Часть 5. Затмение

Месяц смотрел на Солнце. Оно уснуло. Он накрыл его тонким одеялом из той же невесомой материи, из которого было соткано его некогда сияющее одеяние. И теперь смотрел на изнеможденные черты знакомого лица, на горелую кожу, что казалась натянутой на выступавшие скулы. На темные печати дрожащих век. На приоткрытый рот с изрезанными сухостью губами. Внутренний огонь продолжал разъедать тело, и венчавшие голову лучи медленно плавили ее, кожа подобно воску растекалась и застывала каплями на висках. Месяц смотрел и молчал, не решаясь ни единым движением или звуком потревожить сон товарища. Никогда прежде он не чувствовал себя столь беспомощным и бесполезным. Он не мог облегчить страданий, не мог сам восстановить зеркало, не смог даже отправиться к Ящеру. Последняя мысль вновь встревожила его, и Месяц бесшумно покинул Солнце. Ему пора было идти. Иван задерживался. И единственное, что мог теперь сделать Месяц — это постараться ускорить его возвращение. Он не чуял иванового присутствия, значит, тот еще блуждал по змеиным подземельям, но оставался еще один способ отыскать его. Прислушиваясь к вечерней тишине, Месяц улавливал едва слышимый грохот глубоко в недрах земли. Отголосок движения Ящера подсказывал путь, гул неспешно отдалялся куда-то к западу, и следуя за ним, Месяц отправился в путь. Метеором он несся сквозь облака и туман. Последний раз его слабый, дрожащий свет озарял небосвод. Нелегко было унять мысли и чувства, что будто с порывом ветра разом поднялись внутри. Раньше Месяцу не приходилось так надолго оставаться наедине с самим собой — и теперь, в эти непростые дни и ночи, он мучался. Он не умел унимать тревог, не умел отвлекаться от мрачных размышлений, что обуяли голову. Сегодня после обеда Солнце впервые издало вздох. И не могло быть ничего страшнее — потому как дыхание у светила не могло сулить хорошего. Об этом им обоим рассказывал Тот, кто создал их, рассказывал много столетий назад, как о самом крайнем несчастии. И Месяц прекрасно запомнил Его слова. О том, что если Солнце начнет дышать, точнее, если случится вдруг подобие дыхания, то значит, внутренняя сила его, вечно вырабатывающееся топливо, начинает исчерпываться. Машина забирала солнечный жар слишком быстро, грозясь не оставить ничего. А после Солнце, по Его предсказанию, начнет раздуваться изнутри, и в попытке остановить это, будет дышать еще отчетливее и глубже… У них еще было время. Совсем немного. Потому что нынче Солнце вздохнуло лишь в первый раз. Направляясь вслед за подземным гулом, Месяц пробовал подбодрить себя. О том, что с Иваном уже могла стрястись беда, он силился вовсе не думать, запечатывая эту жуткую мысль глубоко внутри. И не мог не чувствовать, как там, внутри, она колется и саднит. Он беззвучно твердил, что принял наилучшее решение, обратиться за помощью к человеческому мастеру — и в ответ ему отзывался стыд, что пришлось возлагать обязанности на того, кого Месяц должен оберегать. Он хотел успокоиться тем, что во всем поможет Ивану в небесной кузнице, и не мог задавить страх того, что Иван вовсе не вернется на землю. Попытался он с облегчением вздохнуть от того, что хотя бы снабдил друга светом, чтобы тот не потерялся… …Только отблески летящей звезды, что видны смертным — ложь и морок. Ведь внутри самого Месяца света уже давно нет. Все, что его тело сумело накопить за тысячелетия отражения солнечного света — все он растратил, освещая мир в последние дни. И теперь остался лишь хвост тлеющей кометы. Отсвет звезды, что на деле давно остыла. Значит, и заветный светильник померк, оставив Ивана в кромешной темноте. От самобичевания отвлекла Месяца внезапная тишь, грохот смолк. Получается, Ящер остановился прямо здесь. Звезда резко упала наземь.

