Глава 2

Скрипящие половицы — спасибо всему живому — не провалились под его весом, когда он присел на корточки, сворачивая в рулон спальный мешок. Если он хочет свалить отсюда как можно скорее, то нужно в темпе вальса паковать вещички, а потом быстрым пешим к реке, родителям звонить. И в ментовку. Если того человека действительно убили — а не сторчался, спился и тэ дэ и тэ пэ — то оставлять это просто так нельзя. Но сначала он должен сам выбраться отсюда. Собственная шкура ему как-то дороже, чем восстановление справедливости в деревне на отшибе цивилизации с населением полтора человека, не считая собак. Вещичек немного, но будет чертовски обидно, если он забудет, допустим, один из повербанков в спешке. На бичпакеты, воду и прочее, что не так уж и дорого стоит как-то плевать — жизнь и моральное спокойствие дороже упаковки “Доширака”. Быстро бегая взглядом по комнате, в поисках чего-то, что он мог оставить, Коля, на ощупь закидывал все в сумку. Так ничего и не выискав, он, застегивая молнию, начал подниматься на ноги. Половицы протяжно взвыли, заставляя табуны мурашек пробежаться по его телу. После скрипящих половиц развалины на отшибе оврага любой, даже самой малостью на скрип похожий, звук раздавался слишком — как Коле параноидально казалось — громко, поглощая мысли и стремления на выживание. Это место — живой ужас, покинуть его — его главная задача. Поэтому долго копаться — самому себе палки в колеса вставлять. “Теперь надо найти дорогу до реки”, — поставил он себе задачу, успокаивая разбушевавшуюся пуще прежнего фантазию. — “В тот же раз я как-то от неё до этого проклятого места дошел”. Он, подхватив сумку, пошел к выходу, но, сам не понимая зачем, остановился. Последний раз обведя взглядом комнату, он заметил, что у дальней стены, в противоположной от его спального места стороне что-то, слепя глаза, отражает солнечный свет. Интерес внутри вел ожесточенную борьбу с опасением. Неизвестно что это, ведь луч солнца, идеально попал в окно, идеально попал на поверхность этого предмета, идеально попал в глаза, скрывается за пеленой ухудшенного прямым светом зрения. “Может, это бутылка?”, — спрашивает сам себя Коля, полностью понимая, что ответить не сможет. Подняв руку к глазам, он прикрыл так лезущий луч. Когда зрение вернулось в норму, он увидел, сначала очертаниями, то самое зеркало, выброшенное им в овраг. Мурашки, если бы могли, затоптали бы его насмерть. Как оно тут оказалось Коле даже думать не хотелось. Хотелось побыстрее свалить подальше отсюда и никогда-никогда не возвращаться. Что было, собственно, в процессе. Решив оставить все как есть, просто не трогать, он развернулся и пошел прочь. Сейчас, покидая эти полуразвалины острее ощущалась их старость. Просевшие стены болотно-блевотного цвета, возможно раньше крашенные, съеденные какими-то бухорашками, не вызывали ничего, кроме тошнотворного желания не смотреть на них, но, в то же время, приковывали к себе взгляд своей отвратительностью. Пол — набухшие доски — не ровен час проломится, издавал чавкающие звуки, каждый раз, как Коля переступал с одной половицы-доски на другую. Более-менее сухое место было в дальней комнате, которую он с ужасным предчувствием на душе оставил позади. “Вещи собрал”, — мысленно пометил один пункт из своеобразного списка дел, — “теперь надо к реке”. Он замешкался у выхода из дома. Закрывать дверь или не закрывать? Если будет пытаться закрыть — а на это дела он убивал добрых минут семь — долго копошиться будет, а если не закроет — привлечет лишнее внимание. А может и не привлечет. Коля усмехнулся собственной паранойе: “Не станет же этот странный Матвей проверять закрыта дверь или нет.” Память очень не вовремя напомнила, что Матвей говорил еще о каких-то людях. Имя он запомнил одно — ведь этот человек должен был рассказать нужную информацию, а еще потому что Матвей из-за “сдвинутого графика” стал в глазах Коли ещё более странным и стремным — Судур. Был ещё кто-то с нормальным именем и кто-то с именем из оперы “мы сами не знаем, какой набор звуков издали”. Да сейчас это и не важно, важно не попасться этим двоим — а ведь их может быть и больше, просто Коля, дырявая башка, мог не запомнить — на глаза. При встрече с местными деревенскими будет как-то не до имени-отчества. Мало ли… Теперь же возникла новая проблема. Мочевой пузырь взвыл. “Блять”, — выругался Коля, — “ну почему именно сейчас!”. Он не хотел находиться на открытой местности, а в зданиях мочиться сверх некультурности. Пусть он и на отшибе цивилизации, но не опустится до уринации в доме. Игнорировать намеки тела было бы глупо. Не хватало ещё обоссаться из-за очередной лягушки из кустов. Всё же пригодилась та “полянка” им вытоптанная. Справившись с нуждой, Коля закинул рюкзак на спину и поспешил уйти обратно в траву. Так он, хотя бы, не так заметен. На этот раз точно всё, он точно выдвигается. На этот раз он не перепутает право и лево, теперь он точно знает куда направляется, теперь он целенаправленно пойдет налево. Трава сейчас казалась и врагом и союзником одновременно. С одной стороне в высоченной траве можно скрыться — только пригнись — а с другой стороны ты сам не видишь, куда идешь. Все вокруг казалось одинаковым, он ориентировался только благодаря тому, что не сворачивал больше никуда. Как пошел налево, так налево и идет. Под ногами чавкали прогнившие листья, а разломы на земле обещали, что если он как-то не так наступит, то обязательно подвернет ногу. На тропинке побольше — видимо главная “дорога” здешней умирающей цивилизации — трава была притоптана пучками, приходилось или идти напролом, или прыгать, как горный козлик, чтобы не нацеплять на одежду все виды колючек, какие тут только водятся. Впереди виднелись деревья. Пока что все то же самое, что и в прошлую прогулку: трава, деревья, разломы на земле. “Ну вот почему тут все такое одинаковое!”, — мысленно проклинал все живое Коля, выгибаясь во все позы камасутры, чтобы не задеть крапиву, выросщую до запредельной высоты. Для полного счастья не хватает только второго крапивного ожога за день! Утренний сошел сам, да и тогда волновал больше не он, а ноющая — другая, кстати — рука от чертового зеркала. И кровь. Колю передернуло, его подсознание, как на зло, сыпля соль на открытую рваную рану, заставило вспомнить голос зеркала. Рюкзак бил по копчику, болтался на вытянутых лямках, грозил запутаться за ветку и застопорить движение. Коля задумался: “А может, это просто галлюцинации из-за перенапряжения или из-за поступления в мозг слишком большого количества кислорода?”