Часть 6. Чудеса механизации

Если взорвётся чёрное солнце

Все в этой жизни перевернётся

Привычный мир никогда не вернётся

Он не вернётся

Очнулся Иван один в своей избе. Сел за стол, краем глаза наблюдая в оконце, как медный солнечный шар дрожит над верхушками сосен далекого леса. Он долгое время просидел так, не осознавая ни минут, ни часов, не двинув ни единым мускулом. Ему нужно было ужиться с теми невыносимыми знаниями, от которых пухла и болела голова. Он закрывал глаза — и видел подземные комнаты, открывал глаза — и видел их же, бесконечные катакомбы, уходящие вдаль прямо из бревенчатой стены напротив. Он слышал скрежет шестерней, пускай единственным, что звучало столь ранним утром, были птицы. На столе перед ним лежала походная сумка, и чертежи, теперь уже не отливавшие никаким сиянием, были настоящими. Смазочное масло, засохшее пятнами на одежде и волосах, было настоящим. И смертельная усталость тоже. От стука в дверь Иван даже не вздрогнул. — Кто? — Бог тебя разберет, — запричитала бабка Лукерья, вдруг появившаяся на пороге, — то не поднять тебя до полудня, то прежде петухов вскакиваешь. Поесть тебе занесла, какой день уж в деревню не заходил, чай, совсем загнуться в одиночку решил. Корзинка со снедью опустилась на стол, и Иван будто лунатик, запоздало понял, что не успел спрятать чертежи. Благо, Лукерья по простоте, ей свойственной, не проявила ни малейшего любопытства. Лишь подвинула сумку, чтоб не мешалась, и начала выкладывать свежие, еще немного хранившие тепло печки, калачи и бублики. Присмотревшись к ивановому лицу, она охнула и чуть ли не схватилась за голову: — А ты чего такой бледный сделался? Бог ты мой, и перемазался пуще прежнего, тебя по каким болотам теперь-то носило? Не отстираешь же, дурень, — она цыкала языком, разглядывая его со всех сторон, — а ну, признавайся, куда в эти дни ходил? Где пропадал? Ох, наживешь ты себе бед, Иван, и больших бед, даром, что ль, сейчас на всяких бесноватых и неверных охоту объявили… — Да о чем ты… — едва шевельнул он губами, все так же глядя прямо перед собой, в петляющие катакомбы. — Да о том! — прикрикнула Лукерья, уже не стерпев, — вот не ходишь в город, так и не знаешь ничего, пустая твоя голова! Поп молебны делал, а что с солнцем-то? Вот в том и дело, что ничего хорошего, так и меркнет, так и вспыхивает то с одной стороны неба, то с другой! А тебе почем знать, прячешься по лесам, скоро вовсе на человека похож не будешь! — тут она заговорила серьезнее, понизив голос, — и слух пошел, что из столицы приказ дан… Посланы люди, чтоб неверных искать. Как…сам понимаешь, каких. Говорят, от них-то все горести, потому будут их искать и со свету сживать, чтоб солнце воротить. Так и… — Ерунда, — отмахнулся Иван, — если б все так просто было. — Ты меня дослушай, — снова рассердилась Лукерья, и тряхнула его за плечо, — тебя, дурака, с твоими бреднями да рисунками поймают, и конец. На это у тебя хоть ума хватает, на понимание, а? Если попы наши кому скажут, что ты в церковь не ходишь, то к первому тебе и придут. Так что ты времени зря не теряй, сожги рисунки-то, и в церковь сегодня зайди, причастись, да и на исповедь сходил бы… И не тронут тебя тогда, Иван, слышишь меня?.. Иван тенью выскользнул из-под ее рук, державших худое плечо. Замер в углу возле постели. Глядит на него Лукерья — и будто не признает. Если прежде зеленоватые глаза сквозь человека смотрели, в никуда, то теперь взгляд их куда жутче сделался. Смотрел Иван куда-то мимо избы, мимо дня и ночи, мимо всей их деревни и себя самого, и будто в ту самую минуту видел он такое, отчего и стал так бледен и худ. Прежде он извечно сонным казался. Теперь его вовсе здесь, среди людей и жизни мирской, не было. Лукерья перекрестилась — уж не бес ли в его тело вселился?.. А Иван вдруг прямо на нее взглянул — и еще страшнее стал. — Неважно все это, бабушка, — а говорит ласково, с таким теплом, с каким ни разу после похорон не заговаривал, — все эти церкви, солдаты…глупости. Спасибо за хлеб. А теперь ступай, ступай к себе, и коль ты столько лет ко мне добра была, то и на сей раз прошу, про меня ни попам, ни царским людям не сказывай. Себя не помня, Лукерья отступила к двери, ноги сами несли ее прочь. Едва додумалась взять из ивановых рук корзинку — и дрожь охватила ее, только бы его лишний раз не касаться. Слова странные, голос добрый, а в глазах — мысли нехорошие. Дикий зверек, что обычно от людей за печку прятался, обратился в кого-то, кому Лукерья и имени дать не могла, и в груди холодно становилось. Осталась уже избушка далеко за плечами, а она не прекращала бормотать молитвы, креститься, и клясться всем сущим, что никогда больше не пойдет к колдуну. Колдуном обратился. Верно так, решила Лукерья. Иного и быть не может.