***

Сегодня солнце было едва различимо на небе, весь день оно словно было укутано в странном мареве. Теперь подходило время к сумеркам, тени становились все длиннее и темнее, вот-вот небосвод должен был погаснуть. Мышью Серафима притаилась на табуреточке возле двери, выжидая, когда дыхание матери полностью выровняется. Та пошла спать раньше привычного, сильно утомившись, и это было Серафиме лишь на руку. Наконец, в избе сделалось тихо, мирное сопение матери говорило о спокойном сне, и можно было идти. В котомку были сложены сухари, веревка, ножик, огниво с горстью щепок, и прочие мелочи, без которых в пути не обойтись, и пропажу которых мать не сумела бы обнаружить скоро. Подходить к красному углу, где рядом стояла материнская постель, Серафима не решилась. Потому просто перекрестилась, посмотрев в сторону иконы, и вышла из избы. Достаточно прошло времени и боле того достаточно случалось всякого, чтобы мать свыклась с причудами дочери. И строгий взгляд настоятельницы, подчинявший самого ярого раскольника в их селении, оказывался бессилен против упрямого взгляда Серафимы. Кому, как ни матери, было знать наперечет все шрамы на ее душе — помимо того последнего, о котором она сама боялась лишний раз думать. Поэтому настоятельница уживалась с тем, что дочь ее теряет платок и ходит с непокрытой головой — да и вправду теряет ли?.. Уживалась с тем, что не видела от нее улыбок, и в глазах ее замечала поволоку нездорового огня. Уживалась и с тем, что совсем невозможным было указать Серафиме, где стоит бродить, а где нет. И если девушка исчезала, никогда после не сказывая, куда и зачем, она больше не выпытывала. Заприметить ее никто чужой не сможет — слишком умело Серафима прикидывалась тенью в нужный момент. Оставалось лишь ожидать возвращения. Но Серафима, чуя дозволение от матери и смирение с ее выходками, все равно уходила, когда та не видела. Так ей было спокойнее. Тем более, что сегодня она сама не могла ответить, куда именно шла. Ей не давала покоя последняя встреча с Иваном. Роем кружились в голове его странные расспросы о некоем змее, об украденном свете, что задавал он ее матери, и вместе с ними кружился ответ о том, что змея надо искать там, где скрыта боль и тоска. Она, быть может, понимала Ивана хоть и не во всем, но куда лучше других раскольников и тем более лучше, чем его соседи в деревне. И Серафима хорошо знала — Иван никогда не был суеверен. Порой закрадывалось подозрение, что он и в Писание если и верил, то как-то совсем по-своему. Он мог быть даже богоотступником. И вряд ли стал бы расспрашивать о спасении души в случае конца света. Уж очень далеким от подобных мыслей человеком он казался Серафиме. Но о чем тогда пытался он выведать у ее матери окольными расспросами? Во всех делах он обыкновенно был прям, как палка. Говорил ровно то, что имел на уме. Но в том разговоре ей виделась несвойственная ему хитрость, он пытался что-то скрыть за словами — и не сумел. Она чуяла это. Было в поиске змея что-то…настоящее. Не притча. А самая живая правда, и это ощущение вывело ее сегодня из дома по неизвестному, необдуманному пути. Змей там прячется, где самый главный страх и пустота скрыты. Страх и внутренняя пустота были давними знакомыми для Серафимы, и теперь она брела через бурелом, по наитию пытаясь идти вслед за ними. Было тихо и пустынно в лесу, ни единой человеческой души, даже птицы как-то примолкли, и лишь еловые ветки хрустели под ногами. И в тишине этой, в бледном отсвете угасающего солнца ей впрямь чудилась дорога. Дорога, невидимой нитью уводящая куда-то сквозь колючие заросли. И чем дальше ступаешь по этой дороге, незримо по пням и кочкам очерченной, тем больше в груди расцветает тоска, тем ярче колется страх, тем сильнее зияет дыра в сердце. Серафима, уверившаяся в верном направлении, шла вслед за самыми мрачными своими чувствами, уже не спрашивая, отчего так явно горят они теперь. Она