. Это бы объяснило все! Кроме раны на руке, так и не перетянутой ничем. Она начала схватываться и все ещё поднывала, но это, скорее всего, не из-за “нечистых сил” — ему самому стало смешно, что в бреднях своего разума он обвинил “невиданную доселе темную материю” — а из-за, логично, раны. Но, даже со всеми логическими объяснениями, он тут не останется. Стало противно, насколько легко он мог распрощаться с собственным решением, прикрывшись логикой. Может, всё это бред и галлюцинации, но лучше он будет ловить их в относительной городской безопасности в какой-нибудь библиотеке пристроившись за книгой, чем здесь, черт и женщина, его сюда привезшая, знают где, без света, отопления, водопровода, нормальной связи — а ведь он надеялся и верил, что она тут будет — с дырявой крышей — не в самом доме, а в пристройке к дому, которая что-то вроде террасы — и, что самое главное, следами преступления в заброшенном доме неподалёку. Коля остановился. Он идет уже, совсем не добрых, а ещё как злых, минут десять, но так никуда и не пришел. Траву он приминал у корня, вернуться назад по собственным следам не проблема, но возвращаться не хотелось. Трава добавляла жуткой, даже постапокалиптической, атмосферы, но по большей части бесила, мешала и вызывала зрительный вид частичной сенсорной депривации. “Ну вот что я забыл здесь?! Зачем поехал?! Решил выебнуться — получай пиздец!” — гадил себя Коля, хватая траву за колосящиеся верхушки, отрывая их и отбрасывая в стороны. — “Надо было хоть раз головой подумать, прежде чем делать, но нет же! Самый умный же, а все вокруг с минус ноль айкью, лучше же знать, как будет эффективнее искать информацию!”. Сейчас он выглядел жалко. Беспомощно сжимал кулаки, тяжело и агрессивно дышал, смотрел как подбитая собака на плывущие по небу облака. Затылок прожгло. Опять. Опять это отвратительное ощущение! Какая на этот раз лягушка его напугает? Может на этот раз вымершая сто одиннадцать лет назад и никогда в Сибири не обитавшая сова-хохотунья? А что, только этого для полного счастья ему и не хватает! Коля выдохнул. После своеобразной истерики стало легче. По крайней мере не так сильно хотелось забиться под какую-нибудь корягу и умереть. Он повернулся назад, убедиться, что опять играет паранойя. На этот раз не паранойя. В отдалении стоял крупный мужчина. И смотрел на Колю. Пристально. По спине пробежал холодок. Мужчина крепко сложенный, на лицо — насколько Коля видел, а своим глазам он уже не доверял — замученный, сам по себе светлый и… …полупрозрачный? “Нет”, — сказал себе Коля, — “вот это уже точно мне кажется”. Мужчина этот, заметив, что на него в ответ смотрят, поднял руку… …в приветствии? Это все больше и больше походило на дешёвый фильм ужасов в прокате кинотеатра, не собравший даже четверть зала. Присмотревшись, Коля понял, что этот — можно ли его так назвать? — человек показывает рукой какой-то жест. "Лишь бы не зига", — взмолился Коля. Рука сжата в кулак, а указательный и средний палец подняты вверх. Если это язык глухонемых, то значение Коля узнает только тогда, когда погуглит. Мужчина изменил жест, скрестив пальцы. “Ну, дожил”, — невесело хихикнул Коля, —”со мной галлюцинации разговаривают на языке жестов!”. Мужчина — видимо убедившись, что его поняли, — на самом деле конечно же не поняли — развернулся и затерялся в зарослях высокой травы. Ещё одно подтверждение, что нужно валить отсюда. Как можно быстрее валить отсюда и никогда даже не задумываться о возвращении. Если уж галлюцинации начали эволюционировать и пытаться связаться, пускай и жестами, с их носителем, то первым делом надо не в библиотеку идти, а записываться к врачу. “А может, это вообще гипероксия?”, — подумал Коля, но тут же себя одернул — “Не должно, она выражается по-другому”. Надо продолжать движение, иначе и до сумерек не такими темпами не дойдет. Тропа становилась всё уже и уже, пока не исчезла совсем. Трава здесь не примята, а значит он пошел не по тому же пути, по какому пришел. Скверно, так больше возможностей заблудится. Этого ещё не хватало! Приминая траву своими силами, Коля вышел на какую-то полянку. И что за полянка? Даже не так. Откуда полянка? Если в остальных местах трава высоченная, то почему здесь маленькая, еле-еле проклюнувшаяся, а в некоторых местах её и вовсе нет? Главная проблема любопытного Колиного мозга в том, что ответы на эти вопросы ему никто дать не сможет. Останется только жутковатый факт: среди дерновых джунглей нашелся просвет. Земля здесь рыхлая, легко проминается под ногами. У Коли ассоциации только с чьими-то внутренностями. Например дыни. Или тыквы. В более кровавую сторону мыслить не хотелось, но разум, как на зло, тянулся туда, где повесили огромную табличку “не думай!”, заколотили всё досками и облепили лентой, как на месте преступления. Коля покрутился на месте, пытаясь выглядеть, куда ему идти теперь. Солнце начало клониться к земле, всё сильнее и сильнее опаляя