Часть 2

После прекрасных видов мы наконец пришли к нашему новому дому. Он был двухэтажным — красивым и практичным. Я сразу поняла: нам с семьёй здесь точно хватит места с лихвой. Мы вошли внутрь, и меня сразу окружили образы — кухня, гостиная и коридор. На первом этаже действительно располагались кухня, гостиная, коридор, а также туалет и ванная. Всё выглядело намного лучше, чем в моей прошлой жизни. Пока что мне здесь всё нравилось. Похоже, родители Сакуры не были бедными — в доме было много бытовых вещей. Потом они понесли меня наверх, на второй этаж, что-то по дороге говоря. Я пыталась понять, но ничего не выходило. Очень хотелось понимать их язык. Наверху я увидела три двери. Нас занесли в первую — это оказалась спальня родителей. На стенах висели картины и прочие украшения. Они что-то показывали мне руками, смеялись, а мама даже иногда легонько била отца. Я не знала, за что, но очень хотелось понять. От этой тёплой атмосферы мне стало легче, и я улыбнулась, как могла. Они умилённо смотрели на меня, и у Мебуки даже выступила слеза. Потом мы зашли во вторую комнату — судя по всему, это была моя. Всё было в розовых тонах: маленькая кровать, шкаф с зеркалом, тумбочка, стол и стул. Они, похоже, всё уже приготовили для меня. От этих мыслей внутри стало особенно тепло — я впервые ощутила, как приятно иметь таких родителей. Мама села на кровать и дала мне грудь. Мне всё ещё было непривычно, но я поняла, что нужно привыкать — ко всему новому.

***

Первый месяц прошёл… честно говоря, довольно неплохо. Но скука — вот она была моим настоящим врагом. Мне было до ужаса скучно. Целыми днями я лежала дома, не в силах развлекать себя ничем, кроме собственных мыслей. Я разговаривала сама с собой, материла потолок за то, что он молчит, и пыталась не сойти с ума от однообразия. Всё это время я старалась не плакать, не капризничать, хотя иногда накатывало так сильно, что слёзы жгли глаза. Мне было одиноко. Я была взрослая внутри, но заперта в теле младенца — беспомощного, зависимого от чужой заботы. Я не могла ни ходить, ни говорить, а всё, что оставалось — наблюдать, слушать и терпеливо ждать. Но, несмотря на это, я старалась замечать хорошее. За этот месяц я начала понимать несколько простых слов: «спасибо», «пожалуйста», «здравствуйте»… Да, это было совсем немного, но всё же прогресс. Пусть крошечный, но он был. И от этого становилось чуть теплее внутри. На улицу мы выходили всего дважды. И каждый раз это было событие. Воздух, шум, чужие лица — всё воспринималось острее, ярче. Все знакомые, что встречались нам, были добры, говорили со мной, что-то ласково, тепло. Мама — она гордилась мною. Я видела это в её взгляде, в лёгкой улыбке, когда кто-то хвалил меня. И я тоже была рада. Хоть немного, но я радовала этих людей. А это значило, что всё не зря. Сложно привыкать к телу ребёнка. Сложно сдерживать себя, когда хочешь закричать от бессилия. Но я старалась. Я знала, что должна быть терпеливой, ведь это всего лишь начало. Мне ещё предстоит многое понять, многое пережить. Но сейчас я просто живу. Привыкаю. Прислушиваюсь. И учусь улыбаться заново — как ребёнок, которым я теперь стала.

