Родные дети

Слова брата никак не шли из головы. Отец изменился? Ты сама видела, что он больше не пьёт, так что причин для беспокойства нет. А может, есть? Может, ты его так и не простила. Обманула саму себя, пожалела старика, приютила в своём доме. И зачем ты только поехала к нему? Молчала же, не давала надежд. Нет, чёрт дёрнул поехать в третий раз. Эйвери вышла из машины со стороны водительского сиденья — Шорк был нужен Деннису, поэтому женщине самой пришлось сесть за руль и вспомнить навыки вождения. На удивление, проблем не возникло. Розалина копалась в своих грядках, но стоило Дракуле подойти к калитке и отпереть её, как тут же расклянялась, скаля свои гнилые острые клыки. Эйвери не обратила внимания на самку гоблина, отделалась лишь лёгким приветственным кивком. Тоббиас сидел в доме, что-то чинил, время от времени бранясь на детали, которые называл старик совсем не так, как именовались они в инструкции. — Ай, — Тоббиас приложил прищемлённый палец ко рту, подул на него. Обернулся на скрип двери. Эйвери глубоко вдохнула воздуха с застоявшимся в нём запахом чая с примесью всех трав, что растут в округе, сказала: — Собирайся. Тоббиас приоткрыл рот, хотел было поздороваться с дочкой, которая очень уж неожиданно приехала, причём одна, без сына, но быстро вскочил со стула, оставив на столе свою приблуду. — А… Зачем? — спрашивал он, рыская по шкафу в поисках всех своих пожитков. — Я решила, что ты будешь жить со мной и… — Эйвери не договорила. Розалина открыла дверь, продолжая криво лыбиться. — Что у вас тут? А? — нагло интересовалась она, сконфузившись при вскинутой брови Эйвери. — Выйдите, — твёрдо говорила женщина. — Я с отцом разговариваю. Розалина поклонилась чуть ли не до пола и удалилась, бросая напоследок: — Испортилась девка, ой, как испортилась. А Эйвери только сильнее нахмурилась, сжимая правую руку в кулак, обернулась к отцу. Тот качает головой, видимо, понял, что дочь спрашивала одним лишь взглядом: — Я не говорил. Эйвери в благодарности кивнула и продолжила смотреть, как отец собирается. Сама же думала: а не совершает ли она ошибку? Эйвери отряхнула платье от пыли, которая клубилась в отцовском доме, вышла на свежий воздух, принялась разглядывать деревеньку. Старые покосившиеся дома, где-то более новые, на каких-то участках стоят машины, ну, как, в сравнении с чёрной «мышью» Дракулы, вёдра с гвоздями, но на ходу. Женщина прошла вдоль забора, наслаждаясь тёплым деревом, обволакивающим все её пальцы. Остановилась. Неподалёку от Розалины, которая вернулась к своему огороду, находился небольшой домик. Хозяйка что-то делала во дворе: нагибалась, выпрямлялась над тазиком с грязной и замыленной водой, а возле неё хлопотала другая женщина, да, даже девица. Эйвери узнала в хозяйке Катрин. Дракула быстро зашагала к ней, оглянувшись на свой дом. Отец пока только собирался. — Катрин? — вскинула бровь Эйвери, вынудив женщину отвлечься от бесконечной стирки и поднять голову на незнакомку. С секунд пять она смотрела на бледное аристократическое лицо, а после губы её дрогнули в тихом слове, а может, и вопросе. — Розалина хвалилась, что ты приезжала, — начала медленно рассуждать Катрин, подходя к забору. — Только вот я и не думала, что ты… — она осмотрела давнюю подругу, заострив всё своё внимание на шёлке, провела взглядом на машину. Эйвери на это только покачала головой: — Как ты, после…? — неозвученный вопрос застыл в воздухе. Девчушка делала вид, что не слышит разговора матери с высокопоставленной особой, но всё же обрывки фраз долетали и до неё. — Как видишь… — окинула Катрин взглядом участок, стиральную доску. Эйвери не нашлась, что ответить. Она снова кивнула, облизнув губы, прикрыла глаза, оборачиваясь на Тоббиаса, который уже раза три окликал дочь, неловко стоя возле машины. — Это не…? — взгляд на девушку, тихий вопрос. А Катрин только усмехнулась, глянув в землю. — Нет. Это не его дочь, — тихо, чтобы девка не услышала, сказала мать. Эйвери