щеки, жгя и покалывая. У Коли не было с собой зеркала, но он с точностью до девяноста пяти процентов был уверен, что он не выглядит как вменяемый человек. Он чувствовал, что взъерошен; — в этом виноваты шароебства по заброшкам и отсутствие привычки расчесываться с утра; ещё, возможно, отсутствие расчески, но это уже мелочи — что красен, как будто у него сильная форма кожной аллергии; что напуган, а это не добавляет уравновешенности и статности образу. Так всё же, куда идти-то? Ещё чуть-чуть поозираясь, Коля, трясущимися руками убирая и убирая отросшую челку, — отстричь по-нормальному которую времени всё не хватало — к своему же разочарованию, начал думать. “Меня, может, отпускать не хотят?”, — подумал Коля, но тут же одернул себя. — “Бред несусветный. Что ты несешь, глупая башка”. Одернуть то одернул, а полностью отвадить не смог. Сзади, от ребер, совсем от их основания, начал распространяться быстриной холод, словно жуками переносимый по телу, доходя до сердца и там замирая, скатываясь в клубок, застревая чуть его выше, меж легких, и давя-давя-давя. “Было бы хорошо, будь это мысли о дороге, мысли как быстрее сделать хоть что-то, чтобы выбраться, мысли продуктивные”, — укоряло его его же подсознание. — “Но, вместо этого, ты допустил вероятность разумности деревни. Не её жителей, а её самой!”. Глупо? Да, очень. Жутко? Пф, нет конечно. Даже забавно как костерит Коля сам себя, прикрываясь. Хотя, холодок, бегающий туда-сюда по спине и участившийся пульс после таких деструктивных раздумий, говорили об обратном. “Может я вообще наискось пошел”, — подумал Коля, внутренне содрогаясь, — "как в этом вообще ориентироваться!”. Тяжело дышать заставлял не только душащий страх, но и то, чего он признавать не хотел. На лоб давило, глаза болели изнутри, а тот комок, давящий на сердце, меж легких стоящий, увеличивался-увеличивался-увеличивался. Отч… Нет, рано. И бесполезно. Привстав на носочки, он увидел, что впереди, ещё чутка совсем пройти, травы снова нет. Может это, наконец-то, река? Коля, вдохнув побольше воздуха в легкие, снова очутился в дебрях, молясь, чтобы его догадка оказалась верной. Хотя бы в этот чертов раз. И не зря. Он действительно вышел к реке. Под ногами мокрый — а разве это он, а не уж слишком мелкий камень? — песок, повсюду камни, аж наступать больно, а у самой кромки воды лежит огромный-преогромный валун, напоминающий чем-то корабль. Память воскресила картинку, как в детстве именно к этой части речки его водили купаться родители. Как они там называли это место? Точно. “Паром”. Они сами сидели обычно у кромки леса, чуть дальше, но достаточно близко, чтобы среагировать в случае чего. Коля вспомнил прабабушку. И нового знакомого, Матвея. Нет, такого просто не может быть. Возможно, это просто похожий человек. Да. Скорее всего, это так. Нагнетающе вспомнилось, как в детстве его сразу уводили подальше, когда рядом оказывались этот человек из воспоминаний и какая-то женщина, лица её Коля не помнит. Ну люди и люди, может они вообще были алкашами и бухали как черти, а его уводили подальше, чтобы не смотрел на деструктивный паттерн поведения. Надо перестать накручивать себя по пустякам и заняться делом! Уже смеркается, а от города в это Хуево-Кукуево ехать четыре с половиной часа, а это ещё если погода на всех отрезках пути была нормальная сегодня и нигде не подтопило дорогу. Здесь должно ловить, по крайней мере Коля на это надеялся. Идиот. Предаваться детским воспоминаниям это, разумеется, без преувеличений, прекрасно, но не сейчас и не в его ситуации. В его ситуации не важно, что было в прошлом, главное, чтобы будущее ещё имело возможность осуществиться. Да и Матвей, — по сравнению с тем мужиком, похоже глухонемым, уж точно — более-менее адекватный. Рост почти под два метра сейчас Колю выручал, — впервые за его короткую жизнь — а не подводил. Он выпрямился, вытянул руку вверх и привстал на носочки, чтоб наверняка. Посмотрев, ловит ли связь, Коля, состроив, — сам себе видимо — уставшую гримасу, принялся бродить около берега. Не ловит. Ну должно же! Хотя бы просто позвонить! “Да ну емае”, — ругался про себя Коля, раскачиваясь как фанаты с фонариками на концертах, — “что же все идет по заднице-то!”. Палочка связи появилась. Коля облегченно вздохнул. Ура, хоть какая-то радость за этот ужасный день! Когда телефон Коля опустил на уровень глаз, палочка связи вновь исчезла. Блять. Коля опять поднял телефон над головой, изображая статую свободы, снова словив сеть. “Значит надо в такой позе звонить”, — неутешительно отметил он, протягивая вторую руку, чтобы позвонить. Раздались гудки. Неужели его телефон настолько громкий, что слышно его во всей округе? Или это Коля напряжен настолько, что полностью обратился в слух? “Черт”, — дошла до него вся абсурдность ситуации, — “это же орать придется! Не услышат же”. Захотелось посмеяться даже. Нет, ну вот просто представьте, идете вы по лесу, грибы собираете, собак, там, выгуливаете, а возле реки, в проплешине какой-то травянной, стоит пацан и орет. Картина, из-за которой вы усомнитесь, что то были правильные грибочки. Трубку подняли. — Ало, ало! — кричал, другого выхода просто не было, Коля. — Мам, ты меня слышишь?! С той стороны раздались какие-то булькающие звуки. Было непонятно, ответили ему или нет, слышат его или нет. Да и сами звуки были, мягко говоря, не для слабонервных. По ту сторону кто-то — тот кто поднял трубку, скорее всего мать, её же телефон — как будто захлебывался, издавая хлюпающе-хрюкающие звуки. Связь шалила, а наказать её за шалости было некому. Кто скажите на милость поедет проводить сюда связь? — Мам, мам, — всё ещё не терял надежды Коля, — заберите меня отсюда, пожалуйста! “Пожалуйста” отлетело от ближайших