Глава 7. Послание

Издалека, словно тени, другие фримены наблюдали за действиями Изгнанников. Джамис, стоявший плечом к плечу с Креллном, прищурился, всматриваясь в горизонт. "Они воображают, что мы слепы", - прошептал он. Креллн покачал головой, его взгляд был полон суровой мудрости. "Нет, они знают, что мы видим. Но они также знают, что мы не поднимем руку друг на друга. Несмотря на внутренние распри, мы – фримены, а значит, семья, и в единстве наша сила. Именно этого единства так боятся Харконнены и стремятся разрушить". Голос Креллна окреп, в нем зазвучала сталь. "Действуйте по плану. Пусть Харконнены ощутят леденящий ужас грядущего". И они действовали. Вихрем проносились по Великой Пустыне ховербайки, словно хищные птицы, а с наступлением ночи Арракис содрогался от дерзких налетов. Краулеры исчезали, словно растворяясь в песках, а охранники Харконненов находили свою смерть в безмолвной тишине. В своих покоях, словно паук в центре паутины, барон Владимир взирал на Арракин, город, кишащий фрименами, сломленными под пятой Харконненов. Внутри одного из жалких жилищ, словно яркое пятно на сером фоне, стоял человек в алом скафандре. "Что мне мешает выбежать на улицу и во весь голос объявить о твоем присутствии здесь?" – с вызовом спросил местный фримен. "Ты можешь это сделать, – равнодушно ответил Изгнанник, – но тогда твою жену изнасилуют, детей изобьют до полусмерти, а тебя заставят гнуть спину на Харконненов. И поверь, как только ты откроешь рот, я исчезну, словно мираж". Фримен с трудом сглотнул. Его сын был слаб и болен, а жена, казалось, таяла на глазах, ее щеки ввалились от голода. "Если ты позволишь мне забрать твою жену и сына, я гарантирую им безопасность и ежедневное пропитание", – предложил Изгнанник. "Ты умолчал о том, что запишешь его в свои отряды. Да, мы наслышаны. Изгнанники – те, кто презирает веру в Лисан аль-Гайб", – с горечью произнес мужчина, склоняясь над колыбелью, сплетенной из песка и лохмотьев, где спал его ребенок. Жизнь здесь не знала комфорта. Да что там, на этих ложах можно было обжечься от раскаленного песка даже во время любви. "У них будет еда и вода каждый день", – повторил Изгнанник, словно уговаривая. "Не смейся над нами. На Арракисе нет воды. Она испаряется, как только касается воздуха. Она ждет Лисан аль-Гайб". "Твой сын, что спит там, умрет задолго до прихода Мессии. Его убьет голод и жажда. Ты – отец. Взгляни на него, взгляни на свою жену. Твоя ответственность – не перед пророчествами, а перед ними. Неужели ты не понимаешь, что вера не спасет их? Мы можем. Мы должны". Местный фримен опустился на колени перед Изгнанником. "Прошу тебя, молю, забери их. Я не хочу, чтобы мой сын страдал так же, как я". "Прежде чем я уйду, – сказал Изгнанник, – мне нужно, чтобы ты доставил послание одной женщине. На голове у нее черная вуаль, а волосы – цвета золота. Монахине Бене Гессерит. Ты понимаешь, что это значит?" Фримен знал. Войти в дом Харконненов – значит подписать себе смертный приговор. Но доставить послание – значит подарить своей семье шанс на спасение, билет в новую жизнь, пусть и в клетке. "Я сделаю это. Только сдержи свое слово", – прошептал фримен. "Мы выполняем свою часть сделки сейчас. Мы просим об этом тебя, потому что у тебя есть положение в Арракине. Ты – единственный, у кого есть шанс передать это послание". Изгнанник достал из-за спины небольшой свиток и протянул его мужчине. Затем бережно взял на руки мальчика и его мать и, закутавшись в плащ, исчез в лабиринте улиц Арракина. Многие, увидев его, решили, что он несет хоронить своих мертвых, и отворачивались. Изгнанник шел вперед, вглубь города. Стража следовала за ним по пятам, но, свернув за угол, он словно растворился в воздухе. Фримен, получивший послание, покинул свой дом и направился в район, где располагались так называемые дома кэррионов – неофициальные представительства, служившие своего рода посольствами, разрешающими проход. Он шел на работу, как и в любой другой день. В своем тесном кабинете он просмотрел список, отыскивая имя Бене Гессерит, подходящей под описание, и нашел леди Марго Фенринг. Фримен, спрятав свиток за пазухой, захватил с собой небольшую склянку с темной жидкостью. Он прошел через черную дверь в конце коридора. Войдя, он привлек внимание множества женщин, окружавших златовласую фигуру. Их глаза были черны, как бездна. Когда фримен вошел, стражники, облаченные в цвета Харконненов, бросились к нему с криками. Но фримен лишь посмотрел на золотоволосую женщину своими кристально-голубыми глазами, говоря ей все и ничего одновременно. "Ты пришел с посланием, фримен?" – спросила леди Марго. "Миледи, у меня есть послание для вас, которое вы должны передать Преподобной Матери". Если он до этого и не привлекал внимания Бене Гессерит, то теперь все взоры были устремлены на него. Женщина, стоявшая позади леди Марго, тихонько захихикала и что-то пробормотала, наблюдая за этой сценой и докладывая "Барону". Вероятно, жирный ублюдок наблюдал за происходящим их глазами. Кто знает, может, у него были камеры, расставленные повсюду на Арракисе. Леди Марго уверенно шагнула вперед, и фримен протянул ей маленький свиток. Стражники замерли в ожидании, что она его откроет, но она лишь спрятала его в складках платья. Вскрывать послания, предназначенные для других членов ордена, было не в их правилах. Это было неписаным законом Бене Гессерит, который не мог нарушить даже Барон. Их навыки рукопашного боя были непревзойденными, как и их влияние. "Прежде чем вы уйдете, – произнес фримен, – те, кто передал мне это послание, просили передать: 'Как бы ни визжали поросята, заслышав стоны старого кабана'". С этими словами он раздавил в руке склянку. Яд, прежде не известный Бене Гессерит, мгновенно проник в его кровь, и мужчина рухнул замертво, не прожив и двух секунд. Леди Марго не выказала ни малейшего удивления. Она чувствовала запах смерти, как только фримен переступил порог. На свитке, который она держала в руках, был символ, вызывавший у Барона лютую ненависть. Креллн, луна Арракиса.