Часть 4.3 Чрево

Смерть для него — тот самый,

Всем человеческим богам непостижимый

Трансгрессивный переход

Трижды успел Иван прочитать самому себе отходную, пока Ящер утаскивал его в темное нутро земли. В одной руке он стискивал осколки небесного зеркала, другой же придерживал дрожащую кошку, да еще локтями пытался ухватиться за хвост. Боялся, что Ящер его уронит — ан нет, хватка шестерней была достаточно крепка, чтобы удержать его, и при том достаточно бережная, чтобы зубья не расцарапали тело. Фонарь первые несколько мгновений озарял им путь. Но после вдруг замерцал, замигал, и погас вовсе, потому дальше Ящер нес его в полной тьме. Впрочем, нес недолго. Выбравшись из каменного коридора в просторную пещеру, Ящер остановился. Размотал хвост, опустил Ивана на землю, вновь мигнул фонарем. И замер железною глыбой над ивановой головой. Нервенно вздохнув, Иван посадил наземь кошку — та тотчас спряталась. Огляделся, пытаясь отгадать, для чего его сюда привели. Пройдясь немного по пещере, он наткнулся на трещину, внутри которой ярко горело жидкое пламя. Оно словно текло там, внизу, под каменной породой, и даже сюда подымалось исходящее от него тепло. Иван присел на колени, провел ладонью над поверхностью пламени — слыхал он от путников, что забредали в город, о краях, где пламя с гор течет и сквозь землю прорывается. Еще в Библии сказано, что преисподняя подобным огнем устлана. Иван усмехнулся, пытаясь справиться с волнением и страхом. На преисподнюю с великим множеством страдающих грешников и полчищами чертей это место не походило. Да и кипящих котлов видно не было. А вот замерший над ним Ящер — был. И явно привел его сюда не просто так. — Ты ведь слышишь меня? Понимаешь? — опасливо обратился он к исполину. Ящер уже как будто отвечал ему — но Иван пока еще не понимал полностью, насколько разумно это существо, насколько способно ответить ему. Морда двинулась, дважды кивнув. Очертания ее были видны в слабым мерцании налобного фонаря и в отсветах подземного огня. Он понимал. Но отчего-то был нем. Впрочем, если весь Ящер — огромный механизм, то разве механизмам требуется говорить? Иван кашлянул, в горле словно застрял сухой комок от подавленного испуга. Он впервые чувствовал себя настолько маленьким и при том совсем беззащитным, если эта машина снова рассердится. Но машина чего-то хотела от него — и он наконец решился спросить: — Зачем ты привел меня сюда? Ящер разинул пасть. Вывалил язык, который теперь можно было разглядеть вблизи. Иван вытаращился, не веря своим глазам. Язык оказался не целостным, и уж тем более не куском плоти, а переплетением прозрачных трубок, которым не было видно конца. Трубки обвивали друг друга, становясь едино движущейся частью механического тела, с них капала тягучая черная смазка. Трубки уходили внутрь, они не крепились к полости пасти, а уползали глубоко в глотку Ящера. Язык потянулся вперед, к трещине с жидким пламенем. И сквозь несколько трубочек это пламя потекло, устремилось внутрь с громким характерным звуком. Иван поднял взгляд на морду. Ящер пил. Пил жидкое пламя. Что-то вдруг загудело там, глубоко внутри огромной машины, и спустя несколько секунд фонарь во лбу загорелся ярче прежнего. Иван восхищенно вздохнул: топливо. Машина, работающая на подземном топливе. Но Ящер не сумел насытиться полностью — пламя текло все слабее и тоньше, и вскоре вовсе перестало поступать по трубкам. С гулом, в котором Иван с удивлением услыхал что-то горестное и похожее на отчаяние, Ящер убрал язык от топлива, подвинув его ближе к нему, словно показывая. Стоило присмотреться лучше, чтобы увидеть — многие трубки почернели, и даже те, что недавно были совсем прозрачными, успели заметно потемнеть. Пламя не могло течь по ним. Иван, проверив, что перчатки все еще на руках, несмело коснулся концов трубок. Поднял взгляд. Ящер не двигался, выжидая. Трубки забились гарью. И в большей их части гарь уже заполнила собой трубки едва ли не наполовину, теперь же она осела в тех нескольких последних трубочках, что еще могли втянуть топливо. — Ты не можешь есть. Ящер утвердительно загудел. — Ты же… — Иван осекся. Исполинское хитроумное изобретение умирало. Под землей, вдали от взора людей, Солнца и Месяца. В полном одиночестве, среди холода камня и пустоты этих бесконечных коридоров. — Но все-таки зачем же, — он посмотрел на осколки зеркала, лежащие подле, — ох…ты…ты пытался достать тепло Солнца? Ты думал, что сможешь им насытиться? Язык двинулся — словно в угрызении совести Ящер чуть отполз, отвел в сторону морду, выпустил пар из клапанов. Иван почесал затылок, запоздало понял, что размазал по волосам оставшееся на перчатке масло, и сердито цыкнул. Не хватало поломок на небе, так под землей тоже не все ладно. Мог ли он теперь взять осколки, явно для Ящера бесполезные, и отправиться прочь отсюда, обратно, к поверхности, чтобы попытаться починить зеркало или сделать