Часть 3. Иван идет на дело

И кроме пламени не видеть ничего,

Ни звезд, ни пустот.

Так давай говорить.

Говорить, говорить, говорить — чтобы глушить крик

— Здравствуй. Избушку озарил слабый, едва мерцающий на полу и стенах свет. Иван резко обернулся, стискивая в кулаки похолодевшие пальцы — несмотря на закрытую дверь, Месяц стоял на пороге в человеческом обличии. Заметив испуг на ивановом лице, он склонил голову на бок, будто ученый скворец: — Я потревожил тебя?.. — Никогда. Так. Не делай, — проворчал Иван, тотчас подбежав к двери и проверив, что она надежно заперта, — то усыпил меня без ведома, то сквозь стены домой являешься… Прекрати свои колдовские штуки, я тебя уже за товарища считать начал, а ты!.. — Прости, — Месяц потупил взгляд, — не сказать, чтоб меня учили быть товарищем, да и забыл как-то, что у вас считается грубостью заходить в дом без приглашения. Хотел поскорее явиться и перейти к делу, а выходит, только напугал. Но я видел, что соседи к тебе весьма добры, отчего же ты так людей боишься? — Добры не добры, — продолжил ворчливо отвечать Иван, — а мне от чужих хорошего ждать нечего. Сам знаешь, с раскольниками братаюсь, так если б не ты сейчас без спросу зашел, а царский солдат, поп какой или просто кто с деревни больно любопытный… Не поздоровится мне тогда. Недавно вот, нынче ночью, как ты меня с неба без спросу скинул, так я до дома добрел и забыл дверь закрыть. Сонный был от колдовства. И что думаешь? Тетка эта, которая вдова, зашла, а я и не заметил. Едва не выдал свой страх, так меня холодом пробрало. — Значит, ты и меня страшишься? — Тебя — нет, ты на небе свое дело делаешь, зачем тебе на меня доносить, и зло причинять… Так мне кажется. Но пугать больше не вздумай, а то крепко обижусь. Месяц уверенно закивал, а после обвел взглядом избу. — Занятное жилище. Мне очень нравится, как люди украшают и обставляют места, где обитают. У нас можно любой предмет из воздуха сотворить, оттого на небесах всегда все разное, а вы старательно каждую табуретку мастерите, каждый наличник вырезаете. И хоть здесь пустовато, а все равно видно, что это твой дом, Иван. — И как же видно? — усмехнулся тот. — Он… — Месяц вдруг посмотрел ему прямо в глаза, серьезно и вдумчиво, — грустный. Брошенный. И пахнет полынью. Без лунного света за окном было совсем темно. В окошко доносились слабые порывы ветра, и ветер тот нес с собой запах полевой травы, перезрелых ягод и совсем немного хвои от далекого леса. Отсветы Месяца плясали по стенам, едва мазали по потолку и жемчужной россыпью поблескивали на половицах. Горел он сегодня совсем слабо, если знать, как сияли его одежды еще день назад. Не стоило теперь опасаться, что соседи заподозрят неладное — если и увидят, то примут за горение свечи. Они оба замолчали, позволив зазвучать ночным птицам в поле. Иван молчал, потому что не знал, что отвечать и зачем. Месяц молчал, потому что внимательно рассматривал странного человека, с которым судьба свела его. Он любил людей, веками верой и правдой служил им, и с интересом наблюдал за их обыденной жизнью. Иван же был…смешным. Он казался потерянным среди тех, с кем бок о бок встречал каждое новое утро. — Тебе повезло, — вздохнул вдруг Месяц, — что рядом живет столько…похожих на тебя. Вы сходно размышляете, сходно чувствуете, если тебе весело, то остальные будут смеяться, если тебе печально, то и остальные смогут понять твою печаль. На небе не так. Есть только я и Солнце. И теперь… — Когда с ним беда, тебе не с кем говорить, — вдруг докончил за него Иван, — мне тоже не с кем. На это Месяц вскинул бровь — он словно не мог всерьез согласиться, что, живя в деревне, полной людей, Иван не с кем не вел длительных разговоров. Вряд ли бы смог он сразу поверить и в то, что друзей у Ивана тоже не имелось. Свысока человечество казалось вечно гудящим роем, бьющимся о скалы препятствий океаном, бурно несущимся градом камней, что мог снести любую преграду на пути. И отдельных одиночек — хворых забитых пчел, высохших на скалах капель, позабытых на тропе камушков сверху не видать. Да и есть ли они — велика ли разница? — Я покажу тебе чертеж, — сказал Иван, склонившись над заветной половицей. Месяц опустился рядом. От его пальцев, осторожно перебиравших листы со схемами, исходило достаточно света, чтобы рассмотреть ивановы зарисовки. Он хмурился, супил белесые брови и долго не произносил ни слова. Иван сидел, обхватив колени руками, тщетно пряча волнение — его выдавало нервенное покачивание головы и постоянное шмыганье носом. Ему было неловко впервые показывать кому-то чертежи, а о важности их дела он старался лишний раз не вспоминать. Наконец, Месяц разложил листы перед собой, и как-то совсем по-ребячески лег животом на пол. Оставалось разве что болтать ногами в воздухе, чтобы вместо тысячелетнего светила перед Иваном оказался улыбающийся юнец. — Мне нравится общая идея, — заговорил он, — только не понял, какие зеркала ты предлагаешь вставить в механизм. — Я подумал, что есть возможность добыть подобие того зеркала, которым вы отражали свет, — тотчас принялся объяснять Иван, водя пальцем по рисунку, — но нам нужно несколько штук, чтобы свет перенаправлялся по очереди с разных углов…вот так. Тогда вам больше не придется стоять на одном месте, Солнцу будет достаточно держать при себе одно зеркало. И порой поправлять остальные. А так, смотри, двигаем рычаги, и все зеркала по очереди меняют направление лучей…даже на другую сторону Земли получится проводить свет с одного места. — Мне действительно больше не пришлось бы стоять на одном месте… Казалось, одна только мысль об этом виделась Месяцу невообразимой. Он на мгновение предался искушению, позволил мечте обуять себя, и тонкие губы растянулись в улыбке… Он помотал головой. — У нас нет таких зеркал. — Это странно. Такой важный инструмент, без которого вся работа Солнца останавливается, и у него нет замены? Ты сам говорил, что у вас можно любой предмет сотворить из ничего, почему не сотворить еще одно зеркало? Ты же помнишь, какое оно? — Как не помнить, — хмыкнул Месяц, — а только ничего не выйдет. У нас и правда все есть. Даже небесная кузница для всяческих работ обустроена, но выковать, выплавить в нем то самое зеркало не получится. Я помню, какая сила в нем ощущалась, и такой силы мне никогда не повторить. Той силой зеркало было напитано тем, кто и его создал, и меня с Солнцем на свет породил. — Так… — Иван немного запнулся, чуя, что они заговорили о вещах для человека тайных, — если у…него спросить? Тишина осела пылью в избе. Месяц долго молчал, опустившись бледной щекой на пол, его волосы рассыпались по плечам, а пальцы отбивали непонятную мелодию по половице. От нечего делать и дабы успокоить себя, Иван принялся сгибать пальцы в суставах, щелкая ими. За этим безмолвно наблюдал Месяц, вдруг тоже попытавшись хрустнуть пальцами, и тихо рассмеялся: — Ваши тела очень непривычные. И нет, я не могу у него ничего спросить, хотя у меня припасены сотни и тысячи вопросов для него. Он отвернулся спиной к Ивану и проговорил: — Его никто не видел уже очень давно. Бродячие звезды говорят, что его больше нет. Ничего в ответ на это не сумел придумать Иван. Он