***

Полгода. Ровно шесть месяцев в новом теле, в новом мире. И всё ещё в теле ребёнка. Внешне мало что изменилось — я всё ещё не могла говорить, уверенно стоять на ногах или выразить словами мысли, которые бурлили внутри. Но то, что происходило со мной за это время, невозможно назвать «ничего не изменилось». За эти месяцы я впервые в жизни столкнулась с настоящей, глубокой, безусловной родительской любовью. Это было нечто новое. Неведомое. И потому пугавшее и одновременно наполняющее. Меня окружала забота. Мама… Она всегда была рядом. Всегда. Когда я просыпалась от беспокойного сна — она тут как тут, гладила по голове, напевала что-то тихое, успокаивающее. Когда я лепетала в пустоту — она отвечала с теплом и нежностью, будто действительно понимала меня. Она не злилась, не раздражалась, даже когда я беспричинно плакала или разбрасывала игрушки. Её глаза оставались мягкими, голос — спокойным. Иногда она называла меня своим чудом. Её голос дрожал, как будто она до сих пор не верила, что я у неё есть. А отец… Он был противоположностью матери. Лёгкий, весёлый, шумный. Он постоянно шутил, делал странные рожицы, подкидывал меня вверх, кружил, смеялся от души, а потом хватал в охапку и носился по дому, будто я была самым дорогим сокровищем. Он звал меня «умницей», «малышкой с характером», и однажды, когда я особенно настойчиво пыталась повторить за ним движения, он с важным видом сказал: «Вот это моя дочка! Настоящая!» Они оба смотрели на меня с такой гордостью, как будто я была центром их мира. И впервые в жизни я почувствовала, что значу для кого-то просто потому, что существую. Я начинала понимать их слова. Ещё не всё, но многое. Простые фразы, интонации, настроение — я всё это улавливала. Они часто говорили, какая я умная, какая внимательная. Говорили другим, соседям, знакомым. Мы нечасто выходили на улицу, но за эти полгода я видела несколько семей, и каждая встреча сопровождалась расспросами и восхищёнными взглядами. Кто-то гладил меня по голове, кто-то тискал за щёки. А мама стояла рядом, гордая и счастливая, будто весь мир наконец понял, какая у неё чудесная дочь. Иногда я пыталась ответить. Хотела — правда хотела — сказать хоть слово. Я напрягалась, тянула губы, издавала звуки, но всё, на что была способна — это «гу», «га» и бессвязные лепетания. Зато моё лицо… оно всегда выдавало меня. Я училась управлять мимикой лучше, чем словами. И по реакции родителей я видела, что они это чувствуют. Особенно мать — она всегда смеялась и говорила: «Ты посмотри на неё, она всё понимает!» Однажды я увидела своё отражение в зеркале. Неожиданно. Я просто ползала по комнате, как вдруг взгляд наткнулся на знакомые черты — розовые волосы, зелёные глаза, нежное личико. Это была я. Или… теперь уже не совсем я, но мне понравилось. Отражение не вызывало отторжения. Я спокойно смотрела на него и ощущала, что, несмотря на всё, мне здесь комфортно. Я не чувствовала себя чужой. Раньше я не знала, как это — быть любимой. По-настоящему. Не за успехи, не за удобство, не за соответствие чьим-то ожиданиям. А просто так. Эти полгода были как откровение. Да, я была заперта в теле ребёнка. Да, я не могла делать многое. Но впервые в жизни я чувствовала себя нужной. И эта любовь… она грела сильнее любого огня.