новое? Он получил то, зачем спустился. Кошка выбралась откуда-то из мрака, глянула на все кругом единственным глазом, обнюхала осколки. Ткнулась мохнатым лбом в иванову ладонь, и он погладил ее, продолжая раздумывать. Можно ли бросить умирать такое удивительное изобретение? Если он больше не выпьет топлива — остановится. Погаснет. Погибнет. Прямо как Солнце. — Покажи язык. Щурясь и стараясь разглядеть все в полумраке, Иван пальцами перебрал закопченные, забившиеся трубки. Прочистить их не получится, гарь оказалась настолько плотная, что не поддавалась. Даже если он выскребет понемногу из каждой трубки, топливо не потечет по ним в нужном объеме. Нахмурившись, Иван вновь задумался. Открыл походный мешок, вытащил оттуда нож. — Послушай меня, — позвал он Ящера. Тот навел на него бездонные дыры глаз. Не отводя взгляд, не моргая, Иван продолжил: — Я попробую тебе помочь. Но для этого мне нужно кое-что проверить сначала. Может, тебе сейчас будет больно. Немного. Не дергай языком и не мешай мне, понял? Кивнул. Медленно. Иван ухватился за одну из тонких трубок. Попытался надрезать ее ножом, чтобы убрать забившийся конец. Но по чудесному, не человеческими руками созданному материалу нож катался как веточка. Он не мог ни надрезать, ни проткнуть трубку. Напильник тоже не справился, не сумев повредить даже самый верхний слой трубки. Решение начинало казаться бессмысленным. Где ему вообще взять лезвие, способное резать такое плотное вещество? Разумеется, растянуть или порвать руками трубку тоже не вышло. Медленно начиная нервничать, Иван заозирался по сторонам. Осколок зеркала подмигнул ему заостренным краешком. Терять было нечего, и в целом ему вдруг показалось совершенно справедливым, что солнечный диск, тоже сделанный не человеком, мог бы сравняться в твердости с топливными трубками. Пускай, что тот разбился от нападения Ящера, все же при столкновении с такой огромной машиной диск разлетелся всего на несколько крупных кусков, а не в мелкую пыль. Попробовать было можно. Осколок полоснул по трубке лучше самого заточенного меча. Легко вошел в бесцветный материал, отсек обгоревший конец. Теперь трубка стала немногим короче, но могла легко поглощать топливо, как прежде. Ящер продолжал бездвижно ожидать. — Не больно? Молчание. Видать, машине не может быть больно. Иван выдохнул с облегчением. У него должно получиться. Одну за другой он надсек все тоненькие трубочки, и казалось, что едва он очищал две, как появлялся десяток новых. Немало времени он возился с ними, и чем тоньше попадались трубочки, тем сильнее ему приходилось щуриться и наклоняться к ним. Перчатки все покрылись машинной смазкой, а к запаху от забитых обрезков трубок он старался не прислушиваться — чтобы не сделалось тошно. Долго ли, коротко ли, но все тонкие трубки были обрезаны. Две крупные, размером с руку по толщине, черными змеями вились внутрь пасти, и обрезать их нужно было дальше. Иван замешкался, не в первый раз за последние часы пытаясь унять тревогу. Чтобы дочинить трубки, ему придется залезть в полость пасти, если не еще глубже. Поднявшись на ноги, он молча посмотрел на зияющую меж зубов пропасть. Потом в пропасти глаз над ним. Механизм не должен хотеть сожрать его. Ящер — не зверь. Не хищник. Ему не нужно мясо, ему нужно топливо. И если не обрезать трубки, он не сможет пить топливо. Иван стиснул ладони в кулаки, ощутив, как острый край осколка упирается в ткань перчатки. Ящер не хочет ему зла. Не должен хотеть. Иначе не привел бы сюда просить помощи. Наверное. Может быть. Откуда ему знать, что происходит в железной голове? Иван больно прикусил губу. Когда Месяц пришел просить о помощи, он пошел без лишних раздумий. Почему же сейчас ему так страшно? Разве нельзя предположить, что не знающее человеческих чувств светило могло сделать с ним буквально что угодно?.. Месяц был с ним добр. Но и Ящер…не был к нему зол. Сердце дергано стучало о грудную клетку. Лицо, в особенности уши, заливал жар, что случалось с ним в миг сильной тревоги. Билась кровь в висках и холод прошелся по лбу. Если он ошибся…эти стальные зубья легко размозжат его в груду мяса с костями. — Послушай меня еще раз, — он встретился взглядом с Ящером, — раскрой пасть. Мне нужно убрать забившиеся трубки дальше. Тогда ты снова сможешь есть. Понимаешь? Раскрой пасть, не дергайся, и не закрывай ее, пока я не выберусь. Уговор? Кивнул. Жалобный гул сотряс механическое тело изнутри, словно Ящер пытался о чем-то попросить, но Иван уже не разобрал. Покрепче зажав в руке осколок, он поднялся в полость пасти. По голень он утонул в смазочном масле. Пытаясь не смотреть на окружавшие его со всех сторон зубы, он присмотрелся к трубкам, ища забившиеся. Над головой свисал ряд буров. В последний раз оглянувшись назад, на пещеру, прикорнувшую подле его мешка кошку, на горячую трещину и чуть мерцающие осколки зеркала, он шагнул внутрь железной глотки.

