Часть 3 - знакомство со страхом

      Этой ночью Вика очень плохо спала. Её разум, обычно занятый сложными медицинскими случаями и бесконечными протоколами, был полностью поглощён образом маленькой девочки с испуганными глазами. Вика снова и снова прокручивала в голове вчерашние события: дрожащие губы малышки, её тихий надрывный плач, то, как она цеплялась за Викторию, словно за единственный спасательный круг в безбрежном море ужаса.       Мысль, что другие врачи будут плохо относиться к этой девочке, не давала Виктории покоя. Нет, Полина запала ей в сердце, и Вика твёрдо решила: лечить её будет она. Только она сможет обеспечить Поле не только лечение, но и комфорт.       Утро встретило её зябкой тишиной больничных коридоров. Вика пришла на работу задолго до обычного начала смены, почти на рассвете. Ей не терпелось увидеть Полю, узнать, как она провела ночь, просто убедиться, что с ней всё в порядке.       Она уже сидела в своём кабинете, когда в дверь постучали. Вошла Людмила Прокофьевна — бабушка Полины. Она выглядела измождённой, но держалась отстранённо, почти холодно. В руках у неё был небольшой потрёпанный пакет и несколько папок, видимо, с документами.       Да-да, отец Поли, в отличие от бабушки, был очень ответственным человеком, поэтому положил Полинины документы в её рюкзачок на случай, если ребёнку, не дай бог, понадобится медицинская и не только помощь. Случиться может всякое, и лучше перестраховаться, а не надеяться на успех.       — Привет, Вика, — непринуждённо поздоровалась Людмила, как будто они с Викторией были подружками, хотя на самом деле Вика ненавидела этого человека, но старалась не показывать этого. Ненавидеть явно было за что... — Вот вещи и документы, — женщина потянула аллергологу чемодан и детский рюкзачок Полины, а также папку с документами.       Вика перевела взгляд с вещей на женщину. Людмила Прокофьевна смотрела в сторону, избегая прямого контакта глаз, её лицо было безэмоциональным.       — Точно не хотите её увидеть, Людмила Прокофьевна? — поинтересовалась Вика, и в её голосе звучала едва скрытая надежда, что бабушка захочет взглянуть на внучку, сказать ей что-то хорошее и успокаивающее...       Людмила Прокофьевна лишь слегка качнула головой, её взгляд был прикован к столу, будто она не хотела смотреть Виктории в глаза.       — Нет, не хочу, — голос её был ровным, без единой эмоции, но за этой ровностью скрывалось что-то гораздо более глубокое, чем просто усталость или нежелание. Это было отторжение, почти что отречение. — Это теперь ваша забота.       Сердце Виктории болезненно сжалось. Слова бабушки, её холодное равнодушие к судьбе маленькой внучки, которую она бросила в больнице, зная, что ребёнку здесь страшно олицетворяли, насколько же ужасным человеком была Людмила. Господи, бедная малышка...       Людмила Прокофьевна уже развернулась, собираясь покинуть кабинет, но Вика её остановила. В голове мелькнула мысль: Раз у Людмилы был один единственный сын, а девочка оказалась для неё внучкой, значит... Андрей был её отцом?       — Людмила Прокофьевна, — окликнула она, и женщина нехотя обернулась. — Это дочка Андрея? — предположила Вика, вспомнив неясные детали из истории, которую ей бегло рассказали о Полине.       Бабушка замерла, её лицо стало ещё более каменным, если это было возможно. Она медленно, почти с отвращением произнесла, словно сдерживая лишнюю ругань:       — Не уверена, — в этом сухом ответе чувствовалась вся тяжесть её неприязни к бывшей жене сына, подозрение в неверности, которое бросало тень на невинного ребенка. В общем, Людмила, казалось, совсем не умела любить... Она никогда не любила своего сына и никогда не скрывала этого. Андрей смирился с этом, но надеялся, что мать сможет полюбить внучку. Надежда не оправдалась. Вскоре женщина покинула кабинет, хлопнув дверью.

