Часть 4.1 В царстве Ящера

Я в ней теряюсь.

Боюсь уснуть.

Всматриваюсь в линию,

глотающую круг Солнца

Помирают в Беломорье тихо. Смерть — она, вестимо, нежданна. И пускай ветхий старик заранее решит сколотить себе домовину, пускай простоит та домовина в углу избы год с лишним, только точного дня и часа кончины старик не узнает. Смерть любит навестить тяжкой болезнью, она шевелит холодными выдохами волосы на шее и белесит сединой, но попробуй вскрикнуть испуганно — ты ли это? — и она отойдет на шаг, скроется с глухим смешком. Не отгадать ее. Не предсказать. Не выйдет схватить ее за руку, но, когда она коснется всего твоего тела разом, не выйдет спутать ее с чем другим. Себе смерть не назначают. А кто назначит — будет навечно позабыт Богом на пути на тот свет. Так говорили. И потому умирают бесшумно. С молчаливым приготовленьем не из отчаяния или страха, а из примирения с тем, что дорога жизни однажды оборвется на одном из шагов. Если смерть выхватит из мирской суеты не в преклонных летах, а на охоте, посреди пахоты или сбора урожая, если решит утопить, разорвать дикими зверями или сжечь в пожаре, то и тогда не должно быть на поминках лишних слез. Уже свершилось. Предопределилось своим чередом. Опустись на колени, перекрестись и помолись вдумчиво, чтоб душа сумела до того света добраться. Ничего больше от тебя уж не требуется. У Ивана не согнулись колени, когда поп велел стать перед могилой. Тогда дородный заспанный мужик схватил его за отросшие волосы и сильной рукой опустил на мокрую сырую землю. — Крестись. Рука не поднималась. Рук будто не было вовсе, Иван не мог отыскать их, не мог повелевать своим телом, будто и руки и ноги оторвали, бросили, а сам он — одни только дрожащие глаза, что смотрят на свежую могилу. Соседи не сумели разобрать, где отцовские кости, а где материнские, потому сложили их вместе. Сгорели вместе — пускай и лежат единой грудой, и общий пепел оседал под крышкой домовины. Поп хотел было снова схватить его, да только бабка Лукерья запричитала где-то в вышине: — Батюшка, ради Христа, пожалей мальчишку, не в себе он. Он не слышал ее слов, только отдаленный голос, и лишь днями позднее вспомнил, что творилось на похоронах. За длинным скрипучим столом, что шатался на колченогих ногах всякий раз, когда кто-то подымался или садился, собралась вся деревня. Первые поминки справляли не в их избе, а в каком-то доме неподалеку от кладбища. На других поминках, даже на сорока днях, Иван не был. Тогда ему поставили миску кутьи и чашку киселя. Лукерья окликивала его, просила съесть хоть ложку, «не за мать, так хоть чтоб с голодухи не откинулся». Но он открывал рот, облизывал сухие губы, и чувствовал только вкус гари. Глядел на комки кутьи и чуял от нее запах жареного мяса. Человеческого мяса. Тыкал ложкой, но не мог заставить себя проглотить мешанину из останков, тлеющего мха и угольев, что снова и снова представала перед глазами. Он попытался отхлебнуть киселя — но в чашке плескалась болотная муть. Иван оглядывался. Старика, что спас его и испарился среди чащи, не было среди соседей. Остался ли старик в живых? Горькая соль заструилась на трещины столешницы. Соль эта текла тонкими ручьями и жгла кожу, как жгли ее отлетавшие от пламени искры. Он поднялся, стол снова протяжно застенал. Лукерья прихватила его за плечо: — Иван, куда ж ты это? Я думала тебя кому в семью пристроить, тебя Гришка-то с Танькой посмотреть хотели… — Не пойду, — он отдернулся, невидящими глазами смотря прямо перед собой, — один жить буду. На краю стола возвышалась стопка водки с куском хлеба. Подношение покойникам. Чтобы ни отец, ни мать его, не осерчали и не вернулись сюда, в мир, пугать и беспокоить живых. Чтобы насытились и отправились неведомыми путями туда, откуда никто не умеет возвращаться. Иван взял стопку, она показалась ему тяжелее мешка овса или большого топора в их сарае. Лукерья не успела прикрикнуть, когда он залпом опрокинул в себя холодную горечь, такую же жгучую, как засыхающие на щеках слезы. И вышел вон. Если бы это могло заставить родителей свернуть с дороги туда, могло заставить их пойти обратно… Если бы можно разозлить их настолько, чтобы они… Чтобы они…что? Иван потерянно заозирался. Его мутило, и на шатких ногах он тащился к своей опустевшей избе, далеко позади оставив поминальное собрание. Чтобы…что? Почему он должен жить один? Он мотал налившейся водочным бредом головой и не мог понять, почему сегодня были похороны, по кому поминки, и отчего так больно думать про отца и мать. Как будто следовало вспомнить, но он не мог, настолько не смел вспомнить и понять, что оставалось ему только брести, покачиваясь в первом опьянении. Выжил ли тот старик? Выжил ли…он сам?..