вновь качает головой, разворачивается и следует к отцу, осознав, что он умудрился лишить её не только брата, но и племянника, что зачах ещё в утробе матери. А теперь хочешь выкинуть на улицу со словами: «Ты мне тут не нужен». Но это подло. Он твой отец. Он действительно старается для тебя. Для Генри. Хочет подружиться и с Сашей, и с Лилит, с Деннисом в конце концов. Но почему тогда страх, что он отрубит голову твоему ребёнку никуда не уходит? Почему он душит тебя всякий раз, когда Тоббиас остаётся наедине с внуком? Он же ничего такого не делает. Он играет с младенцем, смешит его. Генри это нравится. Он улыбается всякий раз, когда видит седые волосы деда, его уставшие, виноватые глаза с блёклым лучиком надежды, что дочка простила его окончательно, в душе, а не для вида. Генри начинал грустить, когда Тоббиас долго не приходил к нему. Да, и сам Хотторн предавался унынию, когда дочь уносила внука в свои покои, укладывала в колыбель. Он не смел врываться к ней. Попросту боялся, что она больше никогда не доверит ему своё счастье. А Генри — единственное счастье Тоббиаса Хоторна, который на самом деле желал дочери и её семье только добра. Эйвери это понимала, но что-то внутри всё равно давило на неё, не давая ей расслабиться в компании родителя. Она отошла от окна, проводив Георгия до ближайшего поворота, за которым он и скрылся, и отправилась в покои к отцу, где мужчина так и сидел. Тоббиас смахнул с лица слёзы только тогда, когда в дверь постучали. — Пап, можно? — спросила она, сама не понимая: зачем задаёт вопрос. Это не его личные покои, они общие, но всё же спросить… Просто чтобы не застать его в таком виде? Чтобы не чувствовать неприятного кома в горле, лицезрея плачущего отца? — Да, да, — тихо проговорил Тоббиас, окончательно смахивая остатки слёз. — А Генри? — смотрит он на дочь, прикусывая губу. Эйвери закрывает дверь. Проходит в покои. Всё происходит очень медленно. Она не спешит, откладывает этот разговор до последнего. Зачем? Потому что боится, что слова брата окажутся правдой и пугать себя возможной смертью сына не получится. А так. Выставила за дверь, как пять минут назад Гошку, и дело с концом. Удовлетворила прихоть Саши. Только не брата. — Он с Деннисом, — она опускается на диван рядом с отцом. Складывает руки на коленях. Взмах. И нос Гоши, нет, Тоббиаса красный. Кулак сына в крови. Эйвери отгоняет от себя эту картинку и начинает, также медленно, прощупывая почву, аккуратно, боясь правды, боясь, что покойник прав, говорить: — Папа, я спросить хочу, — она отворачивается от него, смотрит на дверь, в ожидании чего-то, а может, кого-то. Вот бы Саша снова зашёл и сказал маме, что её кто-то просит. Ей неважно. Хоть прислуга. Главное, уйти. И не чувствовать, как ком в горле нарастает. — Говори, дочка, — наклоняется к ней Тоббиас, догадываясь о вопросе. — Ты не желаешь зла моим детям? — резко обернулась она к нему, вынудив мужчину чуть отпрянуть и вернуться в прежнее положение. Тоббиас не отвечал. Он смотрел на Эйвери виноватым взглядом. Она не простила. Просто сделала вид. — Я не хочу. Я хочу семью, понимаешь? — сдавленно начинает он, опуская взгляд в пол, на руки дочери, сложенные в замок на коленях. — Я хочу наверстать упущенное, хотя бы с ним, — рука указала на стенку, на покои, где спали Деннис и Генри. — Я пойму, если… — Тоббиас вздохнул, замолчал, опуская руки между ног, покусывая губы. Эйвери продолжает не сводить взгляда, полного непонимания, борьбы с самой собой, с отца. — После того, как твоя мать ушла… — Тоббиас вытер нос рукавом, но на дочь глаза так и не поднял. — Я стал так одинок… — Разве она была достойна тебя? — сиплым голосом спрашивала Эйвери, понимая, что мать-то она вообще не помнит. Лишь смутные картинки, сюжеты из далёкого детства, которые после смерти Александра окрасились в серые и чёрные цвета, говорили ей о том, что была, а может, и ещё есть на свете женщина, родившая её и Сашу. — Нет. Конечно же нет, — в порыве