Часть 7. Кесарю – кесарево

Свет уходит, пропадая за лесом,

Облака — как дымовая завеса,

«Не бросай меня» — но наотрез

Ты отказываешь мне под

молчаливое согласие небес

— И впрямь недалеко, — Солдат отвлекся от карты и пристально посмотрел на Митяя, — проедемся. Сумрак избенки чуть рассеивался лишь вокруг свечи, что дрожащим огоньком озаряла стол. Солдат припрятал грифель, свернул карту, и развернулся к пленнику. Глаза его добродушно посмеивались, и Митяй, не выдержав, отвел взгляд. Всматриваясь в черноту угла, он проговорил: — Как же ты счастлив убивать людей. — Давно ли мы приятелями сделались? — благостное выражение тотчас было стерто с лица солдата, — что ты ко мне так обращаешься? — Судьба моя и пню понятна, — сплюнул Митяй, — так что на коленях перед тобой ползать не буду, ты и без того мне пальцы выломаешь. Солдат нахмурился, взял свечу, подошел ближе к Митяю и присел. Поднял свечу так, чтобы желтый огонек позволил рассмотреть широкое бородатое лицо. Наконец, солдат криво усмехнулся, но не было смеха ни в движении губ, ни в маленьких черных зрачках: — А что бы ты на моем месте с вашим братом делал? Ну-ка, поведай, каков твой план? Перекрестить, в лоб поцеловать и на четыре стороны отпустить? — За злые дела человек перед народом отвечает, — серьезно ответил Митяй, — при честном судье. И коль есть преступление, то справедливо будет наказывать его, а если человек не по-твоему в Христа верует, а по-своему, нет в том преступления. — Вот каждому вы морок на голову и наводите, — процедил солдат, — будто самые пречистые и святые по земле ходите. Будто не по кровавым следам ходите, не по святым писаниям попранным. Скажи мне, мужик, скольких младенцев товарищи твои оскопили? Скольким девкам груди поотрезали? Твой черед не дошел, а коли дошел бы, думаешь, не бросили б они тебя, начни ты помирать? — Ты и детей схватить приказал, — хмуря лохматые брови, прохрипел Митяй, до того яркая картина вспомнилась ему. — Потому что они безумны, как и родители их. Нет в них больше человечьей души, и вырастут они такими же бесноватыми. — Не тебе решать это, — подорвался Митяй, — не тебе, а Господу, и только ему решать, кем дитя после станет! За грех казнят человека, за убийство, за воровство, но не за грехи родителей его. Почем ты знаешь, кем станут младенцы эти? И кто поставил тебя главными над их жизнью? Сабля в руке? Ты Богу богово оставь, не давал никто тебе права их трогать! — А кто, — то ли свеча отразилась в глазах напротив, то ли сами собой вспыхнули они, — дал им право чужие судьбы решать? Когда брата моего, благочестивого монаха, схватили и против воли оскопили? Когда он подле них от потери крови скончался? Кто тогда им позволил? И дети были при них, и женщины, и всем им было радостно надругаться над праведником. И какой судья, скажи мне, вернет с того света умершего? Митяй чуял, что веревки на запястьях потихоньку слабли. И неприметно в тени пытался их распустить. Солдат сидел рядом, но вскипевшая злоба затмила для него все, и казалось, что и самого Митяя он более не замечал, как не замечал и движений его рук за спиной. Потухшие глаза воспламенились. И выражение черт его сделалось самым гадким за все время, что Митяй глядел на него. — Не потому ли скопцы покончили с твоим братом, — медленно сказал он, — что он брат твой? Солдат бездумно уставился на него. — Ты…что ты сказал? — Не за твои ли зверства пострадал тот монах? Нет чести им, тем, кто за твои дела над ним надругался, только неспроста все так обернулось. Если ты и тогда над людьми