***

Повстречались они за общинными домиками, среди холмов и оврагов. Серафиме чудилось, что она пьяна. Минувшая ночь скрылась за горизонтом, но не оставила в покое ее душу. Нельзя было позабыть печальной улыбки Месяца и тонких рук его, на которых он унес ее за облака, нельзя было позабыть полета над бескрайним полем и всех сказанных слов, в конце концов, нельзя было позабыть мгновения, когда из сумрака навстречу им вышел Иван. Серафима знала, что коснулась вещей, которые уже не отпустят ее, цепко впившись в разум и сердце. Сегодняшним утром она увидела, что перешеек, всегда отдалявший ее от остальных раскольников, превратился в зияющую пропасть. Из пропасти этой на нее взирала тайна. Тайна вспоротого чрева, откуда Ящер поднялся наверх из подземного царства. Она знала, что там, в темноте, откуда пришел Иван, хранились истории и загадки, о которых ему еще предстояло рассказать. Если он сможет. И тайна эта теперь мерцала в его совсем помутневшем взгляде. Как драгоценный камень средь мутной зелени болота. Они сидели на пригорке, внизу под ними расстилалось поле, по которому она уходила искать его, и по которому лежал его путь на небо. Они молчали, не находя слов для всего, что связало их после ушедшей ночи. Быть может, Иван, по извечной своей привычке, слов вовсе не искал, и молчал только потому, что так ему было спокойнее. Как-то нервенно вздохнув и принявшись комкать рукав рубахи в нетвердых пальцах, он заговорил: — Слухи есть. Охоту на вашего брата объявили. Из-за неполадок с Солнцем. — А когда она прекращалась… — пожала плечами Серафима, — нет нам мирной жизни на свете. Ничего наверняка не знаешь, когда ожидать? Да и доберутся ли до нас? Иван мотнул головой. — Ничего. Видишь, эти дни я на небе буду, не смогу вести из деревни приносить. Некогда больше нам медлить, надо зеркальный механизм утвердить, пока не сделалось совсем поздно. — Эх, — Серафима вскинула голову, прищурившись от ржавых солнечных лучей, — если б ты мог сверху наблюдать, вдруг какие нехорошие люди к поселению подбираются, да в случае чего мне сверху знак подал. Впрочем, это уже наши заботы, здешние, ты сейчас все мысли свои на чертежи направь. Погибнет Солнце — и не будет никому никакой разницы, сколькими перстами креститься. — И теперь нет разницы, — вдруг глухо перебил Иван. Серафима вскинула бровь. Он сгорбился, на шее заходили желваки, и с трудом собирая слова в связную речь, объяснил: — Тот, кто весь мир начал, до наших молитв не опускался. Глуп был бы тот Бог, что день деньской на облаке сидит и бормотание в церквях слушает. Он работал. Продолжал творить землю. И секрет системы зеркал я у Него в подземных комнатах увидал, не о просьбах и покаяниях думал Он, а о том, как еще небесный свод усовершенствовать. И живую душу Он создал, и Ящера собрал, и велел ему вращать земную твердь своим телом…и твердь земная вслед за Ящером движется. А мы библейские писания учим, будто в них хоть какая-то правда есть. Иван повернулся к Серафиме и вдруг уверенно взял ее холодными ладонями за плечи: — Нет в них правды. И не по своему подобию тела наши Он сотворил, и нет там, под землей, никакой преисподней, и тоска у змея не от грехов человеческих, а от вечного его одиночества. Если б ты со мной туда спустилась и увидела то, что пришлось повидать мне, то знала бы крепче всего на свете, что никогда не могли звать Его ни Иисусом, ни Исусом. Нет никакой разницы, потому что не смог бы человек произнести такое имя, какое было у Него. Поверь, никто и никогда лучше, чем Бог, настоящий и правдивый Бог, не знал, что молитвой ничего не решить. Потому Он решал делом. Он замолчал. Будто сказал слишком много слов сразу. И долго еще смотрел в глаза Серафиме, а она безотрывно глядел на него, уже не чувствуя, будто мир рушится. Нет, мир рухнул в ее голове еще вчера, а теперь он словно выстраивался заново — так, как и было положено. Иван поднялся, вскинул на плечо сумку с чертежами. Без единого слова он спустился с пригорка, и странная дымка охватила его, растворяя в залитом солнечными лучами поле. Серафима провожала его обнадеживающим, спокойным молчанием. Будто все должно было исполниться согласно их плану — если не думать о том, что и плана у них, считай, не было. Вдруг мысль сверкнула в голове. — Иван! — окликнула она исчезающую тень. Из дымки на нее пронзительно глянула болотная зелень. — Когда будешь ковать новые зеркала, — она приподнялась, — не забудь проверить силу, с какой Солнце на них свое тепло отражает. Иначе получится, как у того мастера с хитроумным стеклом, который поджигал траву. Помнишь, ты сам рассказывал? В городе видал?.. Не сожги землю! — Теперь точно не сожгу, — и лишь дымка колыхнулась, будто и не было его никогда.