пожал плечами: — Значит, будем другой путь искать. Может, поищем осколки зеркала на этом вашем краю Земли? Мне и осколки сгодятся, попробуем их в механизм приспособить, или все же сумеем по образу и подобию новые зеркала выплавить. Где осколки достать, а? — Говорил же — их Ящер с собой утащил, — Месяц повернулся лицом, — как мы их с тобой отыщем? В недра Земли полезем? — А мы и полезем, — оживился Иван, — ты меня приведешь ко входу, я же постараюсь выведать, как к Ящеру пробраться — И откуда ты выведаешь? — без всякой надежды спрашивал Месяц, — прекрати дурака валять, идти к нему прямо в логово будет верной смертью. Сам без толку пропадешь, и я мастера лишусь, кто тогда Солнце спасет? — Мы спасем, — уверенно говорил Иван, совершенно не желая замечать недовольства своего товарища, — днем будет праздник, весь народ в город уйдет, а я к раскольникам наведаюсь и расспрошу у них про Ящера. Они про всяких гадов и чудищ многое знают, вдруг и укажут путь. Добуду у Ящера осколки, а там наша работа сама собой пойдет. — Не мели чушь, — поморщился Месяц, — давай я лучше тебя спать оставлю, а утром на свежую голову… — Утром я тоже самое думать буду. Я от мыслей своих отказываться не умею. Знаю, что ты со мной к Ящеру пойти не можешь, да и нужно кому-то за Солнцем приглядывать. Как считаешь, — вдруг осекся он, — дождется оно моего возвращения? Месяц ответил серьезно: — Не знаю. Потому и говорю, что зря ты к Ящеру собрался. — Без зеркала нам его не выручить. Постарайся сделать так, чтобы оно до поры до времени совсем не обессилело. Что же это за машина такая, скажи? — Само Солнце эту машину в небесной кузнице выковало. Когда исчезло зеркало, вся сила солнечная, весь свет его разрывать изнутри начали, потому как внутри Солнца беспрестанный огонь горит. Тогда решило оно создать механизм, который силу эту будет к Земле направлять, но механизм собран был скоро, без подготовки, в ужасной спешке… И работает он неладно, с перебоями. И силу Солнца не постепенно забирает, а выпивает из него, словно хищник кровь из тела жертвы хлебает. Пока я пытался осколки зеркала отыскать, пока до Ящерового логова спускался, все Солнце само придумало и решило. Когда я вернулся — оно уже приковано было… Само себя, выходит, приковало и на страдания обрекло. Я не успел…не смог… Лежа на пыльном полу, опираясь на тонкую руку Месяц смотрел глазами-звездами сквозь Ивана. В голосе его звенела непрощенная им самим вина, и болезненная тоска от того, что не смог помочь своему товарищу. Ему пришлось спуститься на землю и просить помощи у смертных — тех, кому он поставлен был служить. Взгляд его полнился стыдом и неприкрытым страхом. — Надо к Ящеру идти, — без толики сомнения сказал Иван, — я пойду и вернусь. А ты пригляди за Солнцем, чтобы оно не погасло. Он сложил чертежи и осторожно спрятал под половицу. После этого он с глухим ударом упал на пол — тоже лег в пыль и труху, опавшую с сушеных цветов под потолком. Месяц глядел прямо на него, и теперь можно было заметить, что его лицо сделалось живее — брови не были столь идеально ровными, на белых щеках проступил румянец, даже на подбородке чуть темнели веснушки. Он будто продолжал срисовывать с ивановских черт все то, что превращало кукольное личико в человечье. — Я доверюсь тебе, Иван. Но сделаю все, чтобы ты не пропал в этом пути и вернулся поскорее. Я придумаю, как тебя защитить в логове Ящера. Не бойся, не стану усыплять колдовством, засыпай сам. Двери будут заперты. Я…вернусь на небосвод. Спи. Иван уже прикрыл веки, но ощутил, как слабо мерцающая белая тень подле него исчезла.