издевался, творил то, что сегодня я видел… Если дети их мучились так, как наши… Если вешал так же легко каждого, кто тебе не по душе пришелся, — Митяй смелел с каждым словом, не предчувствуя уже ничего хорошего, — если ломал старикам кости, и тем слабодушным, кто милости твоей сдался, ты наградой назначал застенок… То не скопцы твоего брата сгубили. На твоих руках кровь его. Окончив, краем глаза заметил Митяй, что за оконцем было уже темно. Он едва вздрогнул. Еще минуту назад на дворе стоял день, а теперь сделалась темно, словно ночью. Но солдат больше не обращал внимания на то, что творилось снаружи, он не думал, озаряет ли еще солнце небо или погасло насовсем. Он безотрывно прожигал Митяя взглядом насквозь, и свеча дрожала в его руке. Солдат долго молчал, но каждое чувство, вызванное словами пленника, проявилось в лице. И Митяй не мог отвернуться, не мог продолжить говорить, он горой замер над солдатом, выжидая. Снаружи царила тьма, и весь свет оставался теперь в крохотной свече, что озаряла их напряженное молчание. Солдат поднял руку. Наклонил свечу. И пламя едва не соскочило на густые кудри Митяя. — Сжег бы тебя на месте, — прошипел солдат, — но я лучше усажу тебя на коня, привяжу к седлу, и повезу с собой вверх по Двине. Старик сказал, там остались твои мать и… Концы губ впервые изобразили подобие улыбки. — Сестра, — с гулким, чревоугодным довольством прошептал солдат. Митяй окаменел. Он слушал — и отказывался слышать. — Она ведь не перебежала к скопцам? Значит, — за стенами избы носились перепуганные люди, но крики их стыли в холоде, охватившем митяево нутро, — у нее ничего не отрезано и не зашито. Быть может, перед судом мне придется это проверить, пока ты будешь смотреть. И тогда я спрошу тебя… Митяй вдыхал через раз. Он видел в чужих глазах решение. Принятое решение. — …на чьих руках останется ее кровь? Веревки больше не были преградой. Разъяренным медведем Митяй набросился на солдата. Свеча опрокинулась, но прежде, чем сумела коснуться дерева, было замята в драке. На поверку солдат оказался жилистым, он угрем выворачивался из захвата, сильно отбивался ногами, но пленник был крупнее. Сомкнув огромные ладони на пухлой шее, Митяй принялся душить. Никогда он не убивал. Никогда не думал, что смог бы. Но теперь перед глазами стояло испуганное, зареванное лицо Серафимы, когда она била посуду и творила дикие глупости, лишь бы удержать его дома. Теперь он впервые жалел, не с тоски, а всерьез, что оставил их тогда. Потому что если он сдохнет сегодня здесь — а он сдохнет, ибо царские люди не оставят его в живых… Любой ублюдок вроде того, что сейчас корчится от удушья, может прийти к ней. И не отыщется никого, кто сумел бы ее защитить. Резкая боль воткнулась Митяю в живот. Потом еще раз. И еще. После чего он, не разжимая рук, подсеченным дубом грохнул на сырой пол избенки. Солдат, кашляя и отчаянно силясь вздохнуть, расцепил чужие пальцы на своем горле и выбрался из-под трупа. Его вырвало воздухом и слюной. В голове было шумно от нехватки воздуха, перед глазами бегали цветные пятна, а внутри еще не улеглась мысль, что он и правда сейчас умрет. Распахнулась дверка, и озаренные ярким солнечным светом люди ошеломленно уставились на происходящее в избенке. Солдат поднялся, обтер об митяеву рубаху кортик, и подошел к двери: — Убрать этого. — и, заметив взгляды своих товарищей, осмотрел себя, обнаружив на мундире вытекшую с Митяя кровь, — сегодня ее прольется гораздо больше. По коням. Он не заметил, как гасло солнце. И не заметил, что оно взошло.