***

Прошел ровно год с того момента, как я появилась в этом мире. Двенадцать месяцев в теле ребёнка. Двенадцать месяцев в роли дочери. Маленькая дата для всех вокруг, но огромная — для меня. За это время я выросла — не только физически, но и внутренне. Я многое поняла. И научилась чувствовать то, чего раньше, кажется, никогда не знала. Я уже довольно уверенно стояла на ногах — пусть немного пошатываясь, будто пьяная, но шла. Первые шаги случились неожиданно даже для меня. Я держалась за край дивана, когда увидела отца, который протянул ко мне руки и сказал с обычной своей теплой уверенностью: — Иди ко мне, малышка. Не знаю почему, но что-то во мне дрогнуло. Я будто почувствовала, что могу. Что мне нужно. И я пошла. Первый шаг, второй… третий — и я чуть не упала, но он подхватил меня на руки, закружил, засмеялся, а потом поцеловал в лоб, как будто я только что покорила Эверест. Мама стояла в дверях, прижимая руки к груди, с такой гордостью и нежностью, что мне захотелось заплакать. Но я просто улыбнулась. Мои первые слова были не слишком чёткими, но очень желанными. — Ма-ма… — Па-па… Звучало почти как молитва. Они оба были потрясены. Мама даже села рядом на пол, прижала меня к себе и тихо повторила: — Моя девочка… моя умница. Я уже понимала почти всё, что они говорили. Ну, ладно, почти. Иногда разговоры касались работы отца — он был ниндзя, как оказалось. И хотя мама пыталась говорить об этом вскользь, я ловила обрывки. Слова вроде «задание», «опасность», «деревня» — и каждый раз её голос становился чуть строже, чуть тревожнее. Мама всё ещё не работала. Она полностью посвятила себя мне. И делала это с таким теплом, что я всё чаще ловила себя на мысли — как же я раньше жила без этого? Без её объятий, без её прикосновений, без её любви. Иногда я прятала лицо в её груди, будто хотела раствориться в ней, стать частью этого мира, в котором меня любят. Соседи часто заходили к нам. Кто с гостинцем, кто просто поговорить. Меня все знали. Все тискали, гладили по голове, называли умницей и крошкой. Я старалась быть удобной — улыбалась, смеялась, не капризничала. Мне хотелось, чтобы меня любили. Чтобы гордились. Я будто всё ещё доказывала своё право быть тут, рядом с ними. И это порой утомляло. Иногда, когда оставалась одна в комнате, я просто лежала и смотрела в потолок. Там не было ничего интересного, но я думала. Думала обо всём. О том, что я здесь, но не совсем. Что мне хорошо, но порой странно грустно. Хотелось бы просто… быть собой. Настоящей. Но даже в этом теле, даже в год, я всё равно играла какую-то роль. Весёлую, живую, удобную. Однажды я увидела, как на улице сражаются двое мужчин в форме. Не просто тренировочная схватка — это было серьёзно. Пыль летела, удары были быстрые, почти нечеловеческие. Я смотрела, прижавшись к маме, и не удержалась от внутреннего вздоха: «О боже. Конечно. Как же без этого...» Мир шиноби — не игрушка. Я это знала даже лучше, чем они думали. И где-то внутри всё ещё жила та, кто помнила другое прошлое. Помнила, каково это — быть взрослой, сильной… и одинокой. Здесь всё было иначе. Но внутри меня… всё так же боролись два мира. Иногда, чтобы не чувствовать этой пустоты, я просто обнимала маму за шею, терлась щекой об её плечо и улыбалась. Она этого не видела, но я делала это специально. Хотела запомнить. Закрепить это тепло. Потому что в глубине души всё ещё жила тревога: вдруг это всё не навсегда? Но пока — я здесь. В этом теле. В этой семье. И, возможно, впервые за долгое время — я почти счастлива.

***

Мне два года. Я уже нормально хожу, говорю простыми предложениями и отлично понимаю, что происходит вокруг. Родители быстро поняли, что я не совсем обычный ребёнок. Я училась быстрее других, задавала много вопросов и с интересом разглядывала любые книги, которые мама или папа оставляли в доступе. Вскоре они начали обучать меня буквам и цифрам. Я не сопротивлялась — наоборот, делала всё, чтобы показать, что умею больше, чем от меня ожидают. — Сакура, ты запомнила, где находится Земля Огня? — спрашивала мама, показывая карту. — Вот здесь, рядом с Землёй Ветра, — спокойно отвечала я. — Умница, — папа кивнул. — Будет из тебя хороший стратег. Он любил шутить, но всё чаще в его глазах мелькала настоящая гордость. Иногда он приносил с собой раненых зверей или рассказывал, как работает команда шиноби. — Я хочу быть врачом, — говорила я однажды, когда он мрачно посмотрел на обожжённую повязку на руке. — Станешь, — спокойно ответил он. — Ты уже больше понимаешь, чем некоторые ученики академии. Мои медицинские знания пока были базовыми, но достаточно чёткими. Я объясняла всё книгами. О своей прошлой жизни я не говорила. Не было смысла. Когда мама устроилась работать в лавку, я уже спокойно оставалась дома. Иногда приходила соседка, иногда я сама читала. Один раз в месяц мы всё же выбирались на улицу — просто пройтись по рынку или по улицам деревни. Я не жаловалась. Я привыкла быть одна.

