Часть 17

Сначала записку он просто положил на стол. Маленький клочок бумаги, чужой почерк, всего три слова — «Спасибо, это было спасение.» Но спустя пару дней, когда Мередит вернулась окончательно, и жизнь будто снова заняла знакомые рельсы, Рик чувствовал, что оставить её на виду — почти непристойно. Слишком личное. Слишком хрупкое. Он взял одну из своих старых любимых книг — потрёпанный сборник рассказов, который никто кроме него не открывал — и спрятал записку между страниц. И всё равно нашёл себя спустя неделю, снова достающим её. Просто чтобы увидеть те слова. Убедиться, что это не приснилось. Что она существовала. Потом он стал доставать её реже. Но мысленно — вспоминал почти каждый вечер. Марта была счастлива, взбалмошно и ярко, как умела только она. Она носилась по квартире с детскими костюмами, игрушками, идеями постановок, которые «Алексис сможет разыграть на пробах в шесть лет, дорогой, ты не понимаешь — у девочки уже характер!» Но иногда она замолкала. Замечала, как сын на пару секунд зависал взглядом над чашкой кофе. Как будто слушал не её, а какое-то далёкое эхо. — Ричард… — начинала она мягко, но он каждый раз отшучивался. Она не давила. Но в её взгляде было слишком много понимания. Первые месяцы после рождения Алексис были почти идеальными. Он понял, что такое настоящая любовь, только когда впервые взял Алексис на руки. Ещё тёплая, сморщенная, крошечная — она лежала у него на груди, издавая тихие посапывания, и что-то в его внутреннем мире перевернулось, успокоилось, стало бесконечно ясным. Дочь стала для него центром. Настоящим. Не придуманным, не выстроенным — как неровная карьера, как отношения с Мередит, как попытки создать идеальную семью. Он держал её, кормил, носил ночами по квартире, и не мог поверить, что человек может так любить. Не романтически. Не страстно. А глубоко, безусловно, почти на клеточном уровне. Мередит тоже сначала пыталась. Он видел, как она улыбается, когда берёт малышку. Но видел и другое — как быстро она устает. Как раздражение вспыхивает в ней, когда Алексис плачет дольше пяти минут. И постепенно — день за днём — она стала исчезать. — Рикки, мне нужно всего три часа на встречу с агентом… — Дорогой, я вернусь к ужину. — Ричард, ну ты же понимаешь, я актриса, мне нужно быть в форме, быть на людях… Она возвращалась поздно. Иногда — слишком поздно. Иногда — пахнущая чужим парфюмом, чужой машиной, чужой жизнью. Первые пару раз Рик пытался говорить. Но Мередит умела переводить всё в драму, где она — главная героиня, а он — неблагодарный зритель, не понимающий её величия. — Ты хочешь, чтобы я отказалась от своей карьеры? — Ты хочешь, чтобы я сидела взаперти? — Я тоже имею право быть счастливой! Он перестал спорить. Не потому что соглашался — потому что хотел сохранить дом хотя бы ради Алексис. Но это не спасало. Она все чаще проходила мимо коляски, мимо кроватки, мимо дочки, бросая быстрый поцелуй на автомате — как будто отрабатывала сцену. А Рик… он становился всё более отцом и всё меньше мужем. Он не спал ночами — но по другой причине, чем Мередит. Он любил каждую минуту, проведённую с Алексис. Успокаивал её, грел, слушал, как она дышит. Иногда смотрел на неё долго-долго, как на волшебство, которое ему всё ещё трудно было осознать. Но вместе с этим — что-то в нём незаметно трескалось. Он видел, что Мередит всё чаще задерживается после репетиций. Слишком оживлённо отвечает на сообщения. Слишком радостно уходит, слишком уставшей возвращается. Он не ловил её за руку. Не устраивал сцен. Не допрашивал. Но сердце — знало. Давно знало. Она снова изменяла. Тихо, легко, почти без участия эмоций. Просто потому что не умела иначе. И в тот период, ночью, когда он сидел с Алексис на руках, покачивая её и напевая едва слышную мелодию… он иногда ловил себя на мысли о девушке, чьё имя он слышал шёпотом в темноте. Кейт. Не как о фантазии. Не как о несбывшемся. А как о ком-то, кто за один вечер оказался ближе, чем его собственная жена за целый год семьи.