***

Оставленный в покое Иван не смог противостоять искушению изучать кузницу дальше. Вся она была в его распоряжении, и внутри теплилось совершенно незнакомое чувство. Теперь каждая машина повиновалась одному только жесту его руки, и будто сами стены отзывались на указания нового мастера. Ничего больше не могло препятствовать тому, чтобы изобретения, до той поры скрытые на чертежах под половицей избы, обрели жизнь. Он мог пробовать, строить, и выдумывать новое, сколь безумным прежде оно ни казалось бы. Механические крылья, самоходные колесницы, беспрестанные двигатели — чудилось Ивану, что здесь можно сотворить совершенно любую вещь. Было ему здесь хорошо, как если бы всегда он принадлежал этому месту, этой мастерской. И, наверное, никогда и нигде прежде он не ощущал себя настолько…подходящим. Вспомнились ему слова Серафимы о том, как было б славно, умей он сверху видеть все на земле. Он усмехнулся. Сейчас, после установления системы зеркал подобная затея вделась ему простой и смешной. Однажды ему довелось видеть в городе подзорную трубу, инструмент, что дальнее делал близким благодаря особенным стеклам внутри. Решив не только повторить, но сделать трубу, видящую на гораздо большее расстояние, он принялся за дело. Станки, едва он представил перед глазами внутреннее устройство инструмента, пробудились. Они рвались за работу, претворяя идеи своего хозяина, и чуял Иван, насколько истосковались эти механизмы за годы — быть может, века? — пребывания в бездействии. Когда волей судьбы остались они брошенными в пыли и тишине. Сборка подзорной трубы вынудила его повозиться. Стоя перед окном, Иван смотрел в нее и пересобирал заново, меняя стекла. И, когда отсюда, из окна небесной кузницы, удалось ему разглядеть внизу не только отдельно стоящие дома и деревья, а очертания одежды на людях и всплески воды в реках, его отвлекли. Иван обернулся на шаги. Окончив выставлять зеркала, Солнце подошло к нему. Иван молчал, не решаясь на сей раз заговорить первым. Солнце выглядело теперь гораздо лучше, огненные языки лучей рвались во все стороны, сияла бронзовая кожа, и лицо его было спокойнее, пускай и не могла никуда исчезнуть из взгляда перенесенная мука. Долго осматривало оно и самого Ивана, и трубу в его руках. И, наконец, заговорило. Впервые в полный голос с их первой встречи — и голос тот звучал как-то глубинно, чуть отзываясь медью. — Я не сумею полностью отблагодарить тебя, человек. Ты сделал очень многое для смертного. И пусть для таких дел это мелочи, все равно скажу — спасибо. Иван неуверенно кивнул. — Не расскажешь ли, как тебе удалось подчинить себе Его машины? И…как тебе удалось договориться с Ящером? — Тут, — Иван почесал в затылке, отведя взгляд в сторону, — долгая история. Ты ведь, должно быть, знаешь, что Ящер тоже Его изобретение… Ну, и как-то мне удалось с ним поговорить, и когда он понял, что испортил солнечный диск, то решил мне помочь. То есть, надо бы сказать, что я сначала его починил, и мы считай подружились, поэтому Ящер отвез меня в Его подземелья, где были и чертежи, и образец системы зеркал, оказывается, Он тоже задумывал сделать подобное… И все оно одно к одному сложилось. Поначалу, конечно, было очень страшно ко всему прикасаться и разбирать, но когда я узнал, что Его больше нет в живых… — Подожди. Солнце напряженно всмотрелось в лицо Ивана, которое тот несмело отворачивал. Сталь зазвенела в голосе: — Ты сказал, что Он мертв. — Да, — осмелев, ответил Иван. — Я все равно не понимаю то, о чем ты говоришь. Мне не было известно о том, кто сделал Ящера. Даже то, что он создан нарочно. Не было известно, что он умеет разговаривать. Не было известно о Его подземных тайниках. И уж тем более о Его