***

То, насколько спокоен и тих в каждом жесте был Месяц, лишь подкрепило для Ивана ощущение болезненного сна. Правда, если б он сделался чуть внимательнее, то заметил бы, что пальцы-спицы готовы затрястись от тревоги. И все спокойствие Месяца было старательно натянуто на лицо поверх волнения. У них оставалось мало времени. И когда Иван, разложив перед ним чертежи, серьезно спросил, хватит ли им трех дней, Месяц был готов взвыть. У них не было трех дней. Особенно если что-то выйдет не так, и им понадобятся лишние часы, чтобы поправить работу зеркал. Тем временем Иван, переводя все в доли, пересчитывал, на какой высоте располагать зеркала в отношении друг друга, под каким углом, опоясав землю, они должны будут склоняться над ней. Наблюдая за его рассуждениями, Месяц прервал: — Нам нужно будет разделиться, чтоб действовать одновременно. Как только будет готова сама система, я бы взялся ее укрепить на небе, пока ты будешь создавать зеркала. Зеркало — есть суть нашего механизма. Чем быстрее ты…скуешь? Выплавишь?.. точную копию разбитого диска, тем скорее мы со всем этим разберемся. Иван выслушал его, но нахмурился. — Ты уверен, что сумеешь сделать все правильно в настоящем небе? Настала очередь Месяца хмуриться: — Тут ведь еще вот какое дело. Я достаточно уже поил тебя всякими снадобьями, но летать ты пока не способен. Чтобы обойти всю землю и расставить зеркала, тебе понадобится не один год. Понимаешь, Иван? — Понял, — кивнул тот, — ладно, тогда будь по-твоему. Материал для зеркала я буду искать в небесной кузнице. Ты можешь назвать, что здесь что? — с этими словами он протянул очередной чудесный лист. — Далеко не все, — спустя несколько мгновений выдохнул Месяц, — но то, в чем уверен, я сумею найти в кузнице. Видишь, тебе нужно как можно больше свободного времени, чтобы подобрать каждый материал, иначе мы можем не успеть только из-за такой ерунды. Совсем посмурнев, он цыкнул: — Не понимаю, отчего бы Ему заранее не оставить нам понятный чертеж, без этих его мудреных знаков… Раз уж решил оставить нас самих разбираться со всеми поломками, Он и правда мог все подгото… — Не мог, — оборвал его на полуслове Иван. Месяц непонимающе взглянул на него, отвлекшись от чертежа. — Он… — Иван прожигал его взглядом, как среди сумерек жгут болотные огни, — Его нет. — Ложь, — встрепенулся Месяц. — Правда, — упрямо ответил Иван, — все, что теперь случилось, даже спрятанные в подземельях чертежи и модель механизированного освещения земли, все это от того, что Он не успел. Он думал над этим, размышлял глубоко в пещерах, забрал с собой все нужные бумаги, но не знал, что не сумеет вернуться обратно. — Ты лжешь, — голос Месяца зазвенел, как удар стали, — я не понимаю, для чего, но…ты сейчас врешь мне. Откуда тебе знать? Почему ты хочешь, чтобы я поверил в такие вещи?.. — Потому что я смог зайти в Его подземелья, — сквозь зубы прошипел Иван, — ты думаешь, смертный мог бы проникнуть в Его дом, забрать оттуда чертежи и инструменты, если бы… Он увидел боль, что причиняло каждое сказанное слово. Пускай совсем недавно Месяц сам вспоминал рассказы бродячих звезд, и предполагал, что создатель его мог исчезнуть, признать это правдой он был неспособен. И голос его дрожал совсем по-человечьи, как бывает в те моменты, когда душа противится одной только мысли об утрате, и всячески потому ее оспаривает и отрицает. В глазах напротив Иван увидал то отчаяние, которое пряталось у него самого глубоко внутри и часто скреблось ночами. Отчаяние, которое он узнал, когда выпил на поминках водки и думал, как бы вернуть мертвых обратно. Месяц выронил из пальцев чертеж, и все продолжал вглядываться в иваново лицо, словно все еще могло обернуться недоброй шуткой. — Я видел, — наконец, сказал Иван. Месяц безмолвно потребовал продолжать. — Ящер отвел меня. Уже после всего. Туда, где комнаты полностью обвалились, вода там разъела камень, и все давно стало пылью. Ящер завалил самую дальнюю комнату обрушенными стенами настолько, насколько сумел своей тушей. Он похоронен у верстаков, среди удивительных инструментов и стопок чертежей. Среди Его собственных мыслей. И, поверь мне, Месяц, я бы никогда не сумел спутать Его с чем-либо иным во всем мире. То множество рук, которые сотворяли мир. Ответом ему послужила страшная тишина. Месяц поверил. И теперь сидел, глядя мимо дня и ночи, как сегодня поутру сидел Иван, глядя в стену избы. — Я думал, — прошелестели небесные травы, — что Он оставил меня…нас. Я никогда не был тем изобретением, которым Он мог бы по-настоящему гордиться. Механизм, который зачем-то научен разговаривать и думать. По сравнению с настоящим живым человеком… — В одной из комнат я видел стольких тебя. Разных. Рогатых, многоруких, трехликих. Сдается мне, что ни про что на свете не стал бы Он прилагать столько усилий ради изобретения, которым не гордился. Ему хотелось сотворить тебя лучшим из тех, каким ты мог быть. Да и вся идея механизации небосвода… не для того ли она, чтоб освободить вас с Солнцем от бессмысленной работы? Разве Он не хотел дать вам свободу? Думаю, для никчемных изобретений так не стараются. Заприметив сомнение в выражении лица Месяца, Иван скоро договорил: — Что мешает тебе так думать? Если Бог мертв? Он поджал губы. Сегодня долгие речи рвались из него против воли, и он сильнее прежнего уставал. Впереди ждала тяжелая работа. Радость в том, что за работой ему не придется больше вести разговоры. Иван обернулся по сторонам: — Проводишь к небесной кузнице? — Бог мертв, — отозвался Месяц, а после, вдруг вернув ту добрую улыбку, с какой встречал Ивана в первый раз, кивнул, — да, провожу.