деревьев, тех что по травяным зарослям левее, и вернулось обратно, отдаваясь громким эхом. Не хватало ещё привлечь внимание местных своими орами. Того, что немой походу, уж тем более. матвей хотя бы внешне не выглядит как человек, способный переломать кости. — Мама, я в Хохловке, — последний раз крикнул Коля, стараясь не обращать внимания на отчетливые звуки асфиксии. — Заберите меня! Звонок оборвался. Связи не стало и на такой высоте. Ловить её забираясь на дерево или складываясь в три погибели, надеясь, что клин клинов вышибается, и она будет внизу, а не наверху Коле показалось чем-то уже не нормальным. В глаза отсветил закатный луч. Сука! Коля не заметил, как солнце, за которым он не очень-то и следил, стало совсем клониться к земле, закатываясь за горизонт. Закат. Закат у буйной, пережившей поселение рядом реки. Если не учитывать почему он тут, то атмосфера вокруг давала стойкое ощущение, что всё произошедшее за день не больше, чем игра разума. Что весь сегодняшний день не больше, чем игра воображения, воспалившегося из-за огромного количества кислорода, попавшего в мозг. Надо попытаться поймать сеть снова, надо попытаться снова позвонить! Просто так это оставлять точно нельзя, нельзя быть уверенным, что его точно услышали, что его точно поняли и за ним точно приедут в ближайшие сутки. Коля снова поднял руку. Помахал ей, а следовательно и телефоном, над головой, привстал на носочки, вытянув плечевой сустав. Ничего. На этот раз ничего! “В прошлый раз же словил”, — подумал Коля, стараясь вытянуться ещё сильнее. — “Нет-нет-нет, только не так, ловись же!” Но “нет сети” так и осталось “нет сети”. Ничего не поменялось, не появилось даже не палочки связи, а самого малого — названия сотового оператора не отображалось. Ну что за пиздец! Так, если за ним и приедут, — Коля совершенно не был уверен, что его услышали на той стороне —то искать его будут в доме, а не у парома. Дорога кончается ещё в нескольких километрах отсюда, а её смутные очертания ведут не сюда, не к этой части реки. Может поэтому и ловит так плохо? Или у той женщины карта была скачана, а навигатор работал в офлайн режиме. Если так, то Коля в ещё большей жопе, чем он представлял до этого прозрения. Мысли про “ попытаться позвонить в ментовку” обошли его, ведь, если он не может позвонить, чтобы спасти свою собственную шкуру, — а Коля был уверен, что полиция ему не поможет или приедет, но через неделю, может другую — то ловить сеть, чтобы заявить о трупе, о самом безобидном существе этой деревни и её окрестностей, будет просто глупо. Не хватало ещё, чтобы труп на него повесили. Смеркалось. Теперь б понять откуда он пришел. “Вот сам же правило ставил — не крутиться, но нет, надо же было поозираться!”, — ругал себя Коля, позволив неприятному чувству, свернувшемуся в глубинах грудной клетки взять над ним контроль. Совсем на небольшое количество времени. Отдавать контроль чувствам в период опасности для жизни в целом идея так себе, но рядом вроде никого нет. Да и слишком долгое воздержание от эмоций может привести к нервным срывам, а вот они сами по себе опасны, а в его ситуации… Лучше так. Он крыл себя всеми дряными словами, какие только знал, а какие-то придумывались сами по себе, ведь Коля был уверен, что мата “уебанистская” в контексте слова “идея” никто не употреблял. Если вообще кто-нибудь когда-нибудь употреблял это матерное слово хоть в каком-то контексте. Успокоившись, — вернее сказать, засунув неприятное чувство обратно в глубины грудной клетки — он снова нарушил собственное правило, начав озираться по сторонам. На этот раз в благих для себя целях. Он выглядывал притоптанную траву, ведь кто кроме него мог её примять? Дикие звери… Но эту мысль лучше отмести, от греха подальше. Увидев, что трава по правую сторону от него слегка взболомучена, Коля подумал, что ему туда. Опять же, кто или что, если уж на то пошло, могло сбить траву? Ну, кроме него и… Ладно-ладно! Его и диких зверей? Правильный ответ: никто. Значит ему туда. Ну, он на это надеялся. Живот стянуло. Неужели, из-за стресса, он не заметил явных признаков, подаваемых его бедным организмом, голода? Если так, то он в полной заднице. А, он эту мысль уже оформлял. Он в полной заднице и тут. У него припасов буквально на пару дней, а сейчас он не знал на сколько здесь застрял. Значит придется экономить. Желудок издал неодобрительный гул. Как вовремя. Прям, только-только подумал и на те получите распишитесь, мнение общественности в лице его пищеварительной системы. Ладно, не в демократию он тут играет, а пытается выжить — хотя это, пока что, слишком эпически сказано. Пока на него не открыли охоту, жить можно. Можно, например, объяснить ситуацию кому-нибудь из деревенских. Может быть, кто-то да поможет. Но как бы там ни было, у него есть две бутылки воды, что чертовски мало, и десять быстрозавариваемой лапши. Если он будет разделять одну упаковку на день, то протянет. Вымотается, истощится, но протянет. А если совсем надеятся, то и приемы пищи могут быть больше. Не два приема пищи, по половинке упаковки, а два приема по цельной. Только вот где воду кипятить? В целом-то, можно и не заваривать. Всё равно в желудке разбухнет. Заливать просто водой та ещё идея. Её мало. А брать речную или все-таки найти колодец идея не из лучших, только если он не хотел заработать расстройство пищеварения. Или подхватить чего. Мало паразитов что ли? А чтобы от них избавится нужна термическая обработка. Ноги заныли. “Да что со мной?”, — возмутился Коля, останавливаясь в густой траве. Скорее всего сыграл стресс. Коля просто не чувствовал усталого жжения в ногах и голода, потому что был на панике. И не думал головой по-нормальному из-за этого же. Ну вот кто в здравом уме пойдет