***

Во время одной из прогулок я заметила группу шиноби. Отличающаяся осанка, внимательные взгляды. Один из них особенно выделялся — его глаза были белыми, без зрачков. Бьякуган. Я не удержалась. Подошла ближе. Просто хотела разглядеть. — Сакура! — мама взяла меня за руку. — Не подходи близко. — У него красивые глаза, — я всё ещё смотрела на него, спокойно, но с интересом. — Очень необычные. Мужчина повернул голову. Его взгляд скользнул по мне, потом на маму. Он ничего не сказал. Только едва заметно кивнул, чуть растянув губы в лёгкой, формальной улыбке. Остальные шиноби переглянулись. — Сакура, — мама наклонилась. — Не разговаривай с шиноби без разрешения. Это невежливо. — Поняла, — кивнула я. — Просто интересно. Я таких глаз не видела. — Это клан Хьюга. Не все они приветливы, — добавила мама. — Лучше не выделяться. Я не стала спорить. Просто запомнила. Хьюга. Бьякуган. Серьёзные. Как в аниме.

***

В остальном всё было спокойно. Я много времени проводила с книгами. Учила географию, биологию, основы логики. Иногда писала простые слова под диктовку мамы. Папа хвалил меня каждый раз, когда я рассказывала, что выучила что-то новое. Я всё меньше пыталась быть удобной. Просто старалась быть полезной, но при этом оставалась собой. Спокойной. Сдержанной. Иногда весёлой. Иногда — немного грустной, но это никто не видел. Я приняла этот мир. Это теперь моя жизнь. И я не собираюсь её тратить впустую.

***

Сегодня на улице было шумно. Я шла с мамой за руку, как обычно, прислушиваясь к разговорам взрослых и ловя запахи с лавок. Мне нравилось гулять, особенно наблюдать за ниндзя. У них всегда было столько энергии… даже если лица у них были совсем не весёлые. Я чуть не споткнулась, когда увидела их. — Мама! — Я резко дёрнулась, остановилась и уставилась на них. Группа шиноби шла по улице — в одинаковой форме, уверенные, прямые. От них веяло силой. И холодом. Среди них был один, кто бросался в глаза сразу — юноша с чёрными, почти летающими волосами и... глазами. Необычными. Они были красными. С узором. Завораживающими. — Мам, у него глаза… как узоры! — прошептала я, залипнув на месте. Мама напряглась. — Сакура… пошли, не пялься. Это Учиха. Но я уже не слышала её. Парень с глазами повернулся ко мне, и мы встретились взглядами. Его глаза светились… силой. Но не злом. Просто… особенной тяжестью. Он медленно подошёл ближе, чуть наклонив голову. Остальные Учихи остановились позади, переглядываясь. — Ты… не боишься меня? — спросил он, прищурившись. Я нахмурилась. — А зачем мне вас бояться? Разве вас не надо любить? Он моргнул. Немного смутился. Его губы дёрнулись, будто он не знал, смеяться или уйти. — Любить, да? Это впервые… — Ага! — Я кивнула. — Вы такие красивые. А ваши глаза — необычные. Не страшные. Он снова замер, глядя на меня с лёгким удивлением. — Хм… ты странная девочка. Мама резко схватила меня за плечи: — Сакура! Всё, хватит, это неприлично. Простите её, она просто ещё маленькая и не знает, что говорит. — Да ничего… — отозвался он, улыбнувшись, уже немного теплее. — Иногда лучше слушать детей, чем взрослых. — Сакура, пошли, — Мама подхватила меня на руки. — Ты уже привлекла слишком много внимания. — Пока, дядя с узорами! — Я помахала рукой. Он кивнул. Остальные Учихи смотрели на него с разными взглядами — кто с интересом, кто с легким недоверием. А я просто чувствовала: этот парень был другим. И в этот момент, сидя у мамы на руках, я впервые подумала: а ведь глаза бывают такими разными. И даже самые сильные могут быть немного потерянными.

