторое время, когда действие лекарств начало проявляться, свистящие хрипы стали тише, а дыхание — менее поверхностным, Полиночка начала медленно приходить в себя. Первым вернулось ощущение реальности, потом — осознание своего положения. Но как только Виктория Романовна, оценив стабилизацию состояния, сказала медсестре:       — Теперь супрастин по вене прокапайте, — приказ Виктории Романовны, отданный чётко и уверенно, ещё минуту назад разносился по палате, не терпя возражений. Медсестра, кивнув, уже держала наготове тонкую, безжалостно поблёскивающую иглу, а сама Вика присела к крошечной Поле, чьё лицо, до этого застывшее в шоке, вдруг начало будто бы кривиться, а глазки начали жмуриться. Из глаз малышки, стоило ей лишь мельком увидеть стальной блик, хлынули слёзы.       — Что случилось, маленькая, почему плачем? — голос Виктории мгновенно трансформировался. Сквозь него пробилась мягкость, она скинула с себя властный покров, обнажив непривычную, почти робкую нежность.       Женщина прекрасно понимала, что этот плач — эхо пережитого кошмара, отголосок того момента, когда её буквально выдёргивали с того света, а она в это время боролась с приступами удушья. Любой взрослый бы вздрогнул от такого, а здесь… такая кроха.       В ответ был только надрывный истошный плач, который усилился многократно, как только холодная салфетка, а потом и острая боль пронзила нежную кожу. Поля почувствовала, как в вену вводят иглу, и тогда плач сорвался на крик — тонкий, пронзительный, полный боли и абсолютной беспомощности. Ей было очень больно и страшно.       — Тише-тише-тише-тише! — Виктория Романовна быстро похватилась, её интуиция, отточенная годами экстренных ситуаций, подсказала причину этого отчаянного вопля. Малышка не рыдала от пережитого, она боялась иглы, а почувствовав ожидаемую острую боль, выдала самую предсказуемую для ребёнка реакцию — плач и крик, стараясь вырвать ручку. — Смотри на меня, смотри, маленькая, только на меня, — сохраняя ласковый, обволакивающий тон, Вика обхватила лицо ребёнка ладонями, пытаясь своим теплом согреть холодные, мокрые от слёз щёчки.       Она пыталась отвлечь Полину, приговаривая нежные успокаивающие слова, которые почему-то сами собой срывались с губ, хотя раньше она и не знала, как говорить с детьми. Но слёзы текли из глаз девочки ручьём, не останавливаясь, и она продолжала всхлипывать, выражая протест. Для неё, несмотря на пережитый ужас удушья, страх капельницы и боль в настоящем моменте оставался самым реальным кошмаром.       — Аай, больно… — Поленька отчаянно плакала, пытаясь увернуться от невидимой, но ощутимой иглы. Её маленькая ручка напряглась, выгибаясь, словно она пыталась сбросить невыносимую ношу. Слёзы градом катились по раскрасневшимся щекам.       Виктория Романовна, обычно непробиваемая и собранная, видя страдания девочки, достаточно сильно растерялась.       Она никогда раньше не работала с детьми, не знала их уловок, их способов выражения страха и уж тем более, как их успокаивать. Но малышку было невероятно жаль… Вика просто не могла проигнорировать и не помочь этой маленькой напуганной крохе, чьё тело было так беспомощно в её руках.       — Тише, котёнок, тише, — прошептала она успокаивающим голосом, стараясь при этом не отвлекаться от процедуры. Её пальцы, ловко управляющие трубками и пластырем, продолжали своё дело. — Совсем чуть-чуть потерпеть и всё пройдёт, — голос врача был очень нежным и успокаивающим. Вика не умела ладить с детьми, потому что у неё их не было, но этой малышке она искренне пыталась помочь, потому что её было невероятно, до боли в сердце жаль.       Полина продолжала плакать, её всхлипывания наполняли палату, не в силах справиться со всепоглощающим страхом и жгучей болью. Ей казалось, что это длится вечность, каждая секунда которой была наполнена ожиданием нового укола.       Некоторое время она с усилием зажмурила глаза, стиснув зубы, борясь с невидимым врагом.       