***

Чрево озаряла неяркая рыжина котельни. Здесь было душно, запах гари и жженой смазки бил в лицо, от нагретого воздуха на коже тотчас выступил пот. За решетчатыми створками видны были языки сгорающего топлива. Печи заполняли все нутро Ящера, беспрестанно перегоняя живительную энергию внутри железного тела. Трубки, утолщаясь и становясь размером с человека в обхвате, тянулись каждая к своей печи, а оттуда шли уже к странному механизму в середине. Подойдя ближе, Иван признал в нем главный двигатель, от работы которого и происходили все движения Ящера. На остатках топлива двигатель этот еще гудел, еще продолжал делать свое дело, и выглядел вполне исправно. Только вот золотисто-рыжего пламени в нем оставалось совсем немного, и большинство трубок висели мертвым грузом, пустые и стынущие. Отыскав две забившиеся трубки, Иван продолжил починку. Одна из них закупорилась практически целиком, и потонула в смазочном масле, что плескалось на дне чрева. Одежда вся уже была испачкана гарью и смазкой, потому Иван без особой брезгливости опустил руки по локоть в черную жидкость, нашел наощупь трубку, поднял, надрезал осколком по всем краям. Подумал, что надо бы придумать способ удлинить ее до нужного размера, дабы она свилась с остальным языком. Последнюю же испорченную трубку он нашел, когда прошел еще дальше, к одной из печей — та забилась до самого основания, и вместо топлива с ее края ссыпалась лишь бесполезная гарь. Повсюду вдруг пронесся скрежет, непохожий на гул, которым ранее общался Ящер. Пытаясь не отвлекаться, Иван принялся резать бесцветный материал. Резать пришлось дольше обычного, поскольку основание трубки было размером с его голову. Скрежет повторился. — Я почти закончил, не кипятись, — попытался взбодриться он. Вдруг всюду заискрило, затрещало что-то внутри котельни, трубки начали гаснуть, и с оглушительным грохотом железная пасть захлопнулась. Иван не успел закричать, как свет котельни померк, и его самого кинуло в сторону внутри грузно и резко осевшего наземь тела Ящера.

***

Иван ударился бы головой о двигатель или обжегся бы телом о раскаленную печь, но успел вцепиться в недорезанный кусок трубки. Материал оказался достаточно прочным, чтобы удержать его вес. Ничто не могло пробиться сквозь сумрак чрева кроме слабо горящего пламени внутри двигателя. И в слабых этих отблесках удалось рассмотреть, что остальное питание механизмов отключилось, ничто больше не работало, одновременно замерев. Тщетно стараясь успокоить частое дыхание, Иван ухватился крепче за трубку и уперся ногами в одну из стенок нутра. Он определенно почувствовал, как все кругом ухнуло вниз. Оттого упал и он сам. Оттого все вдруг сделалось перевернутым. Значит, упал сам Ящер. Иван оглядел то, что хотелось назвать потолком — но мог ли у желудка, пускай и механического, быть потолок? Все погасло. Так, как недавно гас налобный фонарь. И случилось это, когда обессиленный Ящер принес его сюда, перед тем как попытался напиться. «Плохо дело, — мысленно проворчал Иван, осторожно спустившись немногим ниже к двигателю, — он…совсем сломался». Будь Ящер из плоти и крови, следовало бы сказать, что от давнего голода он лишился сознания. Рухнул безжизненной железкой. Очнуться самостоятельно у него сил не было. — Пока не напитаю его топливом, он не очнется. Но и язык к топливу я не подтащу, потому что он пасть захлопнул. Наружу, пока он в таком состоянии, я просто не попаду. Черт возьми, а хорошо еще, что печи сразу погасли, если б тут еще огонь оставался, я б в закрытом нутре заживо сгорел. Повезло, что топлива мало оставалось…вот так и помогай всем подряд. Ругаясь и раздражаясь, он не забывал осматриваться и раздумывать. Висеть вечно он не мог, а запустить работу двигателя без топлива — тем более. — Мне нужно что-то горячее, как это пламя из трещины…что-то очень горячее…чтобы ненадолго запитать двигатель, пока не выберусь и помогу ему поесть… Грудь обжег кусочек тепла, который стал было уже совсем привычным. Иван нахмурился собственным мыслям. Сработает ли? Все-таки после того, как погас светильник Месяца это было его единственным способом вернуться домой сквозь мрак подземелий. Снова крепко выругавшись, он спустился еще ниже вплотную к двигателю, сунул руку за пазуху, и вытащил крохотный огонек. — Эх, была ни была, — кусочек солнечного тепла, дарованный ему перед отправлением в путь, горел в ладони, — если не рискну, то и сам пропаду, и Ящер больше не очнется. Отодвинув одну из трубок из отверстия в двигателе, он осторожно опустил туда кусочек Солнца. И яркий, золотой свет озарил чрево.

***

В одном крохотном осколке Солнца таилось столько мощи и тепла, что кипящее золото вмиг наполнило пустующее нутро Ящера. Оно щедро, без опаски и отвращения напитало железную тушу, что уже пыталась поглотить его. Запыхтели снаружи клапаны, выпуская переизбыток пара, вскипело небесное топливо, сквозь решетки печей вновь пробивался мягкий свет, и сам Ящер неспешно зашевелился. Задрожал, загрохотал шестернями о камень, видимо, испугавшись того, что с ним стряслось. Издал встревоженный гул, и Иван подумал — уж не испугался ли исполин за него, за маленького человека, застрявшего в погасшем чреве? Туша перевернулась, гораздо мягче и осторожнее, нежели падала, и Иван наконец смог встать на ноги. Отрезал до конца последнюю порченную трубку, ненароком спасшую ему жизнь. С легким скрипом пасть распахнулась, и частокол зубьев-буров разомкнулся, открыв дорогу наружу. И лишь в этот миг Иван понял, что его собственное сердце, кажется, тоже заработало вновь.