***

В сути своей небо было местом весьма…странным. Горизонта глаз различить не мог, и потому все кругом превращалось в безграничное поле, уходящее так далеко, что никакого края у него быть не могло. Иван мысленно согласился со словами Месяца, ему ни за что не управиться за три дня, если начнет расставлять зеркала сам. Они недолго брели в поисках кузницы — та вдруг оказалась перед ними столь внезапно, словно сама отыскала их. Иван замер, запрокинув голову. Здание уходило точеной резной макушкой куда-то выше неба, но во всем прочем выглядело довольно обыденно. Покатая ровная крыша, крепкие каменные стены и тяжелые даже с виду врата — притом, размером для человека. Вспомнилось Ивану, что и в подземных комнатах столы да инструменты подходили под человеческие размеры. Он слабо усмехнулся. — Верно получается, что Он был обыкновенного роста? — Да, — без раздумий кивнул Месяц, — быть может, на палец выше тебя. Единственное, что не было простым и притягивало взгляд в небесной кузнице — часы. Огромные, они висели над вратами, и отмеряли вздохи мира. Кольца мудреного циферблата троились и десятирились, без счету стрелок совершали обход по кругам, каждая по своему хитрому замыслу. Заместо цифр были здесь незнакомые символы, и они молчали, не желая отвечать, какие числа под собой подразумевали. Снова Иван чувствовал себя неученым дикарем перед книгой, потому как смотрел и не мог ответить себе, что же он видел. Что означали и отмеряли эти часы, начавшие свой ход в самые первые дни бытия. Маятник мерно покачивался, столь же равнодушно взирая на иваново восхищение. Из чего можно выплавить сталь, что столько времени будет исправно вертеться шестернями да отстукивать молоточками, не ржавея и не замирая? — Где замок? — отвлекшись, наконец, от часов, заговорил Иван. — Какой замок? — искренне удивился Месяц и толкнул врата. Они с гулким шумом отворились внутрь. Иван почесал в затылке: — Такое важное место, и не защищено даже щеколдой? — От кого защищаться на небе? — вскинул Месяц бровь, — от меня? От Солнца? Брось, Он не запрещал мне заходить сюда, скажу больше, я довольно часто забредал, когда Он работал и наблюдал. Жаль, что познаний в механике от того не прибавилось. Они переступили порог, и здесь Иван уже не сумел скрыть восхищенного огня, вмиг вспыхнувшего в его глазах. Внутри кузница была гораздо больше — или невесть каким чудом создавалось такое ощущение. Она уходила вправо, влево, и вперед так далеко, что, вертя головой по сторонам, Иван не мог увидеть остальных стен, кроме той, в которой были сделаны врата. Свод потолка уходил резко вверх, пол был вымощен камнем. И на каждом шагу пространство наполняли столы, плавильни, наковальни, верстаки, станки, а на них в своем порядке выстраивались инструменты и приборы, назначений которых снова было трудно угадать. Кузница — она же мастерская — была обставлена куда проще подземных комнат. Здесь не звучала музыка, не мерцали синевой плиточки на потолке, не сбивались в груды чертежи на прозрачных листах. Если там, в Его доме, царило буйство идей и мыслей, то здесь главенствовал рабочий дух. Ничто не должно было отвлекать. И плиточки с фонарями горели ярко, озаряя каждый уголок мастерской. Иван не в первый раз задумался, откуда же нужно брать столько топлива, и какого роду то топливо, если на нем фонари горят сами столько веков после Его ухода?.. Но времени на размышления не оставалось. — Ты спрашивал про материалы, — сказал Месяц, и Иван немного вздрогнул. Он успел позабыть, что находится здесь не один. — Иди сюда, — Месяц подошел к незнакомой Ивану вещи, состоявшей из множества полок и ящичков, — как я помню, в крестьянских избах такого нет… Это называется шкаф. В каждом ящичке лежат образцы материалов. Я уверен, что все необходимое для выплавки зеркала здесь где-то находится, но в каких именно ящиках, к сожалению, не знаю. Смотри, на ящичках есть знаки. Тебе нет нужды пытаться их прочесть, потому что дело тут вот в чем. Когда ты подберешь материал по чертежу, нужно будет посмотреть на знак, а потом на складе, который расположен в правом крыле, найти точно такой же знак. И все. У тебя будет столько этого материала, сколько на сотню зеркал хватит. — Черт возьми, — процедил сквозь зубы Иван, — но в чертеже материалы помечены не такими знаками… Они подписаны как-то иначе. Какие-то из них, кажется, просто нарисованы картинкой, видишь? Мне придется, — он оценивающе осмотрел шкаф снизу вверх, — все ящики перебрать?.. Я ведь даже не буду уверен, что правильно отгадал… — Видишь ли, — с неловким ощущением вины проговорил Месяц, — даже те материалы, которые я узнаю в чертеже…я…я понятия не имею, в каких ящиках они хранятся. Он почти не посвящал нас в свои дела. — Да уж, — проворчал Иван, — помощи сейчас от тебя будет немного. Ладно, тогда установка системы в небе точно на тебе, иначе мы вовсе не успеем. Бросив сумку на ближайший стол, он принялся разбирать чертежи. Взгляд зацепился за необыкновенный предмет, который до того скрывался от Ивана за верстаком. Там сам собой вертелся шар, неведомым чудом воспаряя в воздухе невысоко над полом. Иван подошел ближе, убедившись — то была земля, и хоть он успел ужиться с мыслью, что земля круглая и вращается, наблюдать за этим со стороны было весьма странно. Сверху горели две фигурки — точнее, одна горела, другая отсвечивала — Солнца и Месяца. Он довольно покачал головой: — Хорошо. На этом шаре можно еще раз проверить подсчеты. — Ты понимаешь, что будешь делать дальше? Иван вздохнул. От этого неприятного вопроса он пытался уйти в сторону, но Месяц ткнул в самое больное. — Наверное. Если разберусь с этими машинами, то должно быть, сумею изготовить рычаги и шарниры, которые будут связывать между собой зеркала. Только вот…не случится ли так, что с земли зеркала станут видны, и люди заметят неладное? — Поздновато ты спохватился, — хихикнул Месяц, — но не бойся, нас с земли никогда не увидеть, и зеркала тоже будут скрыты. Он позаботился. Уж поверь, Ему было куда важнее не показываться людям лишний раз на глаза. Они некоторое время потерянно молчали. Иван собирался с мыслями, Месяц боялся оставлять его одного, не убедившись, что тот сумеет разобраться в устройстве кузницы. Наконец, он опустил ладонь на иваново плечо и неловко похлопал, пытаясь ободрить: — Я отправляюсь. Тебе удачи здесь. Иван все еще казался чрезмерно хмурым. — Ты не веришь, что я управлюсь? — Беда в том, — вздохнул Иван, — что я уже не шибко верю, что управлюсь сам. Впрочем, мы все равно должны суметь. Иного пути нет. Значит, управимся. — Тогда я тебя оставлю. Как будет готова система — позови меня, и я примусь за установку, — с этими словами Месяц исчез. Оставшись один, Иван почувствовал себя легче. Трудно было сейчас смотреть в глаза тому, кому пообещал выполнить почти неподъемную, как оказывалось, задачу. Он снова оглядел шкаф, уходящий бесчисленными полочками да ящичками под самый свод потолка. И вновь горько пожалел, что неспособен увидеть самую суть предмета, иначе он мог бы разглядеть зеркальные осколки изнутри и подобрать материалы не по смутным значкам из чертежа, а на глаз. Что одно, что другое было весьма ненадежным путем, только в его случае оставалось положиться на старый добрый авось. Не крестьянину-дураку читать Его записи. Но смекалка с наблюдательностью все еще были при Иване, и он сильно на них рассчитывал. Сев на табурет подле стола, он снова принялся за чертежи. Подсчеты он в последний раз сверял и перепроверял еще в подземельях. Беда была не в числах. Иван силился разобраться, каким образом и из чего можно собрать систему. Обозначения, которыми пестрил лист, не походили на человеческое письмо — даже подобия строчек с отдельными словами и фразами не угадывалось в нагромождении скачущих загогулин, точек и штрихов. Порой мелькали схематичные картинки, и лишь они подсобляли сопоставить, о чем же шла речь. Иван еще раз окинул взором мастерскую настолько, насколько мог. Как запустить каждую машину? Что каждая из них делает? Он не был кузнецом, не был мастером всех ремесел сразу, чтобы инструменты подчинились ему. К горлу начало подкрадываться отчаяние, до того тщательно припрятанное. Он снова оказывался в одном и том же положении — дурак перед великолепными изобретениями, которых не может ни полностью осознать, ни применить в деле. От гулкого звона содрогнулись каменные стены. Огромные часы пробили полдень. Иван достал из сумки увеличитель, прихваченный из подземелий. С ним рассматривать образцы в ящичках будет проще. Стоило начать хоть с чего-нибудь — в крайнем случае, он попробует выковать только одну копию зеркала, и они установят ее вместо прежнего. Иван не смог не полюбоваться этим механизмом снова, замерев над ним в благоговейном молчании. Стекла под разными углами ловили самый крохотный предмет, под них уложенный. Было одно стеклышко с выемкой, видимо, чтобы именно к нему приникать глазом и всматриваться. И отчего-то по обеим сторонам были к увеличителю прилажены ремешки. Иван, раздумывая, как его установить на стол, вдруг сообразил, что на стол его не поставить — иначе инструмент становился на одно из стекол. И ремешки вдруг натолкнули на мысль. Может статься, в отличие от других увеличителей, какие он видел в подземельях, этот не ставился на стол. Его следовало поднести вплотную к глазу и закрепить прямо на голове. Переносной увеличитель. Считай, походный. — Каждый раз все удивительнее, — пробормотал Иван, приложив стеклышко с выемкой к глазу. Пока в нем виделась только муть. Осторожно меняя руки, он закрепил ремешки на затылке, сцепив их железным замочком. Щелчок. И вдруг инструмент ожил. Он намертво впился ремешками в голову, и в лицо словно вонзились тысячи игл. Иван дернулся, уперся руками в стол, тщетно тряся головой, пытаясь сбросить увеличитель, и стерпеть колкую боль. Стеклышко с выемкой охватило глазное яблоко, притершись к нему так, что ближе было немыслимо. И весь механизм пристал к лицу подобно второй коже. Когда боль немного стихла, Иван попытался отнять его прочь — и не сумел, инструмент не поддавался рукам. Иван, тяжело дыша и от испуга позабыв даже вскрикнуть из-за боли, хотел было вскрыть замок на затылке, но пораженно замер. Вникая в то, что видел перед собой. Левый глаз, охваченный стеклом, смотрел на поверхность верстака — но видел он то, как внутри распадается на мельчайшие частицы сухая древесина. Взглянув на собственную ладонь, Иван в тот же миг отвернулся. Сейчас он не был готов заглядывать под кожу и знакомиться со своим нутром. Но мысль куда более важная отвлекла его разом и от отголосков боли, и от буйства, увиденного вокруг. Он в два шага вернулся к столу, где оставил сумку, вытащил оттуда зеркальные осколки и устремил взор в суть солнечного диска. Сухие губы чуть дрогнули в преддверии улыбки. Он все еще не знал им названий — но отчетливо разбирал слои материалов, видел, где частицы сбиты плотно, а где рассеянны, различал их формы и цвета. Теперь он мог подобрать образцы наверняка, сверив их до малейшей подробности. Отступала боль, и в глубине души возникало обнадеживающее ощущение, что он сумеет повторить зеркало точь-в-точь с первой попытки. На вторые и третьи попытки времени не хватало. Иван уверенно вернулся к шкафу, принявшись отпирать по очереди ящики. На такой авось можно было положиться.