смерти, — Солнце недоверчиво прищурило глаза, — откуда бы тебе это все знать? Одно то, что ты вернулся из недр земли живым, удивительно. Что ты такое, Иван? Отчего тебе удалось все это? — Ты не веришь мне. — Я боюсь того, кем следует называть тебя, если все это — правда. — Во всем этом нет никаких загадок, — пожал Иван плечами, — Ящер не умеет говорить, но он точно наделен разумом. Он показывал мне шестерни, из которых сложено его тело, и на тех шестернях хранится вся история мира, от сотворения, до теперешних дней. Оттуда я узнал про Него, и как Он выглядел, и как собрал Ящера, и как создавал наш мир, и после того оказался в подземельях, где отыскал инструменты и чертежи… А почему мне повинуется мастерская, — Иван коснулся увеличителя, — она, должно быть, благодаря этому механизму видит меня насквозь, как я теперь насквозь вижу вещи. Чуть помолчав, он решился: — Например, теперь я вижу, как ты думаешь, будто давно подозревал, что Он мертв. И не говорил Месяцу, чтобы не напугать. И что в последнее время метался между тем, чтобы все-таки высказать ему эту мысль, ведь может быть, если Он мертв, то и мир обречен на гибель. У Солнца чуть расширились глаза — но больше оно ничем не выдало испуга. Иван поджал губы — ему самому сделалось страшно, что его слова могли напугать тысячелетнее светило. — Значит, Он покоится под землей? — Да. У Него множество рук… Знаешь, это так нелепо, что в Библии сказано, что человек сделан по образу и подобию… Кроме рук нет никакого подобия, и то у нас всего две, а у Него четыре, кажется, пары… В сравнении с Ним мы какие-то смешные и уж больно простые. — Между прочим, — вдруг увлекшись, Солнце сменило сердитый тон на расслабленный, — Он так гордился созданием человека. Твердил, что ничего прекраснее и слаженнее не бывает, искренне говорил, что облик ваш прекрасен. Он ведь и нас с Месяцем наделил человеческими чертами неспроста, сдается мне, что так Ему мы казались лучше. — Да, я видел образцы Месяца там, под землей. Они были…меньше похожи на человека. — Ты видел, — неожиданно понизило тон Солнце, — насколько огромным был Его мозг? — Мозг? — смутился Иван, — та…мягкая и вся в алой сетке часть головы? — Именно. Сетка — это артерии. Его мозг все время находился снаружи, и вмещал в себя немыслимое количество знаний, боюсь представить, о скольких вещах одновременно Он мог размышлять. Но он ничем не был защищен, кроме плотной прозрачной пленки, которою Он так боялся надорвать…и повредить мозг. Наверное, ничего не пугало Его больше, чем риск лишиться рассудка, лишиться способности мыслить. Думаю, ты заметил, что телом Он был наделен весьма тщедушным, да и ростом вышел невысоким, сильным тоже не назвать. Потому все могущество было в одних только мыслях. И поэтому человеческий мозг он сделал меньше, сжал настолько, чтобы самое важное осталось в нем. Он говорил, что вам не понадобится осознавать столько вещей сразу, поэтому сгодится и такой размер…и спрятал мозг в прочный череп. Иван слушал с приоткрытым ртом, не умея скрыть удивления. Все, что так или иначе касалось Его, вызывало восхищение. — И железные ноги… — Их Он собрал сам. Тонкие на концах, как спицы, но устойчивые, Он их сделал с несколько десятков. Те ноги, которыми Его наделила природа, были совсем слабыми. Он жаждал странствовать и беспрестанно любоваться миром, который сотворил. — И глаза, — выдохнул Иван. — Им тоже не было числа, — кивнуло Солнце, — он называл их камерами. — Как? — не понял Иван. — Это… — Солнце вдруг осеклось, — вероятно, вы еще не додумались до них. Если не отвечать прямо, потому что мне не положено подсказывать, то…такие глаза могут не только видеть сейчас, но и сохранять увиденное точь-в-точь на долгое время. Он