***

В тишине и молчании сидели они над кипящей трещиной. Ящер жадно пил, силясь насытиться за все минувшее голодное время. Кошка, все боле смелея, принюхивалась к его шестерням, впрочем, при малейшем скрипе или движении отбегая прочь. Иван рассматривал машину, теперь уже не скрывая восхищения во взгляде. Кто мог создать столь удивительное подобие жизни в железе? Причем подобие особенное, жизнь не столь копирующее, сколько жизнью вдохновленное. Ест как живой, движется как живой, внимает словам, отвечает жестами — и совсем как живой способен умереть. Для чего и кем такое могло быть построено? Раздумывал Иван и о том, что ему делать дальше. Осколки небесного зеркала лежали подле, но как их собрать вместе или повторить самому, он до сих пор не знал. Нужны были ответы, которые неизвестно, где искать и у кого спрашивать. Помимо прочего он был уже утомлен своим затянувшимся приключением, и не мог предугадать, насколько еще оно должно затянуться. Одежда его была совсем испорчена смазочным маслом, теперь же она еще и ссыхалась в жесткое месиво, отстирать которое не выйдет. Хотелось есть. В мешке Иван отыскал горсть лесных орехов, закинул их разом в рот и закашлялся — те успели прогоркнуть, видать, валялись там уже долго. Воды с собой он и вовсе не взял, для тщательного снаряжения в путь ему не хватило внимательности. Зато собрал всякий инструмент, что мог пригодиться, да только инструментами ни сыт, ни напоен не будешь. Сетуя на себя, Иван вздохнул, и вытащил лист бумаги с огрызком уголька. Пока он приходил в чувство и набирался сил, решил зарисовать Ящера. Такое он наверху, в своей избушке, конечно, не смастерит. Но сохранить память о столь чудесном создании было возможно. Налобный фонарь исполина горел теперь беспрестанно и ярко, даря достаточно света, чтобы видеть лист и чертеж. Иван первым делом принялся изображать грозную морду и самое сердце машины — двигатель, таким, каким сумел его запомнить. Лезть снова в душное чрево он сейчас не был готов. Измазанные маслом пальцы оставляли на бумаге пятна, и он силился удержать руку так, чтобы меньше марать рисунок. Решил нарисовать и одну из печей с прикрепленной к ней трубкой. От занятия его отвлек внезапный гул. Ящер смотрел на него. И пускай зеницы глаз пустовали, Иван мог поклясться — Ящер смотрел на него с искренним удивлением. Он прогудел еще раз, так сильно, что задрожали и заскрежетали шестерни. Не отводя взгляда от Ивана, продолжая наращивать силу гула, Ящер пододвинул к нему хвост — и одна из шестерней загромыхала особенно сильно. Вдруг она поднялась, отсоединившись от остальных, и выдвинулась вверх на двух небольших рычагах. Иван присмотрелся, отложив чертеж в сторону, и пораженно ахнул. На шестерне был выгравирован рисунок. Словно тонким резцом по металлу были выведены схематичные очертания. Хорошенько приглядевшись, Иван распознал в них нечто странное, но в каких-то деталях понятное и знакомое. Увидел он что-то — или скорее кого-то — с множеством рук. Примерно различил голову и тело, но здесь рисунок становился совсем расплывчатым, словно резьба поистерлась со временем. И все же общая мысль была ясна: невиданное многорукое существо сидело с листом в одной из рук и с письменным предметом в другой. Оно что-то рисовало, и при том остальные его руки держали инструменты, точный вид которых, впрочем, тоже подтерло время. Иван наверняка узнал только нечто наподобие тонкого ножа. Шестерня сдвинулась, прокрутилась немного по своей оси, и картинка сменилась. Вместо существа возник квадратик-лист бумаги, а на нем черточками и точками был передан чертеж. Совершенно неясный и неразличимый, но Иван догадывался — шестерня показывает не точные предметы, а образ, по которому можно догадаться до истины. Теперь он рассмотрел, что все шестерни были испещрены подобными схематичными рисунками. Но увидеть сами рисунки, пока шестерни стоят в своих пазах, не получилось бы. — Откуда у тебя эти рисунки? И кто здесь нарисован? Почему ты решил мне это показать? Ящер загудел как-то по-новому, будто сам находился в нетерпении. Выдвинулось еще несколько шестерней, в самых разных частях его хвоста, и чтобы на каждую из них хоть немного попадал свет налобного фонаря, ему пришлось особливо подогнуть хвост. Иван же, у которого дух перехватило от очередной загадки подземной машины, бросился