***

POV: Мебуки Харуно Я помню, как впервые взяла её на руки. Маленький, розовощёкий комочек с крошечными пальчиками и невероятно яркими зелёными глазами. Она родилась тихо. Не плакала, как другие дети. Просто смотрела. Как будто... уже знала всё, что происходит. Первые недели были тяжёлыми. Я боялась. Я никогда раньше не держала в руках что-то настолько хрупкое и важное. Казалось, что одно неловкое движение — и я разобью что-то бесценное. Но Сакура была удивительно спокойной. Она почти не капризничала, не просыпалась ночами. Она просто… была рядом. Смотрела. Слушала. И будто понимала больше, чем должна. Я думала — ну, может, просто спокойный ребёнок. Но с каждым днём становилось всё очевиднее — она другая. К четырём месяцам она уже реагировала на слова. К шести — отчётливо выделяла "мама", "папа", "спасибо". Говорить не могла, но глаза её всегда были слишком осмысленными для младенца. И когда я или Кизаши начинали с ней болтать, она смотрела так… будто пыталась ответить. Я смеялась и говорила: «Ты что, хочешь вступить в дискуссию, принцесса?» Кизаши всегда смеялся, когда она делала что-то неожиданно умное. — Умница, — говорил он. — Прямо как мама. Он с ней играл, учил ползать, потом — ходить. Он с ней говорил, как со взрослой, и она будто впитывала каждое слово. Словно учёная в теле ребёнка. Мы с мужем стали шептаться по вечерам. Он говорил: — Она не такая, как все, Мебуки. Слишком быстро учится. Слишком… осознанная. И я знала, он прав. Когда ей был год, она уже ходила и пыталась строить фразы. Пусть невнятно, но старалась. Иногда выходило не «мама», а «ма…жна?», и я поняла — она просит что-то разрешить. Можна. Не просто звук. Намерение. Мы стали давать ей книги. Сначала с картинками. Потом — с буквами. Она их… запоминала. На второй год она уже знала алфавит. Писала кривенько, но писала. Кизаши был в восторге. — Она гений, — сказал он однажды. — Я не шучу. Ты это видишь? Я видела. Я боялась. Я радовалась. Она была особенной. Но даже не это пугало — пугало то, что она иногда выглядела… грустной. Не как ребёнок, который упал и расплакался. Нет. Глубоко, как взрослая женщина. Но при этом — всегда улыбалась нам. Всегда говорила "спасибо", "люблю", "мама красивая", "папа сильный". Она будто старалась быть удобной, будто боялась нас разочаровать. И это сердце мне разрывало. Однажды я поймала её за книгой по медицине. Я даже не знаю, откуда она её взяла. — Зачем тебе это, милая? — спросила я, присев рядом. — Хочу быть врачом, — сказала она серьёзно. — Чтобы лечить. Помогать. — Ну конечно, — я поцеловала её в лоб. — Ты вылечишь целый мир, моя звезда. И она улыбнулась. Я знала: в её голове что-то есть, чего она не говорит. Но я решила не копаться. Она была ребёнком. Моим ребёнком. И пока она со мной — я её защищу от всего. А когда ей исполнилось два, мы однажды пошли в лавку. И тогда она увидела их. Учих. — Мам… у него глаза… с узором, — прошептала она, залипнув. Я вся напряглась. Учихи — это… опасно. Особенно если шаринган активен. Но прежде чем я успела её увести, она подбежала к юному шиноби с красными глазами и выдала: — А зачем мне вас бояться? Разве вас не надо любить? Я онемела. Учиха тоже. Он смотрел на неё, будто она выдала нечто невероятное. Я бросилась к ней: — Сакура! Хватит! Простите её… она… она маленькая… Но Учиха улыбнулся и сказал: — Иногда лучше слушать детей, чем взрослых. И ушёл. А я стояла. Держала её крепко-крепко. Сердце колотилось. Моя дочь... была светом. Но в этом мире, где тени повсюду, свет — слишком заметен.