***

— Попался! Иван дернулся. Завертел головой, и светильник выхватил в темноте подземелья чужое лицо. — А, гляжу, ты еще не понял, — насмешливо протянул человек, невесть откуда взявшийся здесь, — помер ты, бедняга. — Я? — вскинул Иван растерянно брови. И пока незнакомец кивал, он ощупал запястья, нашел нить пульса, и с облегчением вздохнул. Он никак не мог быть мертв — да и не должен был, ему нужно искать Ящера, а смерть весьма этому плану помешала бы. — Нет, я жив. Вон, кровь стучит. А с чего бы мне помереть? И ты кто такой? — И то верно, — незнакомец вдруг подвинулся к Ивану и обнюхал его плечо, — могильным холодом не тянет… Хм, чья же душа здесь тогда бродит? Коль не ты это, значит, поиски мои не окончены. А ты…что же ты здесь забыл, если живой пока еще? Они мерились взглядами — каждого истязали свои вопросы. А другой не решался начать говорить первым. Они оба не ждали никого здесь повстречать, и оттого смотреть в чужие глаза посреди ледяной темноты подземелья было странно. Незнакомец был ниже Ивана на полпальца, в отсветах светильника можно было увидать рукава монашьей одежды. В остальном облик его казался непримечательным, чуть округлое лицо, хранившее покой и легкую усмешку в карих глазах. Из-под черной шапочки вились кудри, но по длине не доходили до ивановских патл, и были куда гуще да мягче. Покуда они молчали, Иван успел только подумать — вот бы в их церкви служили такие попы. Этот почудился ему куда добрее всех тех, которые трепали его за шиворот и гнали от ворот. — Бог с тобой, молчун, — отмахнулся монашек, — позволь мне на твои вопросы ответить. Раз уж свела нас судьба, то скажу, что мне велено отошедшие от тела души искать и куда положено возвращать. — И куда же им положено? — нетвердым голосом перебил его Иван. Ярко перед глазами стали два силуэта посреди пожара. Монашек сцепил руки замком, замялся, а после, оглянувшись по сторонам, подошел ближе, и — чтобы никто не услыхал, даже слабые тени на камнях, — проговорил: — В том и дело все, друг мой, что никому, кроме Бога одного, неведомо, куда упокоенная душа улетает. Но известно, стало быть, что если живая тварь смерти своей осмыслить не успела или так жить хотела, что упокоения не обрела, то теряется она бестелесным духом. И для таких бедолаг царствие одно имеется…впрочем, это тебе уже знать ни к чему. В царствие то, где неупокоенная душа может приют найти, я их и отвожу. Иначе будет душа эта вечность бродить, испуганная да незнающая, что с ней стряслось. Прервавшись, монашек глянул за спину Ивану, прищурил маленькие глазки: — Там где-то наш бродяжка ходит. Учуял я здесь душу, и поначалу тебя за ту душу принял. А ты живым оказался…так кем будешь тогда, коль не покойник? — Иван я, — ответил Иван и замолчал, словно все этим было сказано. Хохотнул монашек: — Дурак ты, что ль? — Дурак, — уверенно кивнул Иван, а монашека пробрал громкий смех. — Экий ты забавный паренек, такого обидеть страшным грехом будет. Ну, я тебя обижать и не думал, не бойся. Пойдем со мной, Иван, подсобишь мне отыскать бродячую душу, и расскажешь, для чего сюда спустился. Побрели они вдвоем. Иван освещал путь светильником, то гася его и сберегая звездную пыль, то зажигая. Когда гасил, то шли они наощупь по чутью монашека, который вынюхивал свою цель, как волк добычу — если бы только волк тот был сыт, добр и умел смеяться. Покуда искали, Иван сумел собраться с думами, что при нежданной встрече разбежались во все стороны внутри головы. Собрался — и понял, о чем именно спрашивал его монашек, какой ответ ожидал услышать. Боязно сделалось Ивану рассказывать о поломке неба случайному знакомцу, но еще помолчав и подумав, решил — вдруг тот знает путь к Ящеру? А кроме него расспросить некого. Светильник ненароком выхватил угол каменной стены, изборожденной чем-то огромным