рассматривать шестерни. И всего несколько рисунков повергли его в сильные, даже немного тревожные раздумья. Многорукое существо было на каждом из них. Оно собирало что-то из множества деталей. И на картинке детали эти походили на пресловутые крохотные шестеренки. Иван осторожно, боясь навредить, сдвинул шестерню в сторону, пролистнув дальше. К собранному телу существо прилаживало зубастую голову. Он пролистнул. Росчерками было передано, как на голове загорелся свет. И на следующей картинке многорукое существо сидело рядом с… Ящером. Оно гладило его по голове, и не разобрать, что изображен здесь был именно Ящер, пускай простенько и набросками, было невозможно. Иван осел наземь, продолжая держаться за шестерню, и как-то потерянно уставился в стену перед собой. Неужели он буквально… — Это…ты? И тот, кто собрал тебя? Он взглянул на Ящера, и тот отведя немного морду, кивнул. Прокрутив еще, Иван увидел дальнейшую историю — как Существо бредет по горам, а железная машина следует за ним, завершилась же череда картинок совершенно неожиданным рисунком. На нем был нарисован шар, а внутри шара кольцом двигался Ящер. Штрихи снаружи шара передавали вполне понятное движение. Шар крутился. — Подожди, — нахмурился Иван, — ты ползаешь внутри земли. А Месяц говорил, что земля движется…он показывал… Он снова уставился в никуда перед собой, соединяя кусочки головоломки, догадываясь. — Ты…движешь землю. И она…круглая? Одобрительный гул послужил ответом. Иван нервно сглотнул. Только что он чинил не просто оставленную без присмотра машину. Он чинил механизм, вращающий землю. Ему неведомо было, что случится, если земля вдруг замрет — да и не особо сейчас ему хотелось это узнавать — но вряд ли из этого вышло б что-то хорошее. Они озаботились бедой там, наверху, и никак не могли увидеть, что поломка произошла внизу. Но почему… Иван столько странностей обдумывал за сегодня, что начинала трещать голова… отчего многорукий мастер, сделавший Ящера, оставил его без присмотра? Отчего не сделал ему пары рычагов, чтобы машина могла хоть немного подлатать себя самостоятельно в случае неполадки? Разве тот, кто сумел запустить столь слаженный механизм, не подумал наперед, что замри Ящер — и остановится земля… Каждую минуту он находил новые вопросы, и по-прежнему почти не получал ответов. Прежний мир, объясненный пожелтевшими страницами обыкновенной и раскольничьей Библий пошатнулся еще в тот день, когда Месяц за руки поднял его на небо и показал вращение земли. Сегодня, видать, все звезды сошлись для того, чтобы иваново понятие мира рухнуло окончательно. — Выходит, ты пытался откусить Солнце, чтобы не прекращать движения. Чтобы продолжить свою работу. Эх, надо бы приделать тебе лапу какую, дабы ты мог себе хотя бы язык в следующий раз подрезать, иначе сам пострадаешь, и миру без тебя плохо будет. Казалось, хриплым скрежетом Ящер посмеялся. — А зачем тебе эти шестерни? Ты сам сюда рисунки наносишь? — Иван тотчас осекся, поняв, насколько глупую мысль сказал, — нет…получается, они сами собой на тебе появляются? Но для чего? Случайный десяток шестерней вдруг промелькнул перед ним — обрывисто и коротко — увидел Иван битвы, могилы, новорожденных младенцев и коронацию государей, увидел сидящих под деревьями крестьян и охотника среди леса, увидел иноземных путников и корабли на больших волнах. Обрывки времени неведомым волшебством сохранялись на теле Ящера, и казалось, что каждый миг, пока есть на земле человек, был отмечен на своей особенной шестеренке. Не просто двигатель земли — но и чудесная железная книга, хранящая память о том, чего сам человек запомнить не в силах. — Здесь и каждый смертный записан? Немного ржавая шестерня выдвинулась вверх, и Иван отшатнулся, прикрыв глаза рукой. Узнаваемо, понятно и весьма отчетливо вырезаны на ней были силуэты двух людей среди огня, и мальчика, которого руками из огня выталкивали. Ящер, увидев одно только выражение иванова лица, тотчас убрал шестерню и потупил взгляд пустых глаз. — И впрямь каждый, — севшим голосом прошептал Иван. Но долго не сумел предаваться нахлынувшим мрачным чувствам, потому что мысль куда более яркая и волнующая возникла в голове: — Значит, ты можешь показать мне…самое начало? Как все появилось? И…кто мир этот сделал? Ящер кивнул и выдвинул самую первую шестерню, возле своей головы.