***

— И что мне, черт возьми, с этим делать?! Иван рассерженно задвинул ящик обратно. В нем было какое-то сыпучее вещество наподобие песка, и чем больше подобных материалов попадалось, тем меньше уже понимал Иван, как превратить их в зеркало. Процесс плавки, указанный в чертеже, словно издевался над ним, хитро усмехаясь кривыми, не поддающимися пониманию обозначениями. Рухнув на пол возле шкафа, Иван зажмурил глаза, пытаясь представить собранные материалы вместе. Быть может, их нужно всего лишь нагреть, и они сами собой сделаются цельным диском… Ах, если бы осколков, принесенных из-под земли, было достаточно. Но они по отдельности были слишком малы и слабы, чтобы правильно отражать солнечные лучи. Иван открыл глаза, бесцельно глядя куда-то перед собой. — Что мне делать?.. — сорвалось хрипотой с губ. Вдруг левый глаз, все еще захваченный в плен увеличителем, больно запульсировал. Иван стиснул зубы. Он чувствовал, как сильными толчками кровь наливается в веко. И тишину мастерской разрезал лязгающий звук. Одна из машин, стоявших поодаль, заработала сама собой. Иван поднялся с пола, не решаясь отвести взгляда от станка, лезвия которого отчего-то продолжали рассекать воздух. А камни, до того темневшие под слоем песка и пыли, вдруг принялись мерцать разноцветными огнями. Они, переливаясь из темной зелени в золоченые отблески, собирались в единую дорожку, ведшую к станку. Иван помотал головой, закрыл ладонью стекло увеличителя — но и правым глазом он видел все то же самое. Запустившийся станок и зовущая к нему тропка из самоцветов. Он оставил чертеж на столе, прихватил несколько ящиков, и приблизился к станку. Над ним закреплена была дощечка — или то, что Иван только мог назвать дощечкой — с рядом символов. И два из этих символов совпадали с обозначениями ящиков. Иван, приоткрыв рот, переводил взгляд с ящиков на станок и обратно. Нужно было проверить догадки, поэтому он осторожно достал из первого ящика образец и опустил на подставку под лезвиями. Те мгновение помедлили — словно выжидая чего-то — а после свистнули, вмиг распилив твердый осколок камня на мелкие крошки. Не успел Иван сгрести крошки в ладонь, как с тяжелым грохотом что-то сдвинулось за спиной. Плавильня. В ней вспыхнуло пламя, словно приглашая продолжать работу. Иван начинал вникать. И то, как в левом глазу продолжала стучать кровь, подтверждало его мысли. С этой минуты сквозь инструмент он видел суть вещей. А вещи кругом могли видеть суть его самого. И чем больше он доверялся машинам, ступая по сияющим камушкам, перенося материалы от одного верстака к другому, тем живее становилась мастерская, и тем больше ему открывалось. Плавильня поглощала образцы, делая самый твердый камень и руду жидкостью. Пресс стискивал заготовки будущих дисков. Стоило представить в голове конструкцию системы зеркал — и станки принимались за работу, вытачивая шарниры, рычаги, заклепки, пружины и шестерни. Машины удивительным образом могли рассмотреть то, что Иван мысленно держал перед глазами. И в точности повторяли задуманное, с течением времени повинуясь одному взмаху руки, и по команде удлиняя, укорачивая и поворачивая на любой градус изготовляемые детали. И чем дальше по плану продвигались они в этом странном общем деле, тем сильнее убеждался Иван — в небесной кузнице не могло быть иначе. Не стал бы Он сам вытачивать и вырезать каждую деталь. Если Ему под силу научить машину видеть мысль — он бы так и поступил. Сразу все зеркала Иван не спешил заливать и отправлять в печь на отжиг — он помнил о том, что сперва следовало проверить их действие. Насколько устойчивыми к солнечным лучам они окажутся. Когда на столах один к одному были сложены все части будущей системы, а возле плавильни в чане плескалась, постоянно подогреваемая и кипящая, зеркальная жидкость, Иван ненадолго присел. Все же самостоятельность машин не освобождала его от главной работы — сотворения. Они могли изготовить только то, что он мыслью посылал в их механические руки, и потому нужно было пристально наблюдать за станками, следя, верно ли они понимают его задумку. Следуют ли они чертежу, который Иван беспрестанно держал в голове, постепенно представляя его самые мелкие детали. Теперь они могли разделиться — пока Месяц установит систему, он сможет навестить Солнце и проверить надежность зеркала. Размеренно покачиваясь и моргая осоловевшим глазом — только правым, поскольку левый был вынужден оставаться открытым из-за конструкции увеличителя — Иван подумал, что неплохо бы узнать, где сейчас Месяц. Откуда-то сверху спустилась трубка с очередным незнакомым механизмом. Иван осмотрел ее. Снова тщательно представил, как зовет Месяца — и механизм приблизился прямо к его лицу. Все еще не совсем понимая, он негромко позвал друга — и вздрогнул, когда собственный голос вдруг отозвался подобием грома. Инструмент эхом разносил звук по мастерской, и вновь восхищенный, Иван с улыбкой взялся за трубку. Пускай Месяц обычно мог услышать его за многие версты, ничто сейчас не могло удержать его от соблазна воспользоваться необычным механизмом. Довольно, но устало он проговорил, оглашая, должно быть, все небо: — Месяц, зайди в кузницу. Пора начинать установку.

