Семейный завтрак

Се Лянь и Хуа Чэн не отрываясь смотрели на Лана. Вдруг Хун потянулся к Хуа Чэну, словно росток к солнцу. – Папа! – выдохнул мальчик. Хуа Чэн подхватил его на руки, бережно прижал к себе, словно хрупкую драгоценность. Хун Толь зарделся от счастья и уткнулся в плечо демона. – Что еще ты можешь нам рассказать? – Се Лянь присел на край кровати рядом с мальчиком. – Я не знаю, как долго мы здесь пробудем, но мы… мы обязательно вернемся домой, – прошептал Лан, поджав ноги и обхватив колени руками, словно пытаясь защититься от невидимой опасности. – У вас случилось что-то ужасное? – Хуа Чэн встревоженно взглянул на подростка, чувствуя разливающуюся в груди тревогу. – Я не могу сказать… Это изменит будущее, – пробормотал Лан, потупив взгляд. Се Лянь лишь крепче прижал мальчика к себе. – Все хорошо, – прошептал он, стараясь успокоить дрожащее тельце. – Может, ты голоден? – Хочу кашу мамы! – Хун, всхлипнув, неожиданно уткнулся лицом в алые одежды Хуа Чэна. Се Лянь удивленно вскинул брови: неужели кому-то, кроме Сань Лана, нравилась его стряпня? Впрочем, не раздумывая ни секунды, он направился готовить, оставив детей на попечение градоначальника. Прошло всего несколько томительных минут, как принц позвал всех к столу. Хун Хур, словно маленькая стрела, сорвался с места и, трепеща от нетерпения, первым влетел на кухню, едва не повиснув на руках у Се Ляня. Сердце принца дрогнуло от этой детской непосредственности, и он, подхватив неугомонное чудо на руки, бережно прижал его к себе. Усадив малыша к себе на колени, он с нежностью посмотрел на него. – Садитесь есть! – крикнул он, вкладывая в свой голос всю теплоту и любовь, предназначенную Хуа Чену и Хуа Лану. Подросток вышел из комнаты, в руках его мелькнул Эмин. – Откуда он у тебя? – Се Лянь с тревогой в глазах взглянул на Лана. Сердце его сжалось от предчувствия беды. Мало того, что мальчик взял меч без спросу, так еще и этот… В кухню вошел Хуа Чэн. – Гэгэ, успокойся, это я дал ему Эмин. Если он мой сын, то в его руках меч – это не опасность, а судьба, – произнес демон, присаживаясь за стол рядом с Лань Инем. В голосе его звучала нежность, но Се Лянь не мог отделаться от тревоги, глубоко засевшей в его душе. Кроха Хун Хур умудрился умять целых три тарелки каши, и при этом перемазаться так, словно искупался в ней. Лань, увидев братишку, не смог сдержать смех, но Се Лянь тут же поспешил нежно вытереть перепачканное личико малыша. – Хун Эр! Ну и чумазик же ты! – добродушно подтрунил Лань, но Хун Хур, с его ранимой душой, тотчас нахмурился. – Мне всего-то пять! Если не перестанешь смеяться, я запущу в тебя кашей! – прозвучало в его голосе обиженное, детское отчаяние. Взрослые лишь отмахнулись смехом, не понимая глубины детской обиды. Се Лянь, сердце которого всегда откликалось на чужую боль, прижал к себе всхлипывающего малыша, словно стремясь укрыть его от жестокости мира. Хуа Чэн, в глазах которого обычно плясали искры озорства, обнял подростка, чувствуя, как в его душе рождается незнакомое, щемящее сочувствие. И вот, мгновение спустя, вся чертога огласилась дружным, искренним хохотом, сотрясающим стены и стирающим границы между горем и радостью. В эту секунду Бог и Демон, вечные странники на дорогах бытия, ощутили, как в их сердцах просыпаются неведомые доселе чувства – ростки нежности, сострадания и какой-то щемящей, невыразимой близости. Что это было за волшебство, они еще не могли понять, но оно уже навсегда изменило их.