старался все увиденное запечатлеть как можно лучше. Прости, если непонятно, но ничего точнее мне сказать нельзя. — Теперь Он выглядит… — Иван сглотнул ком в горле, — жутко. Мне было тяжело смотреть на Него, но и как-то поспешно уходить не решался. Он похоронен там, и никто не ведает, что истинный создатель всего у нас просто…под ногами. — Он бы хотел этого, — ответило Солнце, — потому что стремился прятаться от людей. Говорил, что вам суждено расти и учиться всему без надзора, своими силами, иначе вы ничем не будете отличаться от механической куклы. Говорил, что чем больше все пойдет своим чередом, без вмешательства, тем ценнее будет результат. И богов вы должны сочинить себе сами, говорил Он, ведь если вы отыщете истинного Бога, то вечно будете преклоняться и бояться, и никогда не сможете взглянуть на мир, как на свои владения. Коротко улыбнувшись, оно договорило: — «Когда человек, узнав обо мне, не испугается, тогда станет фактом, что он больше не ребенок». Его слова. — Что такое факт? — Не в этом дело, — снисходительно усмехнулось Солнце, — ты не кажешься мне испуганным, когда говоришь о Нем, хотя мне самому тревожно. Быть может, Его машины послушались тебя, потому что увидели в тебе что-то…чего, возможно, добивался Он сам. Подступив на шаг, Солнце, заложив руки за спину, вдруг строго сказало: — Но беда в том, что Он мертв. Смерть забирает каждого, даже заблудшие души прошли смерть, и нет никого в мире, кого она бы не коснулась. И думается мне, что ты пытаешься разобраться в том, что тебе не предназначено. Теперь, когда опасности остались позади, ты должен спуститься на землю. Иван напряженно смотрел в ответ. Не соглашаясь. Не доверяя. — Этот инструмент, — Солнце протянуло вперед руки, расстегнуло ремешки и сняло увеличитель с иванового лица. По щеке стекла тонкая струя крови. Левый глаз казался выползшим из глазницы, белок весь опутали вздувшиеся капилляры, и зеленая муть его растеклась во все стороны, зрачок же чернел пустотой. Солнце покачало головой. Свежа в голове была память о боли, что выжигала его изнутри столько дней — и оно могло предположить, какую боль перенес этот человек, слившись воедино с Его машинами. Но упрямство горело в его взгляде, даже в изувеченном левом глазу. — Видишь? Увеличитель должен был надеваться на Его железные камеры. Он не предназначен для живой хрупкой кожи. Этот механизм — и все прочие — могли покалечить тебя гораздо сильнее. И наверняка покалечат, если ты продолжишь их изучать. Месяц сказал, что напоил тебя подземным огнем, чтобы ты смог коснуться меня. Открой рот. Иван лишь плотнее поджал губы. Солнце нахмурилось. Нехотя, Ивану пришлось подчиниться. — У тебя выжжены язык и десны, — голос Солнца звучал все глуше, в нем читалось нечто безнадежное, — а когда вы проверяли силу отражения зеркала, ты позволил моим лучам обжечь тебя безо всякой защиты. Знаешь ли ты, насколько смертоносны мои лучи вблизи? Чувствуешь ли, что они успели разрушить глубоко внутри тебя за те несколько мгновений? Понимаешь ли, Иван, что ты уже погубил себя, взявшись за все это дело?.. В ответ Иван молчал. И смотрел на Солнце, что возвышалось над ним. — Оставь богу богово. И возвращайся домой. Я не хочу, чтобы человек, давший миру возможность быть дальше, умер так рано. Иван мог ответить — но слова застряли в выжженной глотке. Он вдруг ощутил, как же смертельно устал за это время. И ему самому не хотелось больше ничего, кроме как оказаться в своей избушке, рядом с одноглазой кошкой, и гладя ее черную шерсть, в кои-то веки уснуть на своей постели. Взяв походную сумку с готовой подзорной трубой, он покинул небесную кузницу. Ему сейчас не хотелось думать. Следовало для начала хотя бы прийти в себя.