туда, незнамо куда, за тем, незнамо чем. Это, если что, про заброшку. Вот не сиделось ему на одном месте, надо было пойти, надо было обязательно проверить чем же воняет в старых развалинах и просто жизненно необходимо ему понадобилось подбирать какую-то пакость. Зеркало. Точно. А у него уже и из головы вылетело. Он же выкинул его в овраг рядом с тем домом. Пусть всё то, что там произошло, скорее всего — по крайней мере, Коля на это очень надеялся — просто глюк его мозга. Тем более, то, что показалось ему ужасной раной в припадке паники, при детальном рассмотрении в более спокойном состоянии — читать как “Коля больше не хочет бегом бежать в город на своих двоих, наплевав на расстояние” — оказалась не более чем царапиной. Скорее всего и кровь в огромных количествах ему просто почудилась. Но это не объясняет, что зеркало, выбращенное его собственными руками в овраг, достаточно глубокий овраг, делало в самой дальней комнате, той комнате, где он спал прошлую ночь и оставил все монатки, пока шароебился по деревне. Вот это уже больше похоже на паранормальщину. И из-за этого Коле перехотелось возвращаться в тот дом. Но кроме него ему было просто напросто некуда податься. Да и иррациональные страхи нужно побеждать. Тем более, что зеркало могло ему привидеться. Его мозг мог просто решить напугать его посильнее, чтобы он точно уносил ноги подальше. Все просто и понятно, нужно только подумать. Нет ничего, что нельзя было бы объяснить. Коля посмотрел в темное небо. Он и не заметил, как практически полностью стемнело. На темно-синем полотне неба россыпью блистали звезды, а диск полной луны давал хоть какое-то освещение. Полнолуние. В голову назойливо лезли воспоминания о просмотренных в интернете видео про оборотней, вампиров и прочую нечисть, оживающую в полнолуние. Бред же? Конечно же бред. Впереди ничего не видно, спасибо солнцу скрывшемуся за горизонт. Коля начал поднимать ноги выше, просто чтобы не запутаться в траве. Не то чтобы это сильно помогало, но создавало вид хоть какого-то контроля над ситуацией. — Ебана!.. — крикнул Коля, чувствуя, что небо меняется с землей местами. Его крик заглох стоном боли, потерявшись в траве. Ногу скрутило жгучей, растекающейся от лодыжки аж до середины икроножной мышцы болью. Неудачно приземлившись на локти он зажал вторую ногу под собой, из-за боли не имея возможности вытащить её. Что-то придавило его, давя на больную лодыжку. Под спиной чувствовалось что-то твердое, — что твердое может быть в лесу, камни конечно же, что ещё-то? — а копчик поднывал не хуже явно покалеченной лодыжки. И, да, у него нет никакого желания разбираться, что на этот раз мешает ему нормально добраться до дома. Но придётся. Он открыл зажмуренные при падении глаза. О. Он не в траве. Он на той — или уже другой, черт её знает — полянке. С короткой травой которая. А, нет-нет-нет! Это все таки другая. На той не было кирпичей, практически превратившихся в труху. “Удача на моей стороне”, — сморщившись, с иронией подумал Коля, пытаясь нащупать рукой, что же так давит на ногу. Пониматься на ушибленных локтях, тем более на одном, было до ужаса неудобно и больновато. По ощущениям ничего не сломал, это уже какой-то хиленький, но все же плюс. Нащупал. Железное. Тяжелое. Похожее на решетку, только плотнее. Колосник. От печи колосник. Чтобы это понять надо было только вспомнить, как прабабушка вытаскивала такое же чудо-юдо из печи в её доме и приплести сюда разваленные старые кирпичи. С горем пополам откинув его, Коля вытащил из-под себя ногу. В этот момент как никогда в жизни в нем боролись два желания — сдохнуть побыстрее, желательно безболезненно, и жить и радоваться жизни, бегая по лугам и собирая цветы. С последним будет сложнее чем с первым, хотя бы в том, что бегать он не сможет ближайшие пару дней точно, а там уже видно будет. Если он потянул мышцу, то слово “пиздец” будет чрезвычайным преуменьшением. Да даже если просто подвернул, это уже ужас ужасный, где он тут травматологию найдет? Акция “асам” в его ситуации не сработает. А сам он побоится. Не хватало ещё хуже сделать. Тело взвыло протяжной, от шеи до кончиков пальцев, болью. Но нельзя оставаться на земле. Просто нельзя. “Мне не нужны радикулит, простатит или ещё чего похуже, просто потому что я, как ребенок маленький, не захотел идти до дома!” — хмурясь от боли думал Коля, поднимаясь на больные ноги. Устоять на них оказалось гораздо большей проблемой, чем он думал. Жаль рюкзак падения не смягчил. Хотя тут поспорить надо. Мало ли чем это закончилось, упади Коля на спину, а не на локти. Сработало правило “блять, там же электроника”, которое было, по видимому, сильнее правила “ не падать на руки, так их только сломаешь”. Не сломал. Спасибо, блять, всем Богам. Покинув эту деревню он обязательно сходит в церковь и помолится. Коля пока не знал кому именно помолится, но обязательно. Первые шаги были нетвердыми. Да и все последующие, что он пытался сделать, тоже. Но надо идти. “Некрасиво получится, если этот Судур со мной так и не встретится, нельзя помирать, рано”, — подбадривал себя Коля, пока не понял, что думает практически точь в точь фразой нового знакомого Матвея. — “Тьфу ты, емае! В целом умирать нельзя, а не потому что мужик — если это вообще мужчина — которого ты в глаза не видел решил, что почтит тебя своим присутствием, как только разберется со своими делами!”