***

Солдаты приволокли Митяя в избенку, где раньше обитал полоумный певчий. В избенке царили сырость и полумрак, слабенькие красные лучи едва пробивались в крохотное оконце под потолком — уже второй день Солнце беспрестанно закатывалось за горизонт. Руки стягивала веревка, плечи ломило от побоев, коими его осыпали по пути сюда. Чуть привыкнув к темноте, Митяй разглядел еще одного связанного человека в другом углу. То был Осия, лысый и тощий дедок из их скопческой общины. Осию колошматило, и можно было увидеть, как блестит его взмокший лоб, пот стекал в глубокие надбровные морщины. Краткая вспышка света, дверь хлопнула, и к ним вошел царский солдат в зеленом мундире. Сел на поваленный бочонок, снял шляпу. Сидел он так, что лица рассмотреть Митяю не удалось. Солдат заговорил неожиданно слабым, словно обмякшим, голосом: — Где еще прочие? «Дознаваться будет» — тотчас смекнул Митяй и, наскоро проговорив беззвучно молитву, приготовился к худшему. Попытался приготовиться. Холод прошелся по спине. — Где еще ваши скрываются? — солдат подался вперед, — будете молчать, отхватите плетей. — А будто если скажем, то не отхватим, — язвительно сплюнул Митяй. — Замолчи! — нервенно пропищал Осия, — раз поймали, не гневи его светлость. — Я не «светлость», — перебил его солдат, — с какой поры община ваша под холмом стояла? Ты, — ткнул он в Митяя, — хоть на это ответить сможешь? — Не смогу, — мотнул он головой, — я позже того к скопцам перешел, община до меня поселение строила. — И я не смогу, — подхватил Осия, — меня туда сын привел, только ваша светлость отдала приказ его повесить, пока вы нас ловили. — И ты так спокойно о том говоришь? — не скрывая удивления, спросил солдат. — На то воля Господня, кто за веру истинную погиб, тот душой вечно жив будет. Мне за сына больше не страшно, Господь приберет его к себе. — Тьфу, — рассердился солдат, — болваны отловили самую бестолочь. Не могли, что ли, кого знающего прихватить… Ты говорил, что к скопцам перешел, — снова повернулся он к Митяю, — откуда бы, интересно знать. С другой общины? Не расскажешь мне, где до скопцов прятался? У каких еще еретиков бывал? Он подошел ближе, и Митяй увидал лицо. Как и голос, черты его совершенно не подходили солдату — округлые щеки и белая мягкая кожа казались смешными и отвратными от того, как солдат кривился при взгляде на пленников. Глаза его между тем словно пустовали, как будто давно потухли. Не дождавшись ответа, солдат с коротким размахом ударил кулаком по митяевой челюсти. Глухо ухнув, Митяй молча уставился на солдата. Следующий удар случился с другой стороны. Челюсть враз отяжелела, налилась кровью, но Митяй только моргнул. Пускай большая часть его пряталась в темноте, он был куда крупнее солдата, и лишь туго стянутая веревка да понимание, что за дверью избенки стоит охрана, удерживала его на коленях в углу. — Вот как, — краешки пухлых губ дернулись, но улыбки не было, — хорошо. Сказывают, что вы до мучений братьев больно сострадательны. Тогда попробуем сделать так. Солдат широким шагом подступил к Осии, схватил его за шиворот рясы и легко приподнял. Старик, стоя на полусогнутых ногах, крякнул и устремил взгляд на Митяя. Жалобная мольба читалась в бесцветных старческих глазах, но Митяй только мотнул головой. Он не мог отвечать. И что бы солдат ни собирался делать со стариком, принять на себя вину за это — за пытки, быть может, даже за убийство — меньшее из зол. Так решил Митяй. И тотчас засомневался, когда солдат выверенным движением вывернул старику запястье. Раздался хруст. Старик застонал, задергался всем телом, а солдат с неподвижным лицом продолжил свое занятие. Захрустело снова — теперь это, видать, был палец. Митяй не разглядел. После второго перелома костей Осия завопил: — Чтоб ты подох, ирод, — он смотрел прямо на Митяя, — почто я за твое молчание страдать должен? Прекратите, ваша светлость! Я скажу, я знаю, откуда он, разрешите ответить! — Отвечай, — кивнул солдат, перед тем хрустнув снова, в третий раз. И бросил старика на пол. Осия не мог даже взглянуть, что сделалось с его рукой. Он кое-как приподнялся, стал на колени, и глухо ударился лоб об пол. В первое мгновение Митяй подумал, что старик лишился от боли чувств, но Осия привстал, а потом снова ударился об пол — бил земные поклоны и причитал: — От других раскольников к нам пришел. Те, что выше по Двине живут. — Где? — отрезал солдат. — Где река поворот делает. В лесу у широкого поля, там еще деревня рядом стоит, да вы поезжайте в город, что по соседству, там в церквушке служит поп… — Отчего бы тебе это знать, — нахмурился солдат, — как слова свои подтвердить можешь? — Так служил я в той же церкви, честное слово, — заголосил старик, — попа, говорю, спросите, который за главного, он и скажет, что помнит меня. Он должен помнить еще! При нем я с той церкви убег. И он же должен был слышать, что еретики рядом селятся, оно всегда слухами известно, ваша светлость. — И сколько их там? — Не могу знать, ваша светлость, а только у него, — с нескрываемой злобой старик жестом ткнул в Митяя, — там сестра оставалась. И матерь его настоятелем, ваша светлость, видите ли, насколько падшие люди там. Бабу в настоятели, помилуй. Господи… — Ты имя Господа не припоминай всуе, — ощерился солдат, — такой же отступник, как и прочие. Но сослужил мне службу полезную, в том я… — Предатель, — наконец, огрызнулся Митяй, — собачья душа твоя. Как сын помер, так во благое, а как самому страдать пришлось, так сразу все выдал. — Коль сына моего нет, — холодно ответил ему Осия, — так отчего мне за твоих баб мучиться? Солдат поднялся, Осия тотчас подался за ним, проползши на коленях, словно что-то выпрашивая. Приотворив дверцу и пустив немного света внутрь, солдат рявкнул охране: — Старика — в застенок. — За что же, ваша светлость? — вскинулся Осия, когда двое дюжих мужиков в мундирах подхватили его, — я ведь… — Сослужил службу, — согласно кивнул солдат, — потому и не на костер. Уведите его, невозможно слушать эти свиные визги. Причитавшего Осию вытащили из избенки, и его слезные моления были слышны снаружи. Солдат, держа дверцу приоткрытой и позволив свету озарить Митяя, усмехнулся. — Богатырь. Тебя б да в мой отряд. Да ты не пойдешь, скотина. Глянь-ка, — прищурил он один глаз, — так…ты что ли, того…не обрезан? — Не оскоплен, — ответил Митяй, — все хотел решиться, а теперь, видать, вашей милостью не успею. — Нравишься ты мне чем-то, — вдруг улыбнулся солдат, и улыбка его была гаже сердитого выражения, — эй, там! Принести походный столик, карту и свечей! Даст Бог, сегодня после обеда в путь двинемся! И пока охрана засуетилась, поднося вещи, солдат еще раз ухмыльнулся Митяю: — Сейчас будем прокладывать маршрут до твоих раскольников. А тебя я пока оставлю.