Спустя минуту плач девочки стал тише, переходя в редкие всхлипы. Она всё ещё подрагивала, но уже не так отчаянно. Боль не исчезла мгновенно, но стала немного слабее, сгладилась, превратившись в ноющее привычное ощущение. Ей нужно было время, чтобы привыкнуть к капельнице, перестать чувствовать укол, но пока что оставалось только терпеть и плакать. Бедный ребёнок… Она чуть не лишилась жизни, а сейчас её продолжают «пытать» этими страшными, хотя и спасительными процедурами.       — Дашь ручку? — мягким голосом спросила Виктория, протянув ребёнку свою руку, чтобы хоть как-то поддержать, предложить опору. Дети же любят физический контакт, да? Особенно, когда нельзя обнять.       Полина шмыгнула носиком, её взгляд, полный боли, страха и растерянности, задержался на протянутой ладони. Пару секунд она помедлила, а затем, словно приняв важное решение, крошечной ладошкой обхватила пальцы врача.       Вика чуть улыбнулась, эта маленькая, но такая значимая победа вызвала тепло в груди. Она несильно сжала и нежно погладила крохотную, по сравнению со своей, ладошку.       — Получше тебе, котик? — поинтересовалась женщина, видя, что раствор уже мерно капает, а внутривенные лекарства очень быстродействующие.       — Угу, — легонько помотала головкой девочка, показав несогласие, ведь ручка всё ещё очень болела, а страх, хоть и притупился, становился лишь сильнее в присутствии "врача".       Однако ладонь Вики она не отпускала ни на секунду, крепко держась за неё, словно за единственный спасательный круг. Почувствовала рядом с ней какую-то… безопасность? Почувствовала безопасность рядом с врачом, при этом являясь ятрофобом? Странно, но факт. Возможно, это была не безопасность от укола, а безопасность от одиночества в этом огромном пугающем мире больницы.       — Да ладно тебе, малыш, сейчас всё пройдёт, — успокаивающе прошептала Вика, большим пальчиком продолжая ласково поглаживать ребёнка по ручке, передавая нежность, которую она не могла выразить иначе. Эта маленькая ручка, сжимающая её ладонь, стала для неё странным, неожиданным мостом к самому уязвимому и хрупкому существу, которое ей когда-либо приходилось спасать.

***

      Полина, уставшая от пережитого стресса, от боли и плача, медленно, почти незаметно успокаивалась под ласковым, убаюкивающим голосом. Её маленькие ручки, до этого напряжённые, расслабились.       Всхлипы становились всё реже, а затем и вовсе прекратились. Глазки, опухшие от слёз, медленно закрылись. Мерный стук капельницы и тепло ладони аллерголога стали для неё колыбельной и даже немного успокаивали. Спустя время, Полина, измотанная и обессиленная, окончательно уснула, её дыхание стало ровным и тихим, и лишь лёгкие, почти неслышные вздрагивания иногда проносились по её крошечному телу, напоминая о пережитом ужасе. Виктория продолжала сидеть рядом, держа её руку, пока не убедилась, что сон малышки крепок и спокоен.       — Переводим в палату интенсивной терапии, лечащим врачом девочки буду я, — властно произнесла аллерголог, обводя взглядом реаниматолога и медсестёр. Женщина не могла себе представить, чтобы ребёнком занимался кто-то ещё. Полина же явно боится медицины, а зная деревенский коллектив, никто церемониться с ней не будет.       Вика не имела друзей в этой больнице. Коллеги и не более. И нет, вины женщины в этом не было, она была очень добрым человеком, но деревенские врачи этого не признавали, больше предпочитая сплетни, чем правду. А сплетен про Вику было уймо... Да-да, вроде прошло столько времени, а Вику, которая тогда была лишь невинной старшеклассницей, до сих пор обсуждают.       Ну а Вике плевать. Она просто делает свою работу, помогая людям, а коллектив уже не так важен. Общалась она лишь с одной медсестрой.       В это время спящую Полину, словно хрустальную вазу, осторожно переложили на каталку, а затем с той же бережностью отвезли в палату интенсивной терапии.       Виктория шла рядом с каталкой, не отрывая взгляда от малышки. Каждая её клеточка, каждый нерв были сосредоточены на Полине. Она заботливо укрыла девочку одеялом. Малышка спала глубоким спасительным сном, её маленькое личико, хоть и бледное, было расслабленным, а дыхание — ровным и спокойным. Капельница, словно невидимая нить, всё ещё связывала её с миром медицины, медленно отсчитывая свои капли, неся в себе исцеление.       