. Коля не помнил как новый знакомый Матвей обращался к Судуру, как к нему или как к ней, но это и не имело смысла. Если он и заговорит с этим человеком, то явно увидит, кто это и что он из себя представляет. Он прошел добрых — хотя, исходя из болевых ощущений, можно было смело назвать их злыми — десять метров, как услышал позади себя шорохи. “Шорохи и шорохи, это нормально, я в лесу, тут такое норма”, — успокаивал себя Коля, стараясь, превозмогая боли, быстрее перебирать ногами. Шорохи повторились, но теперь ближе. У него появилось желание обернуться, но ни ольне ноги, ни взгоревший страх увидеть что-то, не дали ему этого сделать. Он ускорил шаг, матерясь себе под нос. “Не хватало ещё напороться на зверьё какое-нибудь!”, — стенал он в мыслях, ругаясь на судьбу-злодейку и себя-долбаеба попутно. Снова шорох. “Игнорируй, просто игнорируй и иди, черт тебя дери, быстрее!”, — кричало его потрепанное сегодняшним днем подсознание. Шорох совсем близко. Коля обернулся помимо собственной воли. В отдалении стоял молодой мужчина. Коле он казался смутно знакомым. И… Оу. Он, кажется, был в крови? Коля пригляделся, насколько ему позволяло его попорченное зрение, но так и не смог разглядеть его полностью. Зрение плыло. Головой, вроде, не бился… Если этому человеку плохо, то может, стоит помочь? Он всё же врач, хоть и недоучка, пока что. — Эй, — окликнул Коля мужчину. Не успел он подойти ближе, как мужчина, с громким криком, упал на колени. Одну его руку заломило за спину и раздался хруст. Хруст кости. В этот момент в голове у Коли были только матершина и Отче наш, умудрившиеся идеально сочетаться. Инстинкт самосохранения кричал и бился, что нужно скорее валить к ебене фене, а не стоять как истукан, наблюдая, другая же часть сознания, апеллирующая хоть какой-то малой, но логикой, говорила, вкрадчиво объясняя, что человеку надо помочь, как бы странно его ситуация не выглядела. И побеждал, как не странно, инстинкт самосохранения. Ноги еле держали Колю, а мужчина перед ним кричал, бился с невидимым мучителем – а возможно у него приступ какого-то заболевания, симптомы которого Коля никогда и нигде, даже в книгах, не видел – и молил о пощаде. Он кричал от боли, выкрикивая нечто нечленораздельное, непонятное, задыхался и дергался, как попавшая в капкан зверюшка, ещё не решившая отгрызть себе лапу. Страх неизвестности захлестнул Колю с новой силой, а борьба внутренних сил закончилась победой инстинкта самосохранения. Он попятился назад, а мужчина все вопил, заставляя остатки совести, не затменные страхом, всколыхнуться и начать давить неподъемным грузом. Мужчина резко, со вскриком, поднялся, неся тарабарщину, и двинулся в сторону Коли. Коле показалось, что время замерло. Он, как в покадровой перемотке видел, как к нему приближается, шагая нетвердой походкой, человек. Или не совсем? Шея незнакомого по имени мужчины вывернулась под неестественным углом. Раздался треск. Мужчина рухнул как подкошенный, приземлившись на колени и упав лицом, лицом бледным и в синяках, в заросли травы. И тишина. Слишком громкая тишина. На большее его не хватило. Коля сорвался с места. Он не знал куда бежал и как, если каждый шаг отдавался болью, но ватный мозг, после увиденной картины отказывался думать и строить причинно следственные связи. На его глазах, только что, умер человек – ведь он точно умер, с свернутой шеей не живут – он сам в лесу и не знает дороги в более-менее безопасное место, а ещё не был уверен, что его услышали и помогут выбраться в скором времени из этого ужасного места. Казалось, дыхание исчезло ещё несколько метров назад, но он бежал, не обращая внимания ни на что. Ни на больные ноги, ни жгучее чувство склеившихся легких ни на рыхлую землю, затрудняющую побег, ни на колючки, вырывающие кусочки одежды, ни на бьющие по телу и лицу ветки. Он просто бежал. Бежал не оглядываясь. Возможно, не так быстро, как он бы хотел, – он вообще хотел испариться, телепортироваться куда-то подальше, куда-то, где безопасно и не страшно, куда-то, где его бы не преследовала бы смерть, ходя за ним темным силуэтом за спиной – но бежал. Он не чувствовал времени, он чувствовал только сердце, застрявшее в горле и покалывающий все тело, от макушки до пят, жар. Ему было жарко – скорее всего от боли – и холодно – а это, возможно, от пережитого ужаса – одновременно. И Коля добежал. Куда точно добежал он не понял. Здание. Мнимая безопасность. Это все, что занимало его мысли в момент, когда он влетел в дом, встретивший его пустым дверным проемом и до боли знакомым, выворачивающим наизнанку скрипом половиц под ногами. В здании, пусть и незнакомом, темном и скрипучем, Коля чувствовал себя спокойнее, чем на открытой местности, пусть это и не было чем-то разумным. Он прошел в самую дальнюю комнату скорее по привычке – все же, самое “лучшее” во всех таких домах находилось именно в дальних комнатах – стараясь не скрипеть лишний раз половицами. Ноги стали тяжелее, а жар в них стал сильнее, пробирая вплоть до костей. Голова совершенно не хотела думать. Сейчас в его черепной коробке билось только одно – желание выжить. Что бы не произошло с тем мужчиной, всё это не есть норма. Здесь всё ненормально. Когда глаза привыкли к ещё большим, чем на улице, потемкам, Коля почувствовал, что падает. Он ухватился за колоду, но колени уже стали предателями в этом дне, они подогнулись, заставляя Колю повиснуть на руках, ухватившихся за колоду до побелевших костяшек. Он узнал это помещение. Он уже был сегодня в этом помещении. И трупа, в этот раз в этом помещении, не было. Значит, его кто-то убрал отсюда. Но кто и зачем, если это место идеально для сокрытия преступлений. Никто бы в здравом уме не полез бы в полуразложившийся дом без двери, издающий стремные скрипы. Лучше не брать во внимание, что сам Коля полез в этот дом по собственному, необъяснимому даже самому себе, желанию и ужасу неисполнения этого желания. Ну не мог же труп уйти сам! Ком в горле полез наружу так неожиданно, что Коля едва успел опустить голову. Его рвало, а в памяти фильмом ужасов плохого режиссера вспыхивали картинки воспоминаний. Желтая