знала наверняка, что нашла верный путь. А справляться с болью, преодолевать горечь — для нее привычное дело. Ей нужно было найти Ивана, пока он не пропал на своем странном пути. И если только страх с тоской могли привести, куда требуется — Серафима была готова идти. Когда она вышла из лесу к лугу, небо уже померкло. Сегодня месяц не взошел, звезды казались еще дальше прежнего, и Серафима готовилась зажигать лучины. Вдруг вспышка озарила тьму — белая звезда, единственная на всем пустом небе, неслась как будто ниже облаков. Ободрившись, в ее неярком, мерцающем свете Серафима продолжила путь. И с каждым шагом удивлялась — звезда словно следовала той же дорогой, куда вело Серафиму чувство тоски, туда же летела звезда. Задрав голову, она рассматривала своего ненарочного спутника, и теперь шагала куда быстрее, на душе сделалось легче. Так миновали они край леса, и дальше начинался сплошной луг на версту, а то и более. Серафима остановилась. Страх закололся внутри особенно сильно, и уже не тянул вдаль, а будто весь собрался прямо здесь, на одном месте. Но вокруг никого не было видно. Она оглядывалась, сетуя, что все наитие оказалось наваждением из-за переизбытка волнений. Повернуть назад или продолжить идти Серафима не успела, потому что звезда, точно так же замершая вдруг в вышине, резко сорвалась с неба. Сияющий прерывистыми всполохами шар падал прямо сюда, и Серафима пригнулась, с головой укрывшись среди желтеющей травы. Звезда опустилась в нескольких шагах от нее, и свет окончательно рассеялся. Серафима, все еще не выдавая себя ни звуком, ни жестом, присмотрелась. Подле, спиной к ней, стояло…нечто, на человека совсем непохожее. Высокое, все в блеклом белом одеянии, весьма худое и…с головой, увенчанной двумя округлыми рогами. Нечисть. А может статься, сам черт во плоти. Перекрестившись, Серафима решила достать нательный крест, но бечевка порвалась, и крест упал в траву — едва слышно прошуршав. Человеческое ухо на расстоянии в несколько шагов такого вовсе не различило бы — однако нечистый дух тотчас обернулся. И пока оборачивался, сделался человеком. — Что ты делаешь здесь, путница? — обратился к Серафиме одних лет с ней юноша с вьющимися белыми волосами. Стиснув в пальцах крест, она поднялась на ноги. Теперь она явственно чувствовала, нет, знала крепче всего другого — здесь творилось что-то неладное. И в глубине души чуяла, что без Ивана не обошлось. — Для начала скажи, — хмуро бросила она, — что здесь делаешь ты, бес.

***

Месяц вовсе не ждал встретить здесь человека. — Ты раскольница? — в сумерках он едва мог разглядеть лицо, черты которого ему почудились знакомыми. Серафима поначалу шарахнулась от него, прижимая к груди зажатый в пальцах крест. Но мгновением позже нахмурилась и попыталась как можно боле грозным голосом ответить: — Откуда узнал, нечистый? На общину нашу позарился?.. Так я человек недобрый, управу на тебя найду, у меня и нож с собой есть, — она подалась вперед, стараясь спрятать свой испуг. От ее слов Месяцу сделалось странно — словно перед собой он увидел Ивана в самый первый день их встречи, когда тот так же угрожал ему, приняв за следователя по раскольничьим делам. Увидел он тот же припрятанный за грубостью страх. А когда заприметил вдруг проседь на височных прядях, ему стало не по себе, и тотчас всплыли в памяти вечно седые ивановы волосы… И тревога из-за скитающегося в недрах земли товарища вновь всколыхнулась внутри. — Я вовсе не желаю зла ни тебе, ни твоей общине, — поспешил он успокоить ее, — а то, что ты из раскольников, из-за твоих строгих одежд предположил. Мне…приходилось встречать их, да. Прости, если зря испугал, вам ведь боязно, что кто-нибудь нехороший вас да и вычислит. Но мне не с руки сейчас больше с тобой задерживаться, потому что мой…друг сейчас блуждает по подземельям, и мне как можно скорее надо бы его отыскать. Взгляд ее всполохом прожег его насквозь — и Месяц