***

Иван с Месяцем смотрели на землю. Система, еще зияющая слепыми отверстиями, куда требовалось закрепить зеркала, парила под ними. Отсюда была видна только часть ее, но размеры все равно поражали. Главные рычаги, что должны были поворачивать зеркала, Иван установил в кузнице, решив, что оттуда и Солнцу, и Месяцу будет проще всего управлять ими. Оставалось проверить выплавленный диск, и тогда система прозреет, устремившись солнечными взорами вниз. Они молча оценивали результат своих трудов, пока там, вдали, копошился и сходил с ума мир, в ожидании конца света. — Отсюда не видать кошку, — вдруг совсем не в суть разговора произнес Иван, — я ведь даже не покормил ее. — Какую кошку? — смутился Месяц, но скоро вспомнил, — а, ты про одноглазую, которую приволок от Ящера? Где ты вообще ее достал? — Да так, — пожал Иван плечами, не желая сейчас в подробностях пересказывать встречу с монашеком, — она из неупокоенных душ. Не добежала до посмертного покоя, вот и осталась бродить в подземельях. Я ее и забрал. — Сколько же еще ты там увидел такого, о чем не полагается обычно знать смертному? — вздохнул Месяц, — впрочем, сейчас это не столь важно. Пойдем, навестим Солнце. А за кошку свою не тревожься, без еды она точно не пропадет. Ей это теперь ни к чему. Дождется тебя в избе. Пошли. Иван последовал за Месяцем ровно как в первый день, когда оказался здесь. Но теперь он шел с найденным решением в руках, он нес пробное зеркало, и силился угомонить зашедшееся от волнения сердце. Увеличитель, что все еще охватывал лицо, показывал, будто новое зеркало одинаково со старыми осколками. Но без проверки нельзя. Иначе они правда рискуют сжечь землю. Добравшись до части поля, огражденного волшебной завесой, они разделились. Месяц, забрав диск, шагнул за завесу. Иван остался по ту сторону, где Солнце не могло обжечь его, но куда можно было зеркалом отразить лучи. Слышно было, как тихо Месяц переговаривается со старшим товарищем. Как неразборчиво что-то ему отвечают. Наконец, отступив от искрящейся и стрекочущей машины — она, исчерпывая остатки солнечных сил, кажется, сама начинала ломаться — Месяц осторожно повернул зеркало в сторону. Иван пристально следил, куда упадут лучи. Первый луч коснулся травы подле его ног. Он быстро опустился на колени, присматриваясь, но ни одна травинка не казалась высохшей, или более того, подгоревшей. Тогда он коснулся травы, прощупал подобие почвы — настоящей почвы на небе не водилось — и немного нахмурился. Поднял ладонь, словно пытаясь потрогать сам солнечный луч, и наконец сказал: — Он горячий. Не жгучий, но горячий. Солнце, ты можешь ослабить тепло? Отсюда Солнца он, конечно, не видел, но мог посмотреть в лицо Месяцу — тот выслушал ответ из-за завесы и кивнул: — Попробуй снова. Иван повторил все то же самое, и стал спокойнее. Теперь трава не грелась настолько сильно. Но одних только травы с почвой было недостаточно. Поднявшись, Иван мгновение поколебался, и шагнул прямо под солнечный свет. Сжал руки в кулаки, пристально глядя на Месяца, и проговорил: — Пусть ослабит еще, — все тело как-то нехорошо жгло, когда луч был направлен прямо на него, теплота пробиралась под кожу, подобно резко пролитому кипятку. Месяц встревоженно вздрогнул, сразу что-то жестами указал Солнцу, и жжение быстро уменьшилось. — Оно может удерживать лучи такой силы? Это ему не повредит? Выслушав ответ, Месяц закивал. Иван сильно выдохнул, протер лицо рукавом рубахи, и отступил от луча. Все должно получиться. — Обратно в кузницу, — подозвал он Месяца, — я отолью остальные зеркала, и будем заканчивать.