***

      Было утро. В одиночной палате больницы, залитой бледным утренним светом, маленькая девочка сидела на краешке кровати, свесив ножки, не достающие до пола. Её взгляд был прикован к окну, за которым раскинулся незнакомый двор. Там двигались люди, каждое движение казалось ей частью другого, далёкого мира, куда ей так отчаянно хотелось вернуться.       Она мечтательно вздыхала, её маленькая грудь поднималась и опускалась, ведь теперь она спокойно может дышать, чему она до сих пор не могла нарадоваться. Но больше всего на свете ей хотелось отсюда уйти. Было очень страшно.       Вчерашний день оставил после себя не только боль и ощущение удушья, но и жуткое воспоминание о панике.       Теперь Полинке придётся провести здесь какое-то время, в этих стенах, пахнущих лекарствами и безысходностью, и лечиться. Наверняка больно лечиться...       Ещё вчера Полина плакала так сильно, что болело всё внутри. Какая-то тётя в белом халате, с добрыми, но очень серьёзными глазами, поставила ей капельницу. Это было больно, а игла казалась огромной и болючей.       Эту тётю Полиночка, на удивление, хорошо запомнила: зелёные глаза, тёмные волосы, ласковый голос. Но ничего о ней не знала, кроме того, что она делает больно и уже очень боялась. Она сжалась, обхватив себя маленькими ручками.       Хотя... Вчера тётя вела себя очень по-доброму, что, по мнению Полины, совсем нехарактерно для обычных докторов. Любой доктор в детских глазах был злым монстром... Даже та тётя, которая хоть и была мила, но так же, как и другие врачи, умела делать очень больно.       Тем временем скрипучая дверь в палату тихонько открылась. Полина вздрогнула, обернулась и тут же замерла. На пороге стояла она. Та самая тётя в белом халате, с тёмными волосами, собранными в аккуратный пучок. Её глаза сегодня казались ещё более мягкими, но Полина всё равно почувствовала, как её маленькое сердечко заколотилось, словно пойманная птичка.       Вика вошла медленно, осторожно, стараясь не спугнуть хрупкую тишину. Она с неким умилением глядела на маленькую пациентку. Врач знала, что вчерашний день был для Полины травмирующим, и не хотела давить.       — Привет, малышка, — голос Вики был тихим и нежный, как шёпот. Она слегка улыбнулась, стараясь выглядеть как можно менее угрожающе. — Как чувствуешь себя сегодня?       В ответ Полина зарыдала. Это был негромкий, но пронзительный плач, полный отчаяния и неприкрытого детского страха. Её маленькие плечи сотрясались, а личико исказилось гримасой ужаса. Она прижалась к спинке кровати, стараясь отдалиться от Вики как можно дальше.       Вика почувствовала, как сжалось её сердце. Она присела на краешек кровати, продолжая смотреть на малышку, её взгляд был полон сочувствия.       — Ну ты чего?.. — удивившись такой резкой реакции, тревожно спросила её Вика, думая, что у ребёнка что-то случилось.       Женщина приблизилась к малышке, внимательно осматривая ребёнка. Такая реакция на простое приветствие была максимально непредсказуемой...       — Что случилось, маленькая? Плохо тебе? — не подозревая, что причиной слёз является она сама и её белый халат, мягко спрашивает у пациентки аллерголог, не понимая, что вызвало такую реакцию.       — Угу, — отрицательно помотала головкой Поля, хотевшая отползти дальше, но она и так была в самом углу, поэтому лишь уворачивалась от врача, которая пыталась успокоить и помочь. Малышка чувствовала себя хорошо, но ей было очень страшно, поэтому она не смогла сдержать слёз.       — И чего же мы тогда плачем, м? — приятным и ласковым голосом спросила её Виктория, хотевшая утереть малышке слёзки платочком, но та отчаянно сопротивлялась, уворачиваясь от нежных рук врача, поэтому Вика отказалась от этой идеи.       Полина отчаянно мотала головой, слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки. Шмыгнув носиком, она всё-таки на секунду подняла глазки на аллерголога и сказала:       — Я боюсь… — выдохнула она сквозь всхлипы.       — Кого, солнышко? — Вика протянула руку, но остановила её в воздухе, не рискуя прикоснуться, чтобы не усугубить страх малышки.       Полина снова подняла на неё заплаканные глаза, полные страха, а потом практически сорвалась на крик:       — Тебя! Ты врач! Ты плохая… Ты больно делаешь… — последние слова она прошептала, и в них была такая боль, что Виктория Романовна почувствовала, что у ребёнка не просто детский страх боязни уколов, а сама настоящая ятрофобия.       Такой вывод можно сделать по одной фразе ребёнка: «ты врач — ты плохая». В разуме ребёнка уже закрепился некий шаблон о том, что все врачи — это плохие люди, которые лишь причиняют боль. Теперь задачей Вики было стереть этот глупый стереотип и научить малышку преодолевать свои страхи и доверять врачам, которые просто хотят спасти ей жизнь, а не навредить.       — Ну что ты, котик, — аллерголог покачала головой, её голос был полон искреннего раскаяния и желания утешить. — Доктора очень хорошие! Они спасают жизни, иногда не самым приятным образом, ты права, но только ради блага, — рассказывает Вика, стараясь переозвучить это на максимально детский язык. Фразой «ты права» она старалась завоевать доверие к себе, но Поля была не так проста, как кажется, поэтому не повелась на такую лесть.       — Нет, — качает головкой Поля, не соглашаясь с мнением доктора.       Виктория тяжело вздохнула. Нет, так нет... С этим нужно разобраться потом. Сейчас важнее просто пообщаться с малышкой и хотя бы попытаться доказать, что она не монстр, а добрый доктор, который желает только хорошего.       Правда... Это хорошее заключается в том числе и в неприятных процедурах, таких как аллергическая проба и биохимический анализ крови. Но сейчас Вика говорить об этом не стала, решив, что это лучше сделать, когда девочка не будет рыдать от одного только присутствия врача.       — Давай-ка мы лучше с тобой будем дружить, а не бояться? — с искренней доброй улыбкой предложила ей Виктория Романовна. — Меня зовут Вика, — представилась она, не говоря полную форму имени и не называя отчество, понимая, что это простая формальность.       Перед ней не взрослая девочка, а маленький ребёнок, которой не стоило забивать голову. Да и обеим будет удобнее, если врач будет просто Викой. Называть её также можно на «ты», потому что целью аллерголога было не достичь уважение к своей персоне, а показать заботу и доброту.       — А твоего имени я не знаю, — после небольшой паузы продолжила говорить Виктория, видя, что девочка смотрит на неё покрасневшими от слёз глазками и наивно хлопает ими, не зная, что и говорить. — Как зовут такую красоту? — спросила она, в игровой форме пытаясь выманить из ребёнка хотя бы одно слово — её имя.       Полина затихла, её всхлипы поутихли, но глаза всё ещё были полны настороженности. Она внимательно посмотрела на тётю Вику, пытаясь найти в её лице подтверждение этих слов. Вика не кричала, не ругалась, не заставляла, она говорила так ласково, что ей хотелось довериться, но из-за профессии Поля не могла этого сделать. Слёзы всё ещё катились, но уже не так сильно. Она чуть слышно прошептала, едва различимо:       — Полина, — прошептала малышка, её голос дрожал от слёз.       — Полина... — в унисон повторила имя ребёнка Вика. — Какое красивое имя, — ласково произнесла Вика, стараясь говорить как можно мягче. — Оно обозначает «солнечная», — рассказывает о значении имени женщина, а посмотрев на Полю, мило ей улыбнулась, заметив, что заинтересовала малышку. — А как тебя называют дома, Поль? — поинтересовалась аллерголог, подыскивая нужную точку прикосновения, чтобы малышка лучше шла на контакт.       Идея поинтересоваться домашней формой имени тоже была очень неплохая идея. Ребёнку будет комфортнее, если её называют так, как дома. Это привычнее, ведь перемены сейчас ни к чему... Хотя... Перемены уже грядут, раз сейчас Полинка находится не дома с любимым папочкой, а в страшной больнице с какой-то тётей.       — Папа говорит, что я Полиночка или Полечка, — тихо-тихо рассказывает малышка, вспоминая, как называл её папа. Да-да, по документам девочка была Полиной, но папа называл её множествами уменьшительно-ласкательными именами или же другими прозвищами. — И доченька. Любимая! — добавляет Полечка.       — А мама? — интересуется женщина, конечно же, не знает всю ситуацию в семье Полины. Сегодня утром она выслушала Людмилу, которая вообще не была уверена, что Полина — её родная внучка. Но Виктория не воспринимала эти слова всерьёз, потому что знала, что Людмила — ужасный человек, который ненавидит всех и всё.       — М... Мама тоже, — отвечает Полина, конечно же, солгав. Хотя, по её мнению, она сказала правду.       Полиночка была маленькой и наивной, поэтому была уверена в том, что мама её любит. Она ещё не знала, что мир взрослых может быть столь суровым и расчётливым.       Развод родителей стал разломом, разделив её семью.       Мать, после того, как двери их общего дома закрылись за бывшим мужем, исчезла из жизни дочери. Дни текли за днями, недели сменяли друг друга, но Лида не навещала, не звонила, не проявляла и крупицы внимания.       На самом деле Лидия не любила свою дочь. Её сердце было холодным сосудом, наполненным не нежностью, а расчётом, единственной искренней привязанностью в её жизни были деньги бывшего мужа, которые после развода, которому послужила её измена, прекратили «сыпаться с небес». После развода, получив желаемое, дочь стала для неё ненужной, обременительной деталью прошлой жизни. Лидия равнодушно отвернулась от ребёнка, не испытывая ни тоски, ни сожаления, ни даже мимолётного желания узнать, как живёт частичка её... Самое родное, что у неё было, оказалось совсем ненужным и забытым.       Единственный раз, когда их пути пересеклись после развода, была случайной встречей на улице. Полина, увидев родное лицо, преобразилась. Её глаза вспыхнули радостью. Из её груди вырвался счастливый пронзительный крик, и она, не раздумывая, бросилась вперёд, распростёрши руки в предвкушении объятия, которое казалось ей самой желанной вещью на свете. Но Лидия лишь холодно остановилась, не отступив ни на шаг, но и не шагнув навстречу. Её взгляд скользнул по дочери, не задерживаясь, и слова, слетевшие с её губ, были отточены и безжалостны: «Не трогай меня». В её голосе не было ни теплоты, ни даже раздражения, только отчуждённое равнодушие, способное заморозить даже самое пылкое детское сердце.       Полиночка, чьи объятия повисли в воздухе, испытала острую боль разочарования. Её улыбка медленно угасла, а глаза снова наполнились слезами. Это был удар, но её детская любящая душа не могла принять всей горькой правды. Она не видела в этом отвержении предательства. Вместо этого Полина изо всех сил старалась найти оправдание, создать утешительную сказку для себя. Она считала, что у мамы просто сложный характер. Когда они жили все вместе, то Лида тоже была холодна к дочери.       И невинная самообманчивая вера, словно тонкая, но прочная ниточка, продолжала оберегать её от безжалостной реальности, не позволяя разрушить образ любящей мамы, который так отчаянно нуждался в её детской душе.       Виктория почувствовала ложь, но решила, что уделять этому внимание не стояло. По крайней мере, сейчас.       — А фамилия у тебя какая? — спрашивает Вика, просто заговаривая зубы Поле, чтобы она отвечала на вопросы и успокаивалась, воспринимая Вику как заботливого взрослого, а не как злого врача.       — Лебедева, — называет свою фамилию Поля, будучи неглупой, зная информацию о себе. — Папу Андрей зовут, я Андреевна, — добавляет смышлёный ребёнок, ведь Вика — не первый человек, который спрашивает её ФИО.       Вика мило ей улыбнулась. Малышка не соврала. Мельком глядя на документы, женщина в этом убедилась, инициалы девочки — Лебедева Полина Андреевна.       — А сколько вам лет, Полина Андреевна? Уже совсем большая девочка, наверное, — продолжает в ласковой форме расспрашивать девчулю Вика, на этот раз интересуясь возрастом ребёнка.       — Уже восемь, — рассказывает Поля, конечно же, считая себя очень взрослой и самостоятельной.       — Ничего себе, совсем взрослая! — снова улыбнулась крошке шатенка. — А чем ты увлекаешься? — спросила аллерголог, непринуждённо болтая с Полей, чтобы та расслабилась. Это работало. Девчуля уже не вжималась в больничную стенку и почти не плакала.       Глаза Полины, ещё недавно полные слёз, теперь заблестели от предвкушения. Она выпрямилась, её личико озарилось детской гордостью.       — Я модель! — заявила она, и в её голосе звенел чистый восторг. — Ещё танцую, пою и катаюсь на лошадке! — рассказывает о своих увлечениях Полина. Для моделинга недостаточно быть просто красивой. Нужно иметь хорошую осанку и даже умение петь. Странно, зачем петь модели? А всё очень просто: Полина так же участвовала в разных конкурсах красоты, где оценивались и внешние, и танцевальные, и вокальные данные девочек.       Вика улыбнулась, её сердце тронула непосредственность Полины. «Модель» — это слово в устах такой крохи звучало необычно, но взгляд Полины был настолько чист, что Вика не позволила себе углубиться в размышления о взрослом мире шоу-бизнеса.       — Ух ты! Модель! — Вика склонилась чуть ближе, её глаза выражали искренний интерес. — Это, наверное, очень интересно? Ты участвуешь в показах или фотографируешься для красивых журналов? Расскажи мне, как это происходит?       Полина кивнула, её слова сыпались, как бусины из рассыпавшегося ожерелья.       — И то, и то! Меня красят, делают причёски, и я надеваю очень красивые наряды! Потом я встаю в нужную ло... Ло... Локацию! И меня фотографирует тётя фотограф, — рассказала Полиночка, очень любившая дело, которым занимается.       Вика внимательно слушала, отмечая, как Полина светилась, говоря о внимании и похвале. Для неё это было игрой, где она была главной героиней.       — Здорово, Поль! Ты, наверное, очень талантливая, раз так легко проходишь кастинги, — Вика тепло улыбнулась. — И ты, конечно, очень-очень красивая, это сразу видно. Но это только начало, да? Ты говорила, что ещё и танцуешь, и поёшь! А как насчёт лошадки? Ты правда катаешься верхом? — продолжила задавать вопросы, Вика видела, что ребёнок раскрепостился, и уже не плакала. Более того, женщине самой стало интересно об увлечениях этой крошки.       — Да! Я занимаюсь конным спортом. Мы прыгаем через барьеры, но это не страшно, потому что моя лошадка очень умная! И она любит, когда я её глажу по гриве. А ещё я ей морковку даю, — лицо Полины вновь озарилось, теперь уже светом воспоминаний о свободе и движении. Она уже не плакала и с удовольствием рассказывала о своих увлечениях.       — Ой, Поль, это просто замечательно! — похвалила малышку Вика, чувствуя, что занимается ребёнок с удовольствием, и это было самое главное. — Ну что, уже не боишься меня? — с улыбкой спросила она у Поли, ведь малышка успокоилась и даже повеселела, наконец, ведя себя как обычный ребёнок.       — Не боюсь, — подтверждает Поля, мило улыбнувшись, ведь ей казалось, то Вика совсем не представляет для неё опасности.       — А где ты сейчас находишься, киса? — спросила у Полины Вика, решив, что будет лучше, если малышка скажет самой себе, что находится в больнице.       — В больнице, — прошептала Полюшка, и по щекам потекли новые слёзы. Она закрыла личико руками и стала вытирать слёзки.       Виктория покачала головой. Ну вот, опять малышка расплакалась... Женщина, стараясь улыбнуться, легко проведя рукой по волосам девочки. Малышку было очень жалко и хотелось её пожалеть, что, собственно, аллерголог и сделала.       — А что за слёзки, м? — Виктория посмотрела в слезливые глазки и вытерла пару мокрых дорожек с глаз. — В больнице, но это совсем не страшно, — голос Вики был мягким, словно лёгкое дуновение летнего ветра, ласкающего кожу. На лице Вики не было ни тени осуждения, только чистое понимание и желание помочь ребёнку.       