восковая кожа, тёмные круги под глазами, впалые скулы, шея, похожая на картинку в анатомическом атласе про мышцы и сухожилия, волосы, похожие больше на потасканный жизнью веник и глаза. Самое страшное – глаза! Пустые, абсолютно ничего не выражающие, будто бы ненастоящие, серо-зелёного цвета, постоянно за тобой наблюдающие, пусть это – Коля на это надеялся, даже молиться готов был – всего лишь обман зрения. Наконец его желудок перестал его терроризировать. Он утер рот ладонью. Во рту был отвратительный кислый привкус, от которого тянуло блевать только сильнее. Пить не стоит, пойдет по второму кругу, – и так желчь в организме истребил – а есть мало, пока поживет. "Ох и дорого же мне обойдётся лечить желудок после всего этого", – подумал он, стараясь успокоится. Коля приткнулся спиной к стене, пытаясь отдышаться, чувствуя как боль, до этого подавляемая страхом, гнавшим его как можно быстрее, проступает. Он не чувствовал времени, казалось прошло несколько часов, но тело, не затекшее, а лишь сильнее разболевшееся, подсказало, что прошло не так много времени, как подсказывают его внутренние часы. Может минута, а может не прошло даже её. Из прострации его вывел грохот и крик. Прямо над ним. Окно комнаты было выбито человеческим телом, ещё живым, мычащим что-то нечленораздельное, издающим стоны боли. Из звуков агонии он разобрал лишь одно слово, имя, и из-за этого стало ещё хуже. "Максим", звало? Коля даже не мог точно сказать кто на этот раз доводит его прединфарктного состояния. Мужчина или женщина? Он замер, пригвожденный страхом и лунным светом, показавшим, кто этот несчастный. Тот мужчина. Тот мужчина с поляны. "Но он же мертв!" – мысленно кричал Коля. –"С свернутой шеей не ходят!". Но убедить себя не получилось. Когда мужчина снова поднял голову, Коля не смог больше оставаться там. Он не мог смотреть, как из рта бедного человека — или его галлюцинации, не важно — течет кровь, а зелёные глаза смотрят с мольбой о помощи. Он врач! Должен был что-то... Но ему его жизнь важнее. Раскат боли до самых бедер при принятии полноценно вертикального положения убедил, что это не предсмертные галлюцинации, что Коля ещё живой и ему необходимо спасаться. А, собственно, от чего спасаться? Нет, не так. От чего спасаться теперь? Теперь-то он мёртв? Пересилив себя, Коля подошел к телу и придавил пальцами артерию на шее. Ещё теплая кожа под пальцами создавала ощущение чего-то неправильного. Ничего. Никакой пульсации. Значит он точно мертв и можно не переживать, что он, как только Коля развернется уйти, поднимется на ноги и пойдет за ним вслед. На второй рываок у Коли просто не хватит сил. Ноги горели. “Ну ничего”, — думал Коля, — “сейчас можно будет спокойно разобраться со всем этим”. Он развернулся и, насколько подволяло ему его тело, быстро поплелся на выход. Оставаться здесь, в доме, встретившем его двумя трупами — ладно-ладно, встретил одним, провожает другим, но не суть важно — захотелось бы только наглухо отшибленному. Коля себя к таким не причислял. Дойдя до дверного проёма, он уперся руками в колоды, выглянув наружу. Тишина и потемки. Потемки и тишина. Пережитый ужас отдавался режущей болью в легких, а ноги, ушибленные и пробежавшиеся на адреналине, болели так, что котел в аду, отдельно для Коли отведенный после смерти покажется слегка теплым джакузи. Следовало бы попросить помощи, но Коля слишком устал чтобы об этом думать и слишком уперт, чтобы до этого додуматься. Поэтому он просто пойдет обратно, в дом покойной прабабушки, а завтра снова попытает удачу поймать сеть. Когда он собирался ехать сюда, то не сильно обременял себя мыслями о выживании, ведь был уверен, что связь есть везде и, что приедет он сюда буквально на два дня. Хотя, смотря с того положения, в каком он оказался сейчас, ему бы не хватило того, что он взял и на два запланированных дня. Упс? Снова вспомнились укоряющие оханья мамы, настаивавшей, чтобы он взял аптечку и его собственное “мам, я же всего на дня два, зачем”. Действительно, зачем? Тошнотворные леса и не менее тошнотворная высокая трава казались знакомыми, он тут уже ходил, а значит не запутается. Не запутатся же, да? Шел он по правой стороне, обгиная овраг в потемках побаивался, как бы не наступить ногой и не провалиться на самое дно, в кусты, запомнившиеся ему. Именно в этих кустах должно находиться зеркало из заброшенного дома с трупо… …трупами. Должно, да не обязано. Если память, главная изменщица в Колиной жизни, не именяет, если зрение, главный лжец его жизни, не обманывает, то зеркало им выброшенное сейчас не на дне, а в комнате, в которой он остановился в доме прабабушки. Знакомый поворот, знакомые небольшие и “кусающиеся” кустики. Здесь он точно проходил! С трудом узнав, точнее вспомнив, где этот поворот и кустики были, Коля облегченно выдохнул. Новый знакомый, Матвей. От его забора до Колиного дома немного по прямой! Тут дилеммы не будет, сколько не вопи “Дурак, попроси помощи!”. Упертость и гордость, возможно местами безрассудство ему этого не позволят. Или глаза его привыкли к темноте, или на улице действительно стало светлее, или и то и другое, но пейзажи по сторонам стали ярче, а дорогу стало разобрать легче. Подняв голову на небо, он увидел, что луна белым росчерком выглянула из-за тучи, скрывшей её, как скрывались на балах застенчивые дамы за веерами. Коле это только на руку, поэтому он, не сильно зацикливаясь на этом, побрел дальше. Он продолжил движение, не желая оставаться на одном месте. Как бы ноги не болели, голова была занята лишь страхом, гонящим идти вперед, хотя следовало бы остановиться хоть на минуту и подумать наконец головой, а не задницей, как он обычно это делал. Практически незаметная тропка, трава, кусты. Слегка покосившийся забор… Забор! Он наконец-то вышел на улицу! Сердце сдавило от облегчения, но продлилось оно не настолько долго, как бы хотелось Коле. Шорох. Шорох в ближайших кустах заставил волосы на затылке встать дыбом. “Нет”, — приказ отданный сам себе тем не менее не спас от ужаса, подступившего комом к горлу. Шорохи приближались. Это уже третий — или четвертый? — раз за этот день, когда он стоит перед кустами и чем-то в них. “Лишь бы это снова была лягушка”, мысленно взмолился Коля, в этот момент на все сто веря в Бога. Из кустов показалась… Собачья морда. Всего лишь собачья морда. Приглядевшись, Коля понял, что это один из бобков Матвея. Который мелкий, кличка вылетела из головы. Осуждающий взгляд собачих глаз так и говорил “чего тут шныряешь по кустам?”