***

Взобравшись на холку Ящера, Иван прокручивал рисунки, с каждым из них хмурясь все сильнее. Складка меж бровей уже не покидала его лица, он чуял, как сама основа его мира трещит и разбивается, и удивления его не хватало на каждую новую вещь, что он узнавал. Многорукое существо держало в сцеплении своих ладоней шар, и сомнений не оставалось у него в том, что шар этот — и есть земля. Он щурился, пытаясь лучше разглядеть очертания существа. Оно. Это оно было на каждой шестерне, что так или иначе могла поведать о сотворении мира. Его бесчисленные руки оказывались то здесь, то там, и пускай большинство рисунков оставались непонятыми, слишком мудреными даже в своей простоте, Иван убеждался в одном. На этих шестернях он видел Бога. Только судя по длине тела Ящера на создание мира ему понадобилось куда больше семи дней. Тысячи лет? Тысячи тысяч? Таких чисел Иван не то, что не знал, представить себе не мог. Но он чувствовал, сколько бесконечно долгих дней запечатлел на себе Ящер, потому как стал первым живым созданием на земле. От одного этого знания перехватывало дыхание — первой была жизнь не из плоти и крови, а механическая, их железа и топлива. И не было райского сада с Адамом и Евой, не было яблока первородного греха, а Змий в лице сотни сотен обыкновенных ползучих змей жил тут гораздо раньше человека. Шестеренку о появлении людей Иван понял плохо, мысль на ней была изображена обрывочно и смутно. Увидел он лишь как мохнатый человекоподобный зверь постепенно отчего-то меняется и становится обычным человеком — но отчего так случилось, и что за лохматый зверь стал началом, он не знал. Это не на шутку сердило. В его рука — летопись мира и человечества, а ему не хватает знаний и книжек, чтобы понять подсказки, которые волей судьбы поднесены на ладони. Будь он ученым — наверняка бы получил здесь, в рисунках и схемах, куда больше ценных знаний. Но он за жизнь прочел лишь несколько церковных книг, и насколько бесполезными показались они ему теперь. Разве хоть один псалом мог объяснить ему, почему на шестеренке о сотворении жизни нарисованы квадратики, слепляющиеся меж собой и каким-то чудом превращающиеся в огромного зверя? Чье откровение прочитать, чтобы убедиться — неужели все кругом, даже он сам, и впрямь состоит из таких крохотных квадратиков? И человек, по образу и подобию Бога созданный, на деле лишь сцепление множества мелких частичек…причем сцепление, на деле никоим образом на Бога не похожее? Бог — язык не поворачивался этому удивительному существу приписать излишне привычное слово из трех букв — выглядел не как человек. И человек, следовательно, как Бог вовсе не выглядел. Да и могло ли в неученом крестьянине быть подобие того, кто словно величайший инженер и изобретатель из ничего построил столь сложный мир?.. От таких замудреных рассуждений Ивана отвлекла зарницей блеснувшая идея. — Мне нужна шестерня о небе, — попросил он Ящера, — какой же я дурак…надо было сразу догадаться, а не картинки смотреть…на той шестерне наверняка будет видно, как Он создавал небесное зеркало! Тогда я смогу его повторить и сделать новое! С содроганием взялся он изучать нужную шестерню. Но разочарование мгновенно спустило Ивана на землю — резец на сей раз слишком приблизительно и размыто изобразил инструменты и материалы. Можно было угадать разве что ковку, как зеркало ковалось — наверняка в той самой небесной кузнице. Но схема, где зеркало по слоям складывалось из разного материала, была неразборчивой. Иван сердито зашипел сквозь стиснутые зубы. Откуда ему знать, из чего оно собрано и сплавлено, если даже Месяц не знает? Последний рисунок слабо ободрил — в силуэтах тотчас угадал он Солнце и Месяца, стоящих подле сверкающего зеркала. А многочисленные руки зеркало это удерживали, подымая вверх, озаряя мир отраженным сиянием. После краткого воспоминания об оставленном наверху товарище на Ивана вновь накатила горечь. Бессильно он прокрутил шестерню, поник головой. — Здесь нет ничего, на что я мог бы опереться… Не понимаю… Чтобы отлить новое зеркало, чтобы создать систему зеркал, о которой я думал, мне нужны Его чертежи. Я не сумею придумать нечто настолько прочное, способное не оплавиться от самого Солнца, способное так сильно отражать свет. Я могу сделать только подобие, но для этого нужен образец. Подробный. Не эти осколки. Их нельзя разобрать на частички, и нельзя посмотреть, из чего оно отлито… — Иван устало запустил пальцы в спутанные, испачканные волосы, — я не умею смотреть внутрь материалов…эх, если б только… Внимая словам человека, Ящер склонял голову то на один бок, то на другой. Словно горестное ворчание наводило его на мысли. И вдруг, довольно заурчав двигателем, он осторожно повернул морду к Ивану, все еще сидевшему на шестернях. Поймал взгляд голубоватых, уже полнящихся первыми отголосками отчаяния глаз, своими темными дырами. Удержал взгляд, убедился, что Иван готов продолжить бессловесный разговор с ним. Концом хвоста ткнул в походный мешок и в сопящую кошку, после чего мордой указал Ивану спуститься вниз. И медленно двинулся с места, кивая головой, словно зовя за собой. Доверившись подземному исполину, Иван собрал свои пожитки, сложил за пазуху чертеж Ящера, поднял кошку — та спросонья цапнула его за руки, и вновь уснула — и последовал в темноту. На сей раз странствие по каменным коридорам тоже продлилось недолго, даже при том, что теперь Иван шел на своих двоих. Здесь пещеры были сильно разрушены водой и временем, где-то порода осела, где-то раскрошилась, и многие тоннели полностью обвалились. Наверное, Ящер давно по ним не пробирался. После нескольких поворотов мрак вдруг разбил яркий поток света, не солнечно-желтого, и не ало-рыжего, каким горел подземный огонь в трещинах, свет этот был нежно-голубой, немногим похожий на отсветы луны или мерцание светляков. Но и для света, который исходил от Месяца, и для мерцания букашек свет этот горел чересчур ярко и насыщенно. Ящер остановился — в следующий коридор он не мог протиснуться огромной тушей. И мордой указал, что Ивану предстоит идти туда одному. Иван прошел вперед, увидев, что скрывалось в освещенном коридоре. Там начинались… Он помотал головой, пытаясь поверить собственным глазам. Совершенно неположенные для пещеры гладкие стены, пол и потолок, разбавленный голубоватый свет, и вовсе не должные находиться тут двери. Там начинались комнаты. Столь нежданно и случайно среди холодных пещер оказавшиеся, что Иван было подумал — видать, он все же ударился головой о двигатель внутри Ящера, или лишился сознания куда раньше, и последние часы все кругом лишь бред больного сознания. Потому что правдой это не могло и не должно быть. Только вот если и мог он отыскать подсказки по созданию небесного зеркала — то лишь здесь. Он уже разглядел отсюда нутро первой комнаты, дверь в которую была приоткрыта. Видел он огромный стол, видел немыслимые инструменты, что издалека казались порождением сна, и оттого, сколько рук потребовалось бы для управления такими инструментами, не оставалось сомнения, кому могла принадлежать мастерская. — Это…это Его мастерская? И без утвердительного скрежета Иван был более чем уверен. — И там, ты думаешь, есть чертежи зеркала? Впрочем, ты был с Ним постоянно, судя по шестеренкам, ты это должен хорошо помнить. Иван обернулся на Ящера. Посадил пробудившуюся кошку возле выхода из коридора. Та недовольно мявкнула, слишком уж пригрелась в его руках. Глядя в бездонные дыры, Иван неуверенно спросил: — Не пойму, почему ты решил мне все это рассказать. Почему ты вообще показал мне ту первую шестерню? И почему доверяешь случайному человеку Его мастерскую? Ящер словно утробно хмыкнул. Вновь приподнял шестерню, где Он сидел над чертежом. Концом хвостовой шестерни бережно ткнул Ивану в грудь, туда, где были спрятаны сложенные зарисовки Ящера. И вновь кивнул мордой, что ему пора идти.