и грубым. Колея шла вдоль всей стены и уходила далеко-далеко, где во тьме ничего нельзя было увидеть. Походила она на те рытвины, которые Иван рассматривал еще наверху, спускаясь под землю. Все больше уверялся он в мысли, что Ящер оставил эти следы своей огромной тушей. — Знаешь ли ты, кто здесь ползает да вмятины эти бороздит? — Отчего не знать, — во взгляде монашека мелькнула хитринка, — да и ты, кажись, понимаешь, о чем говоришь. Не стал бы иначе так внимательно их разглядывать. А теперь говори, живой, для чего смерть свою кличешь и Ящера искать вздумал? — Догадливый. Пока ты тут ходишь и мертвецов собираешь, наверху само Солнце поломалось, как прежде светить не может. И к беде этой Ящер лапы приложил, поэтому я спустился искать его. Найду — потребую вернуть то, что он выкрал, чтобы работу неба снова наладить и свет людям вернуть. — Ишь ты, — монашек остановился, серьезно посмотрев в ответ, — и то верно, давно я отсюда, из мертвых гротов не подымался. Слушай же внимательно, если хочешь хотя бы выбраться, по пути не лишившись головы. Неспроста сюда неупокоенные души попадают, когда пытаются свой путь отыскать. Здесь самые стены отчаянием и болью пропитаны, не знаю я, отчего, только горечь и боль к себе погибших притягивает. И чем дальше ты вглубь пойдешь, тем сильнее яд в твоей душе будет на боль отзываться, и будут в ушах все твои бедствия голосить. Таким несчастным себя ощутишь, как никогда прежде не бывало. Потому говорю тебе — пока недалеко мы ушли, давай сыщем пропавшую душу, и ты обратно подымишься. Я тебя проведу. Ничего не это Иван не ответил. Потому что в памяти его вспыхнули слова раскольницы о том, что в самом сердце страха и отчаяния прячется Ящер. То она говорила по Библии, только чем дольше Иван находился в подземном царстве, тем сильнее убеждался, что без всяких молитвенных стихов так могло оказаться и на самом деле. Пускай благодаря испитому морозному огню он более не чувствовал холода, только виден был исходящий от губ пар. И звенящая тишью пустота, наполненная лишь темнотой и ничем иным — все это не должно было вызывать ничего, кроме отчаяния. Не мог Ящер не оставить на этих голых стенах отпечатка своей вечной тоски. А значит — там, где возрастает тоска, там и прячется чудовище. Чудовище, которое, может быть, пыталось выкрасть солнце лишь ради одного…чтобы хоть искрой озарить эти мертвые гроты. И слова монашека подтверждали ивановы соображения. — Глянь, вот же она! — позвал его монашек. С рассеянным запозданием Иван повернул на голос голову. Монашек нес в руках кошку. — Вот наша бродяжка. Заплутала, бедная, пора ее возвратить, куда велено. Кошка недовольно прошипела, мявкнула и спрыгнула прочь. В потемках отыскала Ивана, опустилась рядом с его ногами, обнюхивая колени. — Я с тобой не пойду. Мне надобно отыскать Ящера, и, кажется, я наконец понял, куда мне отсюда идти. — Ты совсем ополоумел? — нахмурился монашек, — говорю, я от верной смерти тебя отвожу, кто о здешних местах лучше знает, я или ты? — Знаешь ты больше, конечно, — тем временем кошка обтерлась лохматыми боками об ивановы колени, — но я должен починить Солнце. Иначе всем будет плохо. Как людям быть без тепла и света? Да и ты вот, разве тебе не страшно замерзнуть без Солнца? На это монашек только руками развел: — Мне-то уже ничего не страшно. Я давно мертв. Уже который год. А как бы иначе я смог души провожать? — Отчего же ты…мертв? — Нелепая история, — вздохнул монашек, — братец у меня на службе состоит, и приказывают ему по разным землям раскольников искать. Как отыщет, то сразу на суд в город отправляет, чтобы не заманивали они к себе добрых людей, не порочили веру православную и не сеяли всякие дурных мысли по деревням… — Лжешь. Иван непривычно грубо огрызнулся, и рука, что не держала светильник, сама стиснулась