***

Долгие месяцы после того, как отец с матерью заблудились в лесном огне, он не хотел ложиться спать. Стоило ненадолго прикрыть глаза, как в ушах начинали трещать от пожара ветки сосен, жалостно вопить птицы и реветь обгоревшие волки. Лицо матери снова и снова тряслось и плавилось, слезы текли и шипели от касания к огненным языкам. Снова и снова виделся ему потухший силуэт отца — черный, словно уже превратившийся в уголь. Иван давился смрадным дымом, подскакивал там, где его забрал сон — на скомканной постели, на пыльном полу, на стареньком сундуке у окна. Он дрожал, хватал себя руками и зажимал рукавом рот, чтобы не заорать. Чтобы никто не пришел и не напомнил ему, что выпихнувшие его из пламени отец и мать — не кошмар. Он не хотел помнить, что пожар был на самом деле. Просто он слишком долго спал. Запах горящего мяса, несущиеся по сухой хвое огненные дорожки, сомкнувшийся над головой куполом черный дым — все это должно было только сниться. И странный старик с короткой кудлатой бородой в медвежьей шапке. Тот, который схватил Ивана за руку и поволок прочь от кричащей матери, прочь от встающего стеной пламени прямо к болоту. Старик в страшном сне окунул Ивана в мутную воду, занырнул сам и продержал его в тине, пока пожар не затух на влажных кочках. Потом вытащил за шиворот, довел до окраины остывающего леса и толкнул в сторону деревни. Иван стоял, дергался и тер грязными пальцами соленые капли на щеках. Старик убежал куда-то в заросли. Ему снилось все, что было после — застенавшие над обугленными костями соседские бабки, звон колокола и тихие поминки. Снился ему пустой и теперь вечно молчащий дом. Иван ложился снова и снова в неубранную постель, поднимался по утрам, дремал днем и подскакивал ночами от кошмаров — и никогда не просыпался. А старика он встретил снова. Во время бестолковых блужданий вдали от деревни, Иван повстречал не только своего спасителя — но и всех остальных раскольников, к когорте которых тот принадлежал.