***

Здесь было нестерпимо ярко по сравнению с пещерой. Настолько, что на мгновение Иван ослеп. Комнаты были сквозными, из одной в другую вели похожие двери, находившиеся всегда в одном и том же месте относительно помещений. В некоторых Иван замирал с раскрытым ртом, запрокинув голову и впитывая каждую увиденную мелочь. В иных ему хотелось застыть навечно, а встречались и такие, где совершенно необъяснимые вещи взрывали мозг. Столы, бесконечные столы, уставленные диковинным инструментарием. Придержав дыхание, он позволял себе приблизиться и прикоснуться, взглянуть на принцип работы устройств. Увидел он разные формы одного и того же прибора, что кратно увеличивал предмет, на которые был наведен. Лежит на стеклышке крошка, а посмотришь через инструмент, и крошка увеличивается до крупного каменного осколка. Один из таких увеличителей Иван решил взять с собой, потому как неизвестно, сохранились ли подобные вещи в небесной кузнице, а при создании зеркала он будет ему очень нужен. Обернув тряпкой стекло, что увеличивало предметы, несколько раз для надежности, бережно спрятал он его в мешок. Удивительный свет исходил не от свечей, не от огня в принципе — горели плоские непонятные плитки на потолках. Светились сами собой, и когда Иван входил в новую комнату, плитки как по волшебству чуяли его появление, и загорались. Но теперь уже Иван был готов спорить на что угодно — заместо волшебства здесь работали сложные устройства, загадки которых он отчаянно не успевал раскрыть. Некогда было любоваться и воздыхать над каждым предметом, ему нужно было идти вперед. Он искал комнату, где могли бы храниться чертежи небесного зеркала. Чудеса — поистине механические чудеса — не прекращались. Видел он тончайшие пластины, на которых мелькали и изменялись сами собой числа, и не знал он, что могли эти числа подсчитывать и означать. По стенам тянулись черные трубки и нити, они соединяли собою пластины, видел нечто вроде астролябий, которые используют моряки, но астролябии в разы сложнее и причудливее. В одной из комнат его оглушила музыка, взявшаяся из ниоткуда. Заозиравшись, он снова увидел инструмент, но теперь музыкальный — нечто с множеством струн возвышалось в углу, и по струнам сами собой двигались смычки, и музыка эта была совершенно странная. Словно одновременно пыталась она изобразить птичий крик в вечернем лесу и бряцающий лязг заевшего механизма. И музыка повергала в прогорклую тоску, нарочно напоминая, что раньше — а насколько раньше? — здесь была своя жизнь. И каждая астролябия имела свое назначение, и создавались чертежи, и для конкретных целей мелькали на пластинах числа. Когда-то здесь жил Он. И пускай время не пощадило мастерских, где-то осыпались стены, не работали, заглохли многие изобретения, и при касании жалобно скрипели, пускай воцарился здесь стылый холод, Иван чувствовал. Место это оставили как будто случайно. Не забросили с концами, не хотели забрасывать, просто тот, для кого все эти столы и музыка, ненароком исчез. Опасаясь терять еще больше времени, Иван поспешил дальше. Он минул еще две или три залы, изо всех сил запрещая себе замирать и растворяться в увиденных чудесах. Толкнул следующую дверь. Вздрогнул. Сглотнул. Подавил вспыхнувшее желание побежать обратно. Стиснул руки в кулаки и решительно прошел комнату насквозь к следующей двери. Свет здесь был обрывочен. Пластины на потолке сломались под давлением каменной породы, с треском они мерцали и гасли. И в кратких отсветах были видны тела. Сваленные грудами. Иван пытался не всматриваться — и не смог, краем глаза он разглядел их. Это были… Месяцы. Неживые. Холодные. Обнаженные, белые и без единой человеческой черты, словно куклы. Каждое тело немного отличалось от остальных, разнилась форма рогов, длина рук, у иных на лице было множество глаз, как у паука, у других головы венчались десятком лучей. У одного была оторвана рука, и Иван увидел, что из места надлома торчат те же трубки, что внутри Ящера, только тонкие и черные. Потом различил он трещины на груди другого тела, и ясно стало, что оно не из плоти. Все они казались фигурками, лишенными тепла, лишенными света в застывших взглядах, лишенными жизни. Иван прикрыл глаза. Очевидно, Он создал Месяца. И все неудачные попытки, свидетели ошибок и неверных решений, кучей трупов обречены валяться здесь, под землей. Ведь