в кулак. — Знаю…знавал я раскольников, — удерживаясь от выдачи тайны, заговорил он, — добрее людей не встречал. Живут своими делами, друг к другу, как родные относятся…если б не один из них, меня бы и вовсе в живых теперь не было. А такие, как брат твой, только горести им приносят. За что? За то, что они Иисуса с одной буквой пишут? — Эх, наивен ты, Иван, как дитя. Дослушай сначала. Попытался и я в свое время братца уговорить, чтобы не был он так строг к раскольникам, чтоб если на суд и ведет — то не подымал руки и не серчал на них. Говорил, что, мол, никакого вреда они не совершают, разве что беспорядки чинят. А потом… — монашек сглотнул и поморщился, — потом основались рядом с городом, где мы тогда жили, скопцы. Слыхал о таких? Иван кивнул. Он оставался напряжен и рассержен, и, стиснув зубы терпел, не перебивая. — Прознали они, что я и брат мой, их прогонявший, родственники. И когда я вечером возвращался от семьи, вызывали меня, выходит, со старичком одним хилым о здравии души поговорить…так вот, возвращался я один, так они перехватили меня. Уволокли в свое поселение, и принялись насмехаться, что я не в того Бога верую, раз брат мой на службе состоит и раскольников ловит. Пытался я отвечать им, что вера моя с их верой мало разнится, что никакого зла я им не желаю, только… Он снова сглотнул застоявшийся в горле комок. — Только решили они меня, видишь ли, очистить…и оскопить. Иван непонятливо и смущенно поднял брови. — Не знаешь, отчего скопцы скопцами зовутся? Иван помотал головой. — Обрезали они мне все, что смирению плоти по их вере мешает. Заметив, что Иван все еще в полном смятении, монашек рукой показал чуть ниже пояса: — Здесь, понял? На живую ржавым ножом под бесовские свои молебны отрезали, чтобы я больше к порочным деяниям не склонялся…а я и помер. Может, крови слишком много излилось, а может, ржавчина плоть отравила. А только вышло, что оно и к лучшему, я с большей охотой буду мертвецов провожать, чем не иметь возможности нужды справить и болями до конца жизни мучаться… Порой лучше быть мертвым, а не калекой, знаешь ли. Ничего на рассказ Иван ответить не сумел. Он хотел было сказать, что монашек все равно дела братца своего одобрял, раз не спорил и кров с ним делил. Хотел потом сказать, что месть скопцов была жестока, но и понять ее можно было. И все равно промолчал — потому как при всей нелюбви своей к попам, при всей приязни к своим раскольникам, не мог он оправдать убийства. И не мог подумать, что столь жестокое действие было справедливой местью. Впрочем, до того он не задумывался о значении слова «скопец», не задумывался о том, чем отличалась их вера от остальной раскольничьей…и нужно было осознать, привыкнуть к такому горькому знанию. Вот, значит, к кому ушел старший сын главной раскольницы… Иван вспомнил ее дочь, что всегда вилась около него, и нервенно вздохнул. Хорошо, что она осталась там. Хорошо, что никто под дикие молитвы не отрезал ее плоть. — Что затих, Иван? — Понял я твои слова. Но к Ящеру пора идти. Спасибо, что подсказку дал, спасибо, что проводил немного. Пойду я. Пусть будет твое дело легким, монашек. И, не слушая возражений доброго монашека, Иван направился к одному из тоннелей, откуда особо веяло могильным холодом. Вновь зажег фонарь в полную силу, освещая путь. Шорох вдруг нарушил тишину. Иван глянул себе под ноги. Кошка увязалась за ним. Она подняла косматую голову, и Иван вдруг вздрогнул. Левый глаз ее был вырван, и на месте его пульсировало кровавое месиво — никогда уже неспособное будет зажить и затянуться кожею. У неупокоенных душ боль и кровь их последнего мига, того самого, что не сумели и не захотели они принять, навечно оставались на теле. Глаз ее тек гноем, алел вывернутым мясом и слабо мерцал остатками белка. — Ну, пойдем вместе, — слабо улыбнулся Иван.