понял, что сказал лишнего. У Серафимы же внутри словно случилось озарение — и как ключ подходит к своему замку, в ее мыслях сошлись ивановы расспросы с услышанными словами. Она стиснула руки в кулаки и строго спросила: — Значит, Иван взаправду отправился на поиски змея? Под землю? Туда, где во тьме отчаяние и страх прячутся? Отвечай! — Да откуда тебе это все знать? — Месяца окатило холодом, — я вспомнил тебя, ты и в самом деле раскольница, и в той общине, куда Иван часто наведывается, живешь. Откуда ты знаешь про Ящера? Отчего бы ему тебе рассказывать? Они замерли друг против друга, во мраке, под беззвездным умирающим небом. Одна стискивала кулаки, борясь со страхом от встречи с неведомой нечистью, другой тщетно пытался унять тревогу внутри. Каждый из них понимал, что тот, другой, напротив, явился сюда из-за Ивана. И каждого волновало то, что тот, другой знает слишком много…неизвестно только, почему. Месяц силился вспомнить, что об этой девушке рассказывал ему Иван, но они о многом не успели поговорить, и, стало быть, о ней Иван ни разу не упоминал. Но зачем он сказал ей, куда отправляется? Зачем посвятил в их дело смертную? Серафима хотела бы теперь проснуться в своей избе, но чувствовала, что все случается взаправду. И перед ней стоит не человек, и бежать ей отсюда некуда. Окрепла и ее уверенность в том, что во всем происходящем замешан Иван. — Я давно этого опасалась, — прервала она, наконец, молчание, — но не желала верить… Давно он с вами связался? — С кем это «с нами»? — смутился Месяц. — С нечистой силой, с кем же еще, — процедила она сквозь зубы. — Да не нечисть я! — А кто же тогда? — вновь вспыхнули ее глаза. Не стерпев, Месяц схватился за голову, закрыв лицо руками. И страдальчески выдохнул: — Не хотел я…не должен был снова рассказывать это смертному человеку… Для одного Ивана хотел исключение сделать…зачем ты только здесь оказалась… Он опустился на траву, совсем поник, и негромко закончил: — Месяц я. Серафима тотчас рухнула рядом, не сводя с него взгляда, и не зная, какие слова придумать в ответ. Ей бы не поверить, рассмеяться или разозлиться — но она точно видела рога на его голове, пока он не обернулся юношей, и видела сияние, и видела, как звездой он несся по небосводу. Да и в чертах лица его, что она слабо, но различала сквозь полумрак, теплилось нечто причудливое, колдовское, на наведенный морок похожее. Верить не хотелось, но приходилось, и она, немного успокоившись, взяв себя в руки и будто нарочно притупив страх, спросила: — А Иван…где он сейчас? Ему не грозит опасность? Месяц взглянул на Серафиму и с концами уверился, что серьезного, честного разговора не избежать. Им было, о чем расспросить друг друга. И было, о чем сказать.

***

Поведал он ей о Ящере. О волшебном зеркале. Когда он попробовал объяснить простыми словами, что пропал один чудесный предмет, благодаря которому могли на землю отражаться свет с теплом, Серафима прервала его: — Инструмент. Ящер украл инструмент. Странное чувство отозвалось в душе Месяца. Он явно увидел, как мог Иван сидеть в раскольничьей общине подле этой девушки и показывать свои чертежи, роняя в речи то тут, то там незнакомые сложные слова, и как девушка эта каждое слово на слух подбирает и складывает в памяти. Он коротко улыбнулся, сдерживаясь, чтобы не заулыбаться слишком явно. Почему-то ему было хорошо от представленной картины. От того, что девушка понимала смысл его рассказа, почему-то становилось легче. Он продолжил — и поведал о том, почему Солнце стало мерцать и гаснуть, почему звезды померкли, зачем он спустился на землю искать мастера, и как повстречал Ивана, и о том, что Иван сам решил отправиться к Ящеру. Рассказал, что искал их обоих по подземному гулу и услышал в ответ, как девушка вела поиски по чувству тоски, что всюду сопровождает подземное чудище. Закончив на печальной мысли о том, что их общий друг теперь в одиночестве бродит по