***

— Скоро конец света. Раскольница, женщина средних лет, очень худая и высохшая под гнетом бесконечных несчастий, объявила это торжественным и печальным голосом. Иван не запоминал их по именам — он знал раскольников глазами. Эта истощенная женщина была главной в поселении. Ее мужа насмерть забили плетьми по приказу хозяина, потому она бежала сюда, к Двине, многие версты с двумя маленькими детьми. Дочь осталась здесь и теперь поглядывала на Ивана с тихим, но приметным вниманием. Всякий раз, когда он навещал поселение, девушка возникала поблизости серой тенью и смотрела на него. Но не приближалась — и оттого Иван не пугался ее, а как-то на большой раскольничий праздник подарил ей распустившуюся зеленью ветку. Мало чего имея за душой, он изредка приносил им гостинцы — мелкие монеты, красивые камешки на бечевке для детворы, вырезанные из дерева фигурки, и всего пару раз — леденцы. Жили эти люди скромно, но сытнее Ивана. Прятались от всего мира. В поселение их приводили только горести в мирской обыденной жизни — потому Иван, принеся клятву о сохранении тайны, принялся навещать их. Ему показалось удачей найти тех, кто собрался вместе из-за страха, потерь и печалей. Среди них он ощущал себя не таким лишним, как среди деревенских соседей. Одни здесь искали правды о Боге — чего Ивану никогда не было интересно, но из любопытства он читал их Библию. Все раскольничьи книги прочел, но так и не понял, отчего за букву в имени Иисуса да других малостей раскольников всячески изничтожали. Другие прятались от хозяев, сделавшись беглыми — и этих людей Иван уважал, потому как представить жизнь в подчинении барину не мог. Он был сыном Беломорья. Крепостничество никогда не касалось его своей железной рукой. Раскольники противились крепостничеству и говорили, что когда царь повелел отдать свободных крестьян в руки хозяев — то стал царем от диавола, ведь не может человек быть ничьим рабом, кроме как божьим. Были и те, кто искал успокоения. Они пытались забыться в молитвах, подготовить душу к жизни на том свете, искали истинную веру средь лжи, что, по их словам, принесли в последние годы иностранцы на русскую землю… Многое говорили раскольники, и всякий пытался найти свое счастье. Второй сын главной раскольницы ушел в скопцы, когда понял, что эта вера не удовлетворяет его жажде быть чистым. Иван на такие решения только пожимал плечами. Он не думал о чистоте души с того времени, когда ее занесло пеплом. С того времени он больше не ходил в церковь, не освещал себя знамением и не молился. Потому что знал — даже если все кругом действительно страшный сон, молитва не поможет ни матери, ни отцу вернуться из горящего леса. — Отчего же конец? — спросил он. — Отступился народ от истины, — взмахнула она руками, — не может Господь на грехи наши смотреть, потому и гасит солнце, лишь бы пороков человеческих не видеть. Будет второе пришествие, верно говорю тебе, и в книгах написано было, что знамения явятся, да такие знамения, что никто не сумеет сказать, будто не конец света… разве только дурак или последний грешник, что боится пред богом предстать… А мы не боимся. Несколько бородатых мужиков привычно закивали на ее слова. Иван сидел на скамейке возле низенькой избушки одной большой семьи, покуда раскольничья настоятельница прохаживалась возле него и продолжала говорить: — И змея направил диавол, и велел человека во грех ввести, лишить его божьего света… Отобрал змей у человека все доброе, с тех пор за правду, за святость в себе боремся. А те, кто не хочет бороться, тот никогда больше света не увидит, тот во тьме навек и останется. Иван прислушался. И попытался забросить первую удочку в благодатную реку: — Коли свет змеем отобран был, то куда же его змей мог унести? — Известно, куда! — хмыкнула настоятельница, — куда, по-твоему, от Адама с женой его Евой змей божье благословение унес? В ад, к диаволу, чтобы смог тот, поганый, хоть раз божьей святости коснуться. В новом завете ясно говорится, что нет ничего светлого в преисподней, оттого грешные души там мучаются и немыслимые страдания переживают. Темно там, стало быть, совершенно, и ни одна добрая душа тьму не разгонит, потому как нет туда хода доброй душе. Только Исус, — тут она нарочито сказала так, чтобы стало слышно единственную «и», — спуститься сумел, а больше и не требуется. — Неужели никто из благочестивых не хотел из ада грешников выручить? — трудно Ивану было подстроиться под торжественный говор настоятельницы, — и свет божий, Адамом и Евой утерянный, возвратить? — То по воле Господа было. — отрезала она. После подумала и добавила: — А коли Господу было б угодно послать кого из своих послушников в ад, за утерянным благословением, то он сам о том послушнику и возвестил бы. Явился бы ангел или иное знамение…просто так никто в ад не сойдет. Читаем в книгах, что это за место такое, там тьма и беспрестанный холод, там сама земная твердь дрожит и рушится, огонь как вода течет и до самого диавола не дойти благочестивому…потому что для человека праведного сама сущность диавола противна. — Как же грешники тогда к нему попадают? — Как господь первого и любимого своего ангела сбросил. Так и грешники будут сброшены в пропасть после смерти. После этого Иван поднялся со скамейки, и, заложив руки за спину, медленно побрел вдоль поселенческой улочки. Настоятельница скоро догнала его: — Что за мысли в голове у тебя? — Да, — он пробовал подобрать слова, чтобы скрыть истинный вопрос за библейскими думами, — если солнце от грехов наших гаснет, не должно ли нам его починить перед концом света? Чтобы перед лицом Господа со спокойной душой стоять? Поправив всяческие ошибки? Может, это и есть знамение, что пора до самого диавола дойти да у змея божий свет забрать? Настоятельница вдруг обожгла его прямым напряженным взглядом. Они добрели до окраины поселения, остальные раскольники ходили поодаль, и некому было слышать их. Она нахмурилась и сквозь зубы процедила: — Ты что такое удумал? Совсем ополоумел со страху? Смотри, а то я уже одного в избе повелела под надзором держать, хотел самосожжение совершить. Нельзя, нельзя страху поддаваться. В том испытание. Вдруг, нахмурившись еще сильнее, прошептала совсем тихо: — Или у тебя видение какое было?.. Иван не придумал, что ответить, и лишь потупил глаза. Настоятельница проговорила: — Знала я бабку-начетчицу, которая хорошо священные писания толковала. Так она говорила, что где всего сильнее боль и пустота ощущаются, словно мороз по коже, где темнее всего, там сам змей и прячется. Где страх велик, там диавол. Где отчаяние живет, там самый главный грех кроется. Отыщешь, где у тебя в сердце боль поселилась, где пустота дырой зияет, где отчаяние прячешь — спасешь душу. Ты ведь к этому клонил? Иван молчал — но истинный ответ из тонких нитей сплелся в его голове. Шумно вздохнув, он пробормотал так, как обычно всегда говорил перед уходом от раскольников: — Позже приду. И поспешил обратно в деревню. Дочь настоятельницы проводила его долгим, мокрым от неприметных слез взглядом. Она ветвью замерла в зарослях дикой малины и застала их недолгий разговор. — Не к тому он клонил, — шепнула она самой себе, — сохрани его, Господи.