Полина всхлипнула, её маленькое личико, и без того бледное, стало ещё более измождённым от свежих слёз, стекающих по щекам, оставляя влажные солёные дорожки. Её ладошки были сжаты в маленькие кулачки, прижимающиеся к груди, словно девочка пыталась удержать внутри последний остаток смелости.       Для неё больница была огромным, незнакомым и пугающим лабиринтом, наполненным странными запахами медикаментов и тревожными звуками шагов.       Ну и, конечно же, больница была наполнена злыми врачами, которые только и делают, что делают больно и обижают пациентов. По мнению Полины, это было так.       — Страшно... и больно, — прошептала она, прижимаясь к подушке, словно это была единственная защита от всего мира, который вдруг стал таким жестоким и непонятным.       Вика протянула руку и осторожно убрала прядку светлых волос со лба Полины.       — Ой, ну что ты, Полюшка, — Вика ласково улыбнулась, и её улыбка была такой искренней и тёплой, что даже в стерильной больничной палате, казалось, стало чуть светлее, и холодные стены на мгновение показались не такими чужими. — Здесь же совсем не страшно, — пытается убедить Полину Вика.       Взгляд Поли поднялся на Вику с неприкрытой детской искренностью. В нём читалось нечто большее, чем просто доверие; это было почти благоговение.       Женщина сидела рядом с ребёнком, её пальцы нежно поглаживали мягкие, как шёлк, волосы Полины, успокаивающе оглаживая лоб и отводя прядки от её лица. Она говорила тихо, мелодично, без единого резкого слова, которое могло бы испугать или задеть эту хрупкую душу.       Каждое её действие, каждый вопрос об увлечениях, каждая похвала, казалось, были бережно подобраны, словно драгоценные камни, чтобы выложить перед Полиной путь к доверию. И что самое удивительное для маленькой девочки, этот человек, облачённый в устрашающий белый халат — символ всех её самых больших страхов перед врачами — ни разу не повысил голоса, не сделал больно, а наоборот, излучал необъяснимое тепло.       И вот сквозь всё ещё дрожащие губы, сквозь последние слёзы вырвалось нечто настолько чистое и незамутнённое, что оно пронзило воздух палаты, словно хрустальный звон.       — Ты... Ты... Хорошая, — прошептала Полечка, и каждое слово, казалось, стоило ей огромного усилия, но было произнесено с такой непоколебимой уверенностью, с такой верой, что сама истина могла бы позавидовать. Её маленькое сердечко, до этого сжатое страхом, теперь распахнулось, отдавая себя на милость этой удивительной доброй тёте. Она, казалось, верила Вике всем своим существом.       Виктория почувствовала, как её собственное сердце сжимается в груди от нежности и глубокого, почти болезненного умиления. Эти простые детские слова прозвучали для неё громче любой самой изысканной похвалы.       Ещё совсем недавно эта же малышка рыдала навзрыд только от одного факта — появления врача в дверях её палаты, а теперь она с покрасневшим от слёз лицом мило болтает о пони и фотосессиях, называя её «хорошей».       Это было не просто признание, это был прорыв, крошечная, но бесценная победа над страхом и болью. Это было так трогательно, так непередаваемо мило.       Глаза Вики наполнились влагой, но она моргнула, отгоняя непрошеные слёзы. Она наклонилась ближе, её голос стал ещё тише, ещё нежнее, наполненный всей той теплотой, которую она испытывала в этот момент.       — О... Полечка, — прошептала Вика, её пальцы ласково скользнули по её щеке, убирая последние слезинки. — Ты тоже очень хорошая девочка. И очень красивая, — улыбнулась она, подмечая невероятную красоту малышки: светлые волосики, большие голубые глазки с чёрными, длинными и густыми ресничками, аккуратный носик и пухлые губки. Поля была словно куколка.       И как причинять этой куколке боль?.. Точнее сказать, лечить. Но, по мнению Поли, первая формулировка была сказана точнее и честнее. Что ж, теперь эту малышку предстояло лечить... Как? Без понятия.