подземелью, Месяц вдруг встрепенулся: — Я совсем забыл узнать. Как тебя зовут? — Серафима, — она сидела, поджав ноги к груди, уместив подбородок на коленях и обхватив их руками. Некоторое время она молчала, но взгляд и морщина меж бровей выдавали водоворот напряженных мыслей, бушевавший в ее голове. — Это должно быть похоже на непрекращающийся кошмар, — тихо проговорила она. — О чем ты? — О том, как ты выносишь все, что творится на небе. Я не могу представить, каково это. Но могу догадываться. Каждый день ты думаешь, что весь мир может исчезнуть. Наши тоже готовятся к концу света, для них гаснущее Солнце — это знамение. Исповедуются, постятся, отмаливают грехи. А ты смотришь на все сверху и видишь, как все живущие тут люди, сколько их на земле…я даже не знаю…как все они без тепла и света умрут. И пытаешься все исправить. И не знаешь, удастся ли. И, быть может, кажешься себе таким маленьким перед огромной бедой. Мне больно за тебя, за то, что ты сейчас носишь в сердце. Месяц чуть повернул к ней лицо. Он застыл как истукан, не смея разжимать пальцев или ослабить плеч, потому что внутри него творились совершенно незнакомые и дикие чувства. Впервые он услышал, как кто-то другой сумел озвучить все, что он ощущал в эти последние для мира дни. — Спасибо, — прошептал он, — ты…ты правда понимаешь. Хоть я и не знаю, как у тебя получилось. — Я могу только подумать, как для тебя это выглядит. Если не выйдет починить зеркало, если твой старший товарищ превратится в остывшую плоть, как ты сам сказал…то все закончится. — она горько усмехнулась, — и не Страшным Судом, выходит. Все на свете просто замерзнет. Я умру здесь, на земле. Иван умрет. А ты будешь наблюдать сверху, и не сможешь ничего поделать, останется только смотреть. Она вскинула лицо, и ему показалось, что тонкие губы подрагивают. — Это худшее, что может быть. Умирать не так страшно, как наблюдать чужую смерть и не уметь помочь, — она сглотнула комок в горле, — когда отца забили насмерть, мне оставалось только смотреть. И после мне очень долго вовсе не хотелось жить дальше. Поэтому…я, наверное, могу…понять. Не находя подходящих слов, Месяц протянул руку и взялся за ее угловатое плечо. Теплое. Должно быть, все люди теплые. Но он вновь и вновь находил сходства между ней и Иваном, и оттого терялся в незнакомых чувствах, что продолжали обступать его с каждой минутой, что он находился рядом с Серафимой. Он зажмурился и помотал головой. Она не должна погибнуть. Как и Иван. Они оба должны жить. Чего бы ему это ни стоило. — Тебе страшно? — вопрос заставил его вздрогнуть. Он молча кивнул. — Почему ты больше не светишь, Месяц? — Потому что, — они коснулись самого больного, что мучило его теперь, — потому что у меня никогда не было своего света. Все, чем я светил после того, как Солнце оказалось приковано к машине, накопилось в моем теле за века и тысячелетия отражения солнечного света. Растратилось оно быстро. Сегодня я померк совсем, и…видишь ли, я надеялся, что за то время, пока существую, во мне что-то изменилось. Вдруг где-то глубоко внутри появился свой маленький огонь…источник, как у Солнца. Он задрал рукав кафтана, а после и рукав вышитой серебром рубашки. На бледной коже явственно проступали шрамы. Серафима встревоженно вскинула брови. — Я попытался заглянуть внутрь себя. Ты не пугайся, это в человечьем облике походит на шрамы, а так я лишь…разобрал руку на части. Это не больно, правда. Здесь видны швы того, как я соединил все обратно, и только. И там, под кожей, ничего нет, как и раньше не было. Во мне никогда не было ни тепла, ни света, я лишь отражал его, и теперь, если Солнце действительно остынет, я никого не сумею согреть или озарить. Порой… Месяц опустил рукава и чуть слышно договорил: — Порой я спрашиваю себя, зачем Он сделал меня живым. Как будто вместо меня было достаточно поставить еще одно зеркало. Серафима споткнулась об это возвышенное «Он», что с благоговением прошептал Месяц, но не стала спрашивать. Вместо этого она сказала: — Мне лунный свет всегда нравился больше солнечного. Твой свет…особый. В нем всегда есть что-то такое, отчего не так страшно оставаться один на один с самим собой. — Я рад это слышать, — со слабым отголоском надежды отозвался он. И продолжил: — Мне приятно с тобой говорить. Ты понимаешь, отчего мне страшно. Ты понимаешь, о чем я сейчас так тревожусь и беспокоюсь. Когда мы говорили с Иваном, становилось легче, но обыкновенно он ведет себя так, будто ничего не пугается, словно весь мир может обратиться в труху, а он и не дрогнет. Он всегда в своих мыслях, и по лицу его тяжело понять, что творится внутри. Он… — Как будто спит, — закончила за ним Серафима, и Месяц согласно закивал, — я знаю, о чем ты. Замечала. Но, если с другой стороны взглянуть, его спокойствие ободряет в тяжелый час, и беда кажется не такой уж бедой. Так что оно и к лучшему. Потому он и согласился чинить небесное зеркало. Потому и решился пойти к Ящеру. Пока она говорила, Месяц не сводил взгляда с ее тонких обкусанных пальцев, и когда Серафима замолкла, он жестом указал: — У тебя очень болезненно выглядят руки. Вся кожа возле ногтей будто содрана. И на висках седые волосы, как у старых людей. Почему так? Я видел серые волосы у Ивана, но он с ними родился. Что с тобой случилось? Серафима поджала губы, не зная, что отвечать. Но не стерпев наивного, беззлобного любопытства Месяца, закатала один рукав, обнажив росчерки давно запекшихся и зарубцевавшихся шрамов — и встревоженному удивлению Месяца не было границ: — Зачем? Человек не может разобрать себя на части. Для чего ты…у вас другая кожа, тебе должно быть больно… Почему? — Видишь ли, — она медленно подбирала слова, — мне тоже бывало страшно. Очень больно. Внутри. Когда боль внутри скребется и раздирает, ты начинаешь раздирать себя снаружи, лишь бы ту боль, в глубине сердца, заглушить. Чтобы удержать себя в хоть сколько-нибудь здравых мыслях. Чтобы той боли не поддаться, не сделать с собой что-то гораздо худшее, потому что порой ты настолько беспомощен перед горестями и бедами… Должно быть, я тоже искала свет внутри себя. Силы быть дальше. Когда барин запорол отца. Когда брат бросил нас и ушел к скопцам. Видимо, раз сижу здесь с тобой, то свет я нашла. Она помолчала. — Наверное. Месяц бережно взял ее за руку, где под черной тканью прятались шрамы, и неловко попытался коснуться запястья пальцами, но не решился, и просто выдохнул: — Пока у мира остаются считанные дни, о смерти думать вовсе не стоит. Многое нужно успеть. И я буду надеяться, буду верить, что все получится. Его прервал гул, на сей раз раздавшийся прямо под ними. Гул сорвался с места и понесся прочь от них к северу. — Это Ящер, — он подскочил на ноги, — надо следовать за ним и попытаться выманить на поверхность. Мне нужно лететь. — Я с тобой. Месяц отчаянно замотал головой: — Нет, я уже говорил о том, как жалею, что отпустил Ивана одного. Ты не понимаешь, насколько огромен и ужасен Ящер. Он меня может размозжить концом хвоста, я не буду тащить тебя в лапы чудища. Хочешь, быстро отнесу тебя домой? — Нет времени, — Серафима снова нахмурилась, и черные глаза уже жгли Месяца насквозь, — мне нечего и некого терять, кроме Ивана. Ты еще не усвоил этого? Если ему нужна помощь, я лучше пропаду, но сделаю все, что в моих силах. — Но… — Разве ты не собираешься сделать точно так же? Месяц еще колебался, но Серафима взяла его за руку и крепко стиснула его ладонь в своей. — Возьми. Меня. С собой. Он отчаянно посмотрел на нее еще раз, и, увидев лишь упрямство, понял, что спорить с Серафимой было делом гиблым — впрочем, как до того было бесполезно спорить с Иваном насчет путешествия к Ящеру. Они были слишком схожи в иных вещах, и тем сильнее западали ему в душу. Вздохнув, Месяц подхватил Серафиму на руки и поднялся в небо. Померкшая звезда уже не сияла.