***

Они стояли на том же месте. Зеркала безмолвно мерцали среди совершенно черного неба, поскольку звезды давно угасли. Система взирала на них, ожидая запуска. Иван нервенно одернул рукава, не находя нужных слов. — Нельзя медлить, — Месяц потянул его за руку, — теперь мы можем отключить Солнце от машины и сразу перенаправить его лучи на диски. — Ты в этот момент уже должен находиться с обратной стороны земли. Установишь нужный наклон. — Хорошо. Чтобы прикоснуться к Солнцу, тебе нужно выпить последнюю бутыль, — Месяц протянул ему пузырек, — это подземный огонь, немного осталось в кузнице. Тогда сможешь выдержать солнечные лучи без всякой завесы. Лучше пей залпом, поскольку из всех снадобий, которыми я тебя поил, это, думаю, самое отвратное. Но без него никак. Вблизи Солнце ослепляет человека, а есть подойдешь вплотную к машине, сгоришь совсем. — Понял, — невесело отозвался Иван, и, открутив пробку, опрокинул в себя жидкое пламя. Он пошатнулся. Месяц подхватил его, Иван вцепился пальцами в его плечи, загнанно дыша. Его сотрясала крупная дрожь, и он словно никак не мог вдохнуть полной грудью. Не спрашивая лишнего, Месяц старался просто удержать его на ногах. В глазах проступили жгучие слезы, Иван в отчаянной попытке стерпеть растущую внутри боль, прикусил до крови губу. Внутри него загоралось собственное солнце, и жар этот распирал грудную клетку, норовя сжечь легкие с сердцем. Это продлилось долго — так почудилось Ивану — пока он едва стоял на ватных ногах, трясясь, и не умея кричать. Обожженное пламенем горло не издавало звуков, хотя крик его рвался наружу. И когда внутренний костер начал угасать, он сам себе казался выгоревшим до пепла лесом. Месяц немного отодвинул Ивана от себя, все еще крепко удерживая: — Ты… — Жив. Уверенно встав на ноги, Иван попробовал улыбнуться. Губы оказались иссохшими и потрескавшимися. — То, что сожжено, сгореть не может. Жди, когда я отражу первый луч. Иван быстро добрался до завесы. Теперь он в ней не нуждался. Отбросив завесу, он подошел к машине, не без содрогания встречаясь с Солнцем впервые с той минуты, как он отсюда ушел с осколком солнечного света к Ящеру. Оно изменилось. Еще больше. Черный остов тела был закован в цепи, и из глазниц механического черепа на Ивана смотрели тлеющие огни. Смотрели с остатком разумной мысли. Узнавали его. Кожа давно расплавилась и застывшими ошметками растеклась по стальному скелету. Солнце само было все той же хитроумной машиной, которые Он так любил создавать и наделять жизнью. Ивану боязно было касаться его, страшно подумать, что оно все еще могло ощущать боль. Ничего не говоря, он принялся выдергивать трубки из стального остова. И, расправляясь с каждой из них, он выплескивал злобу, что испытывал к убивающему механизму. Он понимал, что Солнце само решилось на это. И ничего не мог сделать с ненавистью, разгоравшейся внутри. Отомкнув последние цепи, он ненадолго остановился. Еще одна трубка шла прямо в центр груди Солнца. Что произойдет, если выдернуть и ее? Между тем, как машина перестанет работать и запустится система должны пройти считанные секунды, чтобы на земле не успело случиться беды. Иван нервно оглянулся по сторонам. Отсюда до кузницы неблизко. Как перенести Солнце туда поскорее? От тревожных мыслей его отвлек звон огромных часов. Кузница, словно призрак, проступила очертаниями неподалеку от них. На этот раз она снова сама отыскала его. Взбодрившись, Иван без сожалений выдернул последнюю трубку. Все погасло. Машина, задушено проскрежетав, померкла. Земля же была безвидна и пуста. И тьма над бездною. Меркнущие глаза Солнца безотрывно глядели на Ивана. — Скорее, — он сорвался с места, поднял искореженное тело, и, взвалив на одно плечо, потащил Солнце к вратам кузницы. Со всей силы толкнув врата, пронесся к центральном столу, сметая на своем пути оставленные чертежи и инструменты. Мгновение. Другое. На земле должен был начаться ад. И без того оплавленное тело, казалось, продолжало истлевать в его руках — солнечная теплота, не находя более выхода, выжигала остов изнутри. Добравшись к столу с заготовленными рычагами, Иван усадил солнечного призрака на стул. Нервно махнул руками, кузница отозвалась, распахнув все скрытые до той поры за ширмами окна. Иван выставил главное зеркало, направил его на еще едва отсвечивающие огоньки глаз. И выжидая, следил. Ничего не происходило. Первые несколько мгновений. Отыскав силы на последнее движение, Солнце чуть склонило голову вбок. И свет из глазниц отразился в зеркале. Иван тотчас сменил угол, перенаправив свет в одно из окон, и сам подбежал к тому окну. Отсюда можно было смотреть вниз. Солнечный лучик, разрезав надвое сгустившуюся тьму, прорвался к следующему зеркалу. И еще к одному. И еще. Бессловесные зеркала, великанами замершие в пустоте над землей, медленно начали движение. Одно подымалось вверх, другие более склонялись вниз, иные поворачивались, повинуясь четким приказам — с обратной стороны земли Месяц управлял рычагами. Тропинка света, неся за собой тепло, пробиралась через мрак. Вскоре луч скрылся с ивановых глаз, и оставалось только выжидать — достигнет ли он своей цели. С замершим, не решающимся забиться вновь, сердцем Иван наблюдал. Пожирал глазами горизонт. Вспыхнули звезды. И солнечный лучик, освоивший новый путь, вернулся к главному зеркалу. Цепь замкнулась. Иван осел перед окном, тело показалось ему невыносимо тяжелым. Над той линией, где край земли смыкался с небом, зарозовели брызги до тех пор невиданного чуда. Над миром, обманувшим собственную кончину, занималась первая заря. Иван поник, чувствуя, что этот день — дни? — отняли у него все возможные силы. Но мир был. И должен был продолжаться. По крайней мере, сегодня. — Иван, — услышал он позади незнакомый голос. Он обернулся. Солнце продолжало меняться. Когда свет его потек подобно крови по венам с нужной силою, стальной остов возвращал прежние черты. Огромные лучи обрамляли голову-шар, постепенно разгораясь. Поверх черепа появлялась бронзовая кожа. Затягивались рваные дыры, оставленные ненасытными трубками. Солнце вздохнуло — надеясь, что это последний раз. Ничто не могло скрыть его измученного взгляда и изнеможденного лица, но глаза снова загорелись — как тысячи сигнальных костров. Иван не нашел сил подняться с пола, но смог склонить голову, впервые по-настоящему приветствуя хозяина неба.