***

Месяц больше не выглядел веселым. На его настоящем плоском лице замерло подавленное выражение. Видимо, он долго держался, но после решения Ивана отправиться к Ящеру совсем упал духом. Теперь они шли вдоль края небосвода в поисках той земной трещины, куда с осколками зеркала чудовище спряталось в последний раз. — Что же подсказали твои блаженные? — Я пока не уверен точно, но, кажется, смекаю, по каким приметам искать логово Ящера. Просто подумал — а отчего он вздумал украсть Солнце?.. Теперь я догадываюсь, как именно его нужно искать. — Рассуждаешь загадками, — хмыкнул Месяц, — но будь по-твоему. Нам сюда. Он схватил Ивана за руку и резко утянул за собой вниз — они камнем упали с края небосвода и на ветряном потоке опустились прямо у огромного разлома в земле. Иван заглянул в темноту. По слабым очертаниям можно было понять, как узкая пещера уходит немного вниз, а потом под углом вглубь. Крупные борозды выступали на изрезанном камне. Словно не Ящер, а хитроумная машина для дробления породы выгрызла этот тоннель. С собой у Ивана был походный мешок, на поясе привязан заточенный ножик, на руках крепкие рабочие рукавицы, даже истоптанные лапти он сменил на такие же потрепанные, но все же более надежные для дальнего пути сапоги. Месяц некоторое время молчал, потом, собравшись с мыслями, вздохнул: — Смотри. Вот светильник, он загорается, если повернуть маленький рычажок — здесь, сбоку. Я накрошил в него звездной пыли. Не знаю, насколько хватит ее света, поскольку неясно, как долго ты будешь искать Ящера…так что будь бережлив, хорошо? В какое мгновение ты бы ни выбрался сюда, или в любом другом месте земли наружу, только помаши рукой — и я тотчас заберу тебя. И, наконец, вот это. Тонкие подрагивающие пальцы протянули Ивану бутылек. — Снова колдуешь? — усмехнулся тот, пытаясь подбодрить товарища. — Пей. Я сегодня побывал у Северного Сияния, взял у него немного морозного огня, которым оно расцвечивает небо. Выпьешь, и холод земных недр тебе ничего не сделает. Понятливо кивнув, Иван опрокинул в себя переливающийся напиток из бутылька — и без слов скорчил лицо. Ядреный лед охватил его горло изнутри, пробрался в желудок и охладил дыхание настолько, что малейший вдох сделался болезненным. Долгие мгновения длилось обморожение, растекавшееся по венам в каждую часть тела. С трудом моргнув раз, другой, Иван смог продохнуть и справиться с холодом. — Как теперь? — встревоженно спросил Месяц, — мне велели не мешать тебе привыкать к действию морозного огня… — Полный порядок, — ответил Иван, — сейчас уже…как всегда. Ни горячо, ни холодно. — Так и должно быть, — со слабым довольством в голосе сказал Месяц. Было с собой у Ивана еще одно средство для дальнего пути. Когда Месяц забрал его на небосвод, чтобы тщательно все подготовить, он сквозь завесу решил снова взглянуть на Солнце. Оно должно было дождаться возвращения зеркала — но руки больше не держались за подлокотники кресла, а бессильно висели. Взглянуть в лицо ему у Ивана не хватило смелости, но, когда он уже обернулся спиной и намеревался уйти, крошечный огонек пролетел сквозь завесу. Огонек, как будто маленький светящийся шарик, опустился ему на ладонь. Он не жег, не пах дымом, а только озарял на пару шагов вокруг. Иван не успел озвучить ни одного вопроса — перед ним в густом небесном воздухе возник ответ сам собой. «На самый крайний случай» Опустившись осторожно в разлом, Иван зажег светильник. Стоило встать на ноги, и перед ним открылся длинный тоннель, так же прорезанный невиданной мощью сквозь твердый камень. Вздохнув, он попытался унять сильно забившееся сердце. Вышло плохо. Кровь стучала в ушах. Иван поднял голову — Месяц светил тонким серпом далеко-далеко от него, с дневного еще небосвода. Он не нашел в себе сил проститься лицом к лицу. До чего чувствительное создание. — Раз уж взялся, — как можно громче сказал сам себе Иван, пытаясь перекричать тишину, — значит…надо. Он шагнул вперед. Каменный купол скрыл небо.

Еще чуть-чуть, и небо упадет на меня.

И на всех.

Я бы поднял на смех, что упало, но…

Где смех — там нас нет