***

Ящер несся вверх, дробя камень. Иван, крепко держась за шестерни, поднимался к поверхности. Он надежно привязал к груди походный мешок с драгоценными чертежами, и прижатая мешком, за пазухой сидела кошка. Полное нетронутых тайн подземное царство оставалось позади. Все, что он успел увидеть и узнать, Иван пока не решался осмыслить. Ему нужно было как можно скорее вернуться наверх, чтобы Месяц не растревожился. Твердь задрожала от движения гигантской машины. Ящер прорвался к безлунном ночному небу, гигантским черным хлыстом изогнулся над лугом. Иван спустился, развязал мешок, и достал оттуда починенный фонарь — вместо звездной пыли он наполнил его подземным огнем. Тот светил не столь ярко, но озарял дорогу на несколько шагов. Кошка моргала единственным глазом, привыкая к свежему воздуху и теплу кругом. Иван напоследок коснулся железной морды: — Ненадолго прощаемся, друг. Я вернусь, скоро, как починим небо. Удлиню тебе подрезанные трубки в языке, подлатаю, где еще понадобится. Если хочешь, приделаю тебе-таки лапки, чтоб мог сам себе в случае чего помочь, а то как ты без лап? Уговор? Ящер словно посмеялся утробным скрежетом. Ткнулся концом морды в иванову ладонь и тотчас пропал в прорытом тоннеле — господин подземелий вернулся домой. Осталась только добротная пещера из каменной породы, что вздыбилась от работы мощных шестерней. Иван, весь перемазанный смазочным маслом и бог весть чем еще, утер лоб, и обернулся, услыхав вдруг шорохи. Навстречу ему приближались две фигуры, и подняв фонарь, он сумел рассмотреть их. — Месяц? — удивленно воскликнул он, — Серафима?! — Иван, — Месяц, совсем погасший и больше уж не озарявший своим сиянием, подбежал к нему, — ты в порядке? — Это, — неизвестно, почему тут появившаяся Серафима указала рукой ему за спину, — Ящер вырыл? Растерянно моргая, Иван хотел спросить у них самое главное, что не давало ему покоя — почему они встречают его точно здесь и тем более вдвоем. Как они вдруг оказались знакомы? Отчего переглядывались и перебрасывались словами так, словно были закадычными друзьями? Но у него не оставалось сил на вопросы, поэтому он устало покачал головой: — Я добыл зеркало. — Неужели? Покажи, — радостно попросил Месяц. Но Иван довольно ухмыльнулся и вытащил чертежи: — Смотри, что мне еще удалось найти, — и развернул один из них, тотчас по взгляду Месяца догадавшись, что тот узнал, кому эти чертежи принадлежали. — Как ты…откуда ты… — Нам следует торопиться. Времени не так много, каждый час на счету, — Иван взглянул на Серафиму и почуял, что она может знать больше, чем кажется, потому не стал скрывать, — Солнце как сейчас себя чувствует? Пойдемте, если не отвлекаться на глупости, я смогу начать работу уже сейчас. Взгляд его был совсем нездоров, и ноги явно едва держали его. И Месяц, чуть выставив вперед руки, мягко проговорил: — Мы не опоздаем, если ты немного отдохнешь после такого странствия. Спи. Иван, в тот же миг провалившись в глубокий сон, упал на подставленные руки.

***

Под чернильным небом нельзя было угадать, переступила ночь за половину или нет. Желтым огоньком горел фонарь. Одноглазая кошка вылизывала лохматый бок. Иван крепко спал в усеянной росой траве, смешно поджав ноги и привычно обхватив себя руками. Месяц снял с себя кафтан и подложил ему под голову. Стрекотали сверчки. Не было больше ни подземного гула, ни тягостного ощущения тоски. Серафима смотрела на иваново лицо и медленно покачивалась, подобно маятнику отмеряя мгновения. У ночи этой как будто не было ни начала, ни конца, и вся она оказалась в распоряжении трех изнеможденных юнцов, наблюдавших последние дни мира и пытавшихся всячески этому препятствовать. — Я отнесу его домой, — заговорил Месяц, — и тебя. — Ты наверняка сегодня устал, — ответила она, — я могу сама добраться. Он пристально посмотрел на нее. — Сейчас мы во многих верстах от общины. Я не брошу тебя одну посреди ночи в незнакомых местах. Не беспокойся обо мне. Я сумею унести вас обоих. Они окунулись в тишину. Было впервые за долгое время так спокойно и мирно, словно не существовало никаких бед и угроз. И чем больше обманчиво добрым казался этот предрассветный час, тем возрастало внутри понимание, что кроме этого часа у них ничего нет. Потом снова будут тревоги, старания все исправить, будет страшно и беспокойно. Краткая передышка, когда можно позабыть обо всем и поддаться искушающей мысли, что все в порядке. У Месяца дрожали ресницы. У Серафимы подрагивали губы. Она, не сумев побороть чувства, опустила руку на волосы Ивана. Медленно погладила его по голове. Забирая с собой на память все из этого мгновения. Месяц опустил ладонь на иваново плечо. Он чувствовал, что его пальцы коснулись серафимовых. Но не отодвинул руки. У них был этот час, и нарушать возникший хрупкий покой он не посмел. Можно было закрыть глаза и представить, что все и впрямь сделалось хорошо. Представить, что они счастливы.