единственное правильное решение, лучший образец, теперь на небе. Иван вздохнул, борясь с холодящей дрожью на коже, и шагнул в следующую комнату, захлопнув дверь. Это зрелище он встретил радостным криком, от усталости застрявшим где-то в горле. Подбежал к столу, не веря глазам. Мысли, что несколько дней кряду роились в голове, вдруг воплотились прямо перед ним. На рычагах и соединяющих рейках из маленьких стеклышек собиралась та самая система зеркал, что не давала Ивану покоя. От единственной горевшей плиточки на потолке шел свет, и лучиком отражался от каждого маленького зеркальца к следующему. Ровно так, как придумалось ему, только здесь было выверено положение каждого зеркальца к другому, и подобрана нужная высота и расстояние между самими зеркальцами. Не решаясь вздохнуть, Иван подошел вплотную к столу. Некоторые зеркала были повернуты боком, но он не нашел рычага, который их развернул. И на этих зеркалах были закреплены обрывки прозрачного материала с неразборчивыми пометками. — Он уже думал об этом. Планировал механизацию. Отчего только не успел? — Иван снова поискал рычаг для поворотов, не нашел, — и, кажется, не успел сделать рычаги, чтобы ночью под подходящим углом повернуть зеркала. Конечно, машина сама всю работу не сделает, тем более в таком деле…нужно будет отмерить правильные углы, и по времени каждый день выставлять зеркала в требуемую позицию…но это все равно для них будет легче, чем с утра до ночи светить самим. Вот же странная выходит штука… Иван вытащил бумагу, принявшись набрасывать систему с разных сторон. Чертил все, чего не хватало в его задумке, все пропущенные им по незнанию детали, коряво подписывая, какие расстояния между частями механизма планировались Им. Набросав первые очертания, он продолжил разбирать стол, наткнувшись на прозрачные листы из того же материала, на котором оставлены были заметки к зеркалам. Листы наощупь были легчайшие, гибкие, но прочные — ни единого следа от сгибов не сохранилось на поверхности. Первые два оказались пустыми, но дальше Иван отыскал то, что ему было столь необходимо. — Чертежи, — опасаясь радоваться удаче, проговорил он, — да, да, точно они. Здесь все расстояния долями отмечены, это я сумею понять! Пролистывая, каждый подходящий к системе зеркал чертеж Иван складывал в мешок, благо те легко скручивались в любого размера свиток, вовсе не портясь. В сердце клокотала еще одна мысль, на которую все не хватало времени. Ему пришла в голову идея механизма, которую разрабатывал тот, кто… Он помотал головой, мысль эта и опьяняла, и пугала одновременно. Нашелся и чертеж самого небесного зеркала. Подписан он был знаками, совершенно Ивану неизвестными, но, если приглядеться к зеркальцам на рычагах и к чертежу, можно было угадать каждый слой. — Здесь такой же материал, как в трубках Ящера, — под нос бормотал себе Иван, — по крайней мере, весьма похож. И сверху какое-то напыление, мелкое-мелкое, поблескивает…хм, даже рядом не отгадаю, что это может быть…это определенно железо, в основании, но видать, очень хорошо закаленное… И все-таки, — обнадежил он себя, — по отдельности материалы Месяц может назвать, он ведь сам говорил, что разбирается в небесной кузнице. Да, чертеж зеркала Он отчего-то оставил не наверху, а здесь, но по чертежу Месяц вполне может мне подсказать. Разберемся. С этими словами он сложил последние нужные ему чертежи. И опустился на гладкий, мерцающий в отсветах синевы пол, вернувшись к собственной схеме. Вносил правки и новые детали, объединяя, завершая в голове образ работы механизированной системы. Общая картина по кусочкам собиралась в целое и внутри крепла уверенность в том, что они сумеют все исправить. Ему нужно только как можно скорее выбраться на поверхность, пока Солнце еще держится, пока у них еще есть немного времени. Закончив чертеж, Иван не смог прогнать дурную, немного крамольную мысль о том, как Он точно так же мог сидеть здесь, на полу, и создавать чертежи, которые теперь покоятся в мешке. Иван нервенно усмехнулся. Ящер ясно дал понять о том, что посчитал так же. Увидел знакомый образ в фигуре, согнувшейся над листом с чертежами. Нервная улыбка дрогнула, исказив уголки губ в усталой гримасе. Иван дергано выдохнул, поднимаясь на ноги. Возможно, он был неправ. И подобия Бога в нем гораздо больше, чем могло показаться. Только где этот Бог теперь?