***

— Иван! Он с тяжелым сердцем обернулся на добрый голос, искрившийся радостью. Наступило время прощаться. Месяц бежал к нему через небесное поле, и его белоснежное одеяние вздымалось, мерцая в солнечных отсветах. Издали Месяц увидел его покалеченный глаз, но не хотел сейчас говорить о том, чего стоила им починка неба. Подойдя ближе и приметив печаль во взгляде товарища, он скоро заговорил, надеясь ободрить его: — У нас все получилось! Теперь все будет хорошо, даже лучше, чем раньше, — он схватил Ивана за руку, — пойдем со мной. Раз уже ты будешь работать в кузнице, я посчитал, что тебе понадобится дом, как на земле. Хочешь выбрать место, где он будет построен? С горечью Иван слушал восторженную речь Месяца, и вытащил руку из тонких пальцев. — Я не останусь здесь. — Вот только не… — Месяц осекся, разглядев серьезное намерение в ивановом лице, — постой, но отчего же? Нет, тебе самое место тут, если вдруг снова что-то случится, то должен быть знающий человек рядом, да и потом…разве ты не хочешь разобраться во всем, что Он оставил? Разве ты не хочешь остаться там, где любое твое изобретение наконец-то воплотится? Разве вся эта кузница не создана аккурат под тебя и твои мысли? — Какая разница, чего я хочу, — отступил Иван, хмурясь, — я не должен находиться здесь. Мое место среди людей, от которых я пришел, и к которым вернусь. — Ох, — вздохнул в ответ Месяц, — так дело, получается, в той раскольнице. Верно ведь? Ты не оставишь ее…конечно, тебе должно сделаться одиноко без нее… А ей без тебя и того хуже. Я сразу не подумал. Но если это важно, то я могу привести ее сюда, она очень славная, она обязательно поймет. Я упрошу Солнце, оно позволит, и тогда вы каждый день будете вместе, разве это не то, чего ты должен хотеть? Иван уверенно помотал головой, потупив взгляд. Они оба молчали, и тишина эта давила со всех сторон, потому Иван заговорил снова: — Дело вовсе не в этом. Если б все было так просто. Смертному не место на небе. — Солнце сказало тебе, — упавшим голосом ответил Месяц, — оно отговорило тебя остаться. Знай, я не считаю, будто ты ненужный или лишний, только дай понять, что на самом деле ты хочешь поселиться тут, и я сумею убедить его. Оно выслушает меня, и согласится. Я могу приглядывать, чтобы с тобой ничего не случилось, и чтобы с Его машинами ничего не случилось, у меня теперь гораздо больше времени… — Нет, — Иван снова отступил на шаг и повернулся спиной, — я уже решил. Я вернусь домой. И быстрым шагом, чтобы найти в себе силы не оборачиваться, пошел прочь от Месяца. — У тебя на лице написано, что ты был там, где не ступала нога человека — окликнул его Месяц, — думаешь, что после всего пережитого, после всего, что мы с тобой прошли, после встречи с Ним ты сумеешь просто вернуться обратно? Остановившись, Иван крикнул, сердясь на собственную печаль: — Я обязан попытаться. Богу богово. А я не светило, не назначенный Его волей мастер, и тем более неспособен заменить Его. — Не бросай меня, — с явно проступившей обидой вновь воскликнул вдогонку Месяц, — ты мой лучший друг, и мне казалось, что я для тебя тоже. — Если понадоблюсь — ты найдешь. Дальше Иван пошел, уже не пророняя ни слова, но и Месяц где-то поодаль затих, больше не зовя его. Он шел мимо спящих грозовых туч и клубившихся солнечных зайцев, тягаясь с внутренней тоской. Не хотелось ему прощаться с сотней сотен неразгаданных тайн того, кто создал мир. Не хотелось покидать небесную кузницу. Не хотелось лишаться друга, с которым они вряд ли сумеют часто видеться, когда он вернется домой, к починку прялок и телег. Не хотелось зарывать под полу изобретения, снова пряча их от чужих глаз. Но спорить и отстаивать свое место у него не было больше сил. Добравшись туда, где небо сливалось с землей, и где он мог спрыгнуть на луг, Иван остановился. Вынул из походной сумки подзорную трубу. Уходить, не взглянув еще хоть раз с такой высоты на людей, ему было бы совсем грустно. Из любопытства Иван решил приложить подзорную трубу к левому глазу — на удивление, при всех повреждениях тот продолжал неплохо видеть. С притаившимся дыханием он взглянул в трубу. Как в самый первый день расстилались внизу поля, уже собранные в снопы рожь с пшеницей, оголенные пашни, болота и макушки деревьев. Отыскал он свою деревню, поселение раскольников, и двинулся всевидящим оком дальше — в сторону города. Рассмотрел сиявшую в солнечных лучах церковь. Весь этот мир, теперь спокойный и радостный, жил благодаря его трудам. А коли так, то, наверное, не имеет уже значения, где окажется он сам. На фоне сделанного сами собой меркли горести и обиды. Иван наконец улыбнулся, ощущая внутри мирное довольство. Пускай никто не узнает, кто починил небо и провел на нем механизацию — ему достаточно самому знать об этом. И понимать, что все злоключения он терпел не зря. Вдруг подзорная труба выхватила столпившихся возле церкви людей. Иван пригляделся. Это были люди в мундирах, большой отряд — такой, какого не было в их городе. Иван стиснул зубы, припомнив об охоте на старообрядцев. Стало быть, поимку не прекратили с возвращением Солнца? Видел он вышедшего на порог попа, и одного солдата, заговорившего с ним. Вскоре солдат с попом зашли внутрь церкви, а остальные люди в мундирах принялись привязывать коней. Ивана внутри захлестнуло тяжелое предчувствие — или скорее знание, мрачное и отчетливое. Он убрал от лица трубу и моргнул. Инструмента больше не было на лице, но он словно продолжал видеть скрытое внутри вещей. И теперь, глядя на солдата, он видел в нем одно явное желание. Он видел, что солдат этот собирается сжечь поселение раскольников. И поселение то солдат намеревался искать среди леса. — Он знает, — хрипло пробормотал Иван. Медлить было нельзя — и он, собравшись с духом, спрыгнул с неба.

Срок до сорока, да в пороках пророк.

По губам читал то, что громче всех слов,

По губам читал, как по бересте,

Что знал всегда я, да так боялся вестей