. — Чего так смотришь? — спросил он у пса. — Заблудился я. Пес, будто отвечая Коле, устало тявкнул. “Да, тупая псина, опять, вот такой вот имбецил, что вообще блять так долго шароебился по вашим кочкам-кочкам маленьким лесочкам, что в темноте заблудился”, — ругался про себя Коля, но в конце одернул себя. — “Дожил блин, к собаке обращаюсь”. Пес в это время развернулся и пошел куда-то в глубь кустов. “Ну и черт с тобой, бобик”, — кинул ему вслед мысль Коля, стараясь разглядеть в резго потемневшем окружении куда наступать, желательно не подвернув ногу. Коля пытался приглядеться. Вокруг что-то шуршало. И в кустах спереди, и в траве сзади. Ну бегает собачонка и бегает, что с того-то? Мокрый псовый нос ткнулся в руку. Коля отшатнулся как ошпаренный. Он этого не ожидал, его можно понять! Рядом с ним стояли оба пса, и большой, и маленький. Они выжидающе буравили Колю глазами, будто зазывая за собой. Ии Коля уже просто сходит с ума. Не могут собаки понимать и тем более транслировать человеческую речь, то нонсенс! Но тем не менее они его звали и ждали, когда же он всё же пойдет за ними. Большой пёс — Колина память всё таки поддалась и подсказала, что большого бобика зовут Дугар, а маленького Ланзыы — сидел, спокойно, а маленький носился вокруг него, поскуливая. Стоп. Если собаки тут, то что или кто шуршит высокой травой за его спиной? Страх, парализующий страх, за этот день стал настолько знакомым, что почти и незаметным. Человеческий организм привыкает ко всему, видимо Колин всего за этот день — и то не полный — умудрился адаптироваться. Или присутствие собак добавляет какого-никакого чувства безопасности. Коля обернулся. Шорохи продолжались. Казалось, что-то или кто-то в зарослях высокой травы идет не через траву, а через лозы, опутывающие его с ног до головы, ведь так медленно здоровый человек идти не станет. Или это новый знакомый Матвей слетел с катушек — или тот мужик с жестами, или Судур-травник-травница-уже-Коля-не-вспомнит-как-к-этому-человеку-обращался-Матвей — и крадется по траве. Теории оказались неправильными. Хромая на обе ноги и тяжело дыша из высокой травы вышел мужчина. Тот, у кого Коля точно проверил пульс! Коле показалось, что время остановилось, что он застрял в одном моменте, что всё вокруг лишь ночной кошмар, ведь не может же труп — точно труп, он, блять, проверял! — восстать и пойти за ним! Коле хотелось сорваться с места настолько, насколько хотелось остаться и проверить реально ли это. Тихий голос здравого смысла заглушенный ещё идеей поехать сюда, панически зашептал Коле “уходи!”. Раз за разом повторялось это слово в Колиных мыслях и он окончательно перестал понимать, что происходит. Голос с каждым разом становился громче. Громче. Громче! И Коля понял, что ошибся. Это не его внутренний голос, голос здравого смысла или как там он ещё окрещивал его. Этот голос чужой, грубый и хрипящий. Не такой, какой почудился ему от зеркала! Более живой. Он хотел податься назад, развернуться и убежать не оглядываясь и плевать, что потом он может не найти дороги обратно и проплутать по лесу до самой зари! Но не успел. Всё вокруг поплыло, а голос в голове — или кто-то действительно пытается до него докричаться — звучал настолько громко, что Коле казалось, что ещё чуть-чуть и голова взорвется. Сквозь расплывающиеся образы и силуэты он заметил как что-то маленькое и темное скользнуло вперед, закрывая его собой. Сразу стало понятно, что это Ланзыы. Выглядело со стороны это наверняка смехотворно, но Коле было плевать. Пёс начал лаять, рычать и скулить. Коле показалось, что он слышит не собачий вой, а смутно похожие на человеческие, фразы “не тронь”, “его нет” и тебе не рады”. В руку снова ткнулся собачий нос. На этот раз это не испугало, наоборот, прибавило уверенности, что всё это сейчас закончится. Что всего этого не существует. Голос, ломавший череп своей громкостью, стал тише и больше не просил убраться. Он просил пойти за ним. Но куда, если он бестелесен? В руку снова ткнулся мокрый собачий нос. “И что только пристал?”, — подумал Коля, следом догадываясь в чем дело. Пойти за собакой? Бобиком Дугара назвать Колин язык уже не поворачивался. Зрение начало возвращаться. В руку снова ткнулся мокрый собачий нос. “Какой упертый”, — отметил Коля. Ланзыы тем временем всё по собачьи, и не очень, гадил живого мертвеца. В руку снова ткнулся мокрый собачий нос, но лишь на долю секунды. Видимо собаке надоело. Он шмыгнул вперед, к Ланзыы. А дальше произошло то, чему Коля не сможет найти объяснения никогда. Соб… Дугар. Дугар под явно неправильным углом согнулся в спине, издавая скулёж сравнимый с плачем. Его начало выгибать и ломать с явным хрустом костей. Он увеличивался в размерах, шерсть сходила клоками. Показывалась смугловатая, слегка покрасневшая, воспаленная кожа. Перед глазами снова всё поплыло. Последним, что запомнил с того дня Коля — глухая, как от удара, боль в плече и собачий вой, оборвавшийся человеческим криком агонии.