Когда Полина была окончательно устроена на кровати в палате интенсивной терапии, Виктория склонилась над ней. Её зелёные глаза, всё ещё напряжённые, внимательно изучали внешний вид ребёнка. Она проверила фиксацию капельницы, прислушалась к дыханию, удостоверилась в стабильности всех жизненных функций. Она чувствовала себя не просто врачом, а каким-то ангелом-хранителем для этой малышки.       Эта малышка, всего час назад, борющаяся за жизнь, теперь мирно спала, её жизнь билась тихо, но уверенно. Виктория вспомнила панику Людмилы, её молящий взгляд и свои собственные слова, полные скрытой иронии. Сейчас всё это казалось таким далёким, таким несущественным. Главное, что Поля была жива и её жизни ничего не угрожало.       Виктория, только что вышедшая из палаты интенсивной терапии, где её душа нашла покой в мерном дыхании спасённой жизни, ещё не успела сбросить с себя напряжение. Но едва она шагнула в приёмный покой, как ледяной душ обрушился на неё в лице Людмилы.       — Она умерла? — в лоб, без единого предисловия, без намёка на беспокойство или эмпатию, спросила Людмила. Её голос был ровным, почти обыденным, словно она интересовалась погодой, а не судьбой собственной внучки.       Вика замерла. Шок волной прокатился по её телу, заставляя застыть на месте. Даже по этим двум бездушным словам, словно рентгеном, просвечивалось, какой на самом деле была эта бабушка — чёрствой, равнодушной, сосредоточенной лишь на себе. Внутри всё сжалось от отвращения и неверия.       — Людмила Прокофьевна, что вы такое говорите?! — Виктория отшатнулась, её голос, обычно сдержанный, прозвучал резко, выдавая глубокое возмущение. — С ребёнком всё хорошо, она спит!       Бабушка выдохнула. Глубокий, почти театральный вздох облегчения вырвался из её груди.       — Слава Богу! — произнесла она, сложив руки на груди.       «Да-да, ребёнка бог спасал, а я так, рядом стояла, потела, молилась и боролась», — горько подумала Вика, иронично усмехнувшись про себя. Но вслух, конечно, эти слова не озвучила. Профессионализм не позволял.       — Побудем здесь недельку, — продолжала аллерголог, вновь возвращаясь к своему спокойному деловому тону. — Уточним диагноз, полечим немножко, и всё будет хорошо. Малышка окрепнет.       — Отлично, и мне забот меньше, — тут же откликнулась бабка, её голос был полон неприкрытого облегчения, словно с плеч свалилась тяжелейшая ноша. И вновь по лицу Людмилы пробежала тень раздражения, та самая, что Вика так хорошо помнила с давних времён. Ей было абсолютно плевать на эту маленькую девочку.       — Но девочка такая маленькая... — Виктория взглянула на неё, пытаясь достучаться до хоть каких-то чувств, пытаясь вызвать сострадание. — Ей здесь очень страшно, у неё детская болезнь — она боится врачей. Даже от капельницы она сильно плакала... В общем, я думаю, что вам будет лучше лечь в больницу с ней. Присутствие родного человека очень важно в такой момент.       Но Людмила и слушать не хотела. Её глаза, пустые и равнодушные, не выражали ни тени заботы. Ей было плевать, чего боится Полина. Перспектива сидеть с ней в больнице ни капли её не прельщала. Жива и ладно. Этого было достаточно.       — Ой, сама как-нибудь справится! Поплачет и успокоится! — отмахнулась она, словно речь шла о надоедливой мухе, а не о напуганном ребёнке, которая являлась родной и единственной внучкой.       Вика тяжело вздохнула. Это был немой, глубокий, до боли знакомый вздох смирения. Что ещё ожидать от такой жестокой, бессердечной женщины? Ну и ладно, врач сама справится с этой малышкой. Её долг — помочь, а не перевоспитывать взрослых людей. И если ей придётся стать для Полины не только доктором, но и утешителем, она справится.       — Тогда принесите малышке вещи и документы, — холодно, без малейших эмоций произнесла Виктория, обрывая диалог.       — Ладно, — бросила бабка и, словно ни в чём не бывало, развернулась и вышла из больницы. Её шаги, удаляющиеся по коридору, были лёгкими и свободными, словно только что сброшенная с себя ответственность не оставила на ней и следа.