выпалил Тоббиас, посмотрев на дочь. — Ты же не знаешь всей правды, — сдавленно продолжает он, боясь, что Эйвери отвернётся от него. Сейчас, к двери. И по жизни, навсегда. Дракула качает головой, смотрит в глаза отца и видит в них тайну. Сердце заколотилось. Вена на лбу запульсировала. Хуже правды брата, могла быть только правда отца. Она нехотя кивнула, призывая Хотторна продолжать. — Мы познакомились с ней, когда она была беременна, — хрипло начал он. — Её прежний ухажёр скрылся, она осталась одна, — голос дрожал, он говорил так, словно всё, что он дальше скажет его и только его вина. Тоббиас откровенно трусил перед дочерью. — Я уже давно положил на твою мать глаз, — вампир усмехнулся, протёр пальцами сухие губы и заговорил уже более смело. — А тут такая замечательная возможность добиться её. Что я и сделал, — он глянул на Эйвери, заметив в карих очах дочери вспыхнувший огонёк догадки. — Родился Саша. Я без раздумий усыновил его, а потом… — тут Тоббиас замолкает, смотрит вниз, покусывает губу. — Тот снова решил соблазнить твою мать, а она была и не против. Пауза. Слишком долго он молчит. Сердце норовит выпрыгнуть из клетки, вена вот-вот взорвётся от тяжёлого напора крови. Эйвери сглатывает сухую слюну. — Она снова забеременела, — пожимает он плечами. Эйвери молчит, не торопит отца. Жар внутри неё заползает в каждый орган, скукоживает лёгкие, не позволяя ей дышать. Она резко поднялась с дивана и последовала к окну, запуская в комнату запахи листвы с улицы. Стало чуть легче, но не от правды, которую отец, если он таковым ей и являлся, собирался произнести. — Когда ты родилась, я долго стоял над кроваткой, смотрел, думал, — медленно протягивал Тоббиас, глядя на возвращающуюся на диван дочь. — Потом ты подросла. И я увидел в тебе себя, — уже более радостно заканчивал мужчина, грустно улыбнувшись. — Твоя мать же снова закрутила роман с ним. Я тогда уже был без работы, денег было мало, — снова опустил взгляд Хотторн и говорил с чувством вины пред дочерью и другими. — А ей нужен был он, его деньги. Вот я и сказал, — вампир качнул головой. — «Убирайся из моего дома и детей не смей трогать». А она и не собиралась. Я ж, — вспомнил он важную вещь, пристально посмотрел на Эйвери, сердце которой уже не так сильно колотилось, больно ударяясь о рёбра, — еле уговорил её оставить тебя. Не делать аборт. Да, и хрен бы с ней, — махнул он рукой, напрочь забывая эту женщину. Помолчали. Эйвери долго и упорно смотрела на отца, на то, как он, глядя в пол, прокручивает в голове события прошлых лет. — Прости меня, — поднимает он глаза со слезами на дочку. — Я так виноват перед тобой, — голос дрогнул, солёная вода потекла по его щекам, но Тоббиас не спешил вытереть её. Эйвери поджала губы, кивнула. — Расскажи это Саше, чтобы он… — она не успела договорить. В дверь постучали. Шорк, не дожидаясь разрешения, просунул голову в проём. На лице слуги застыл ужас: — Княгиня, там тело графа Георгия привезли.

***

Линнет размеренно покачивалась в своём кресле, сложив руки в замок на животе. Смотрела женщина исключительно на сына, Томаса, крокодилов, других зверят, которые принимали участие в игре. Мужчина сидел на ковре, подложив под себя ноги, в руке держал игрушку, тыкал ею в нос Вовке. Вампирёнок заливался искренним смехом, отодвигался от Томаса, брал в руки другую зверюшку и подползал с ней к Харрису снова. — Получай! — крикнул Томас, ударяя крокодилом льва по носу. — Плохой лёва, — поддерживал вампира Вова, опрокидывая игрушку на спину. — Победил наш отважный крокодил и льва, — трепетно сообщал Томас, прыгая игрушкой дальше по ковру. Вовка нагнулся к самому ворсу, смотрел, как лапки рептилии чуть сгибаются под сильной мужской рукой. — Куда же теперь держит путь наш герой? — на манер сказочника спрашивал Томас, кивая вампирёнку на следующую игрушку. — Тигл. — Вовка схватил полосатого за хвост, с улыбкой поднёс его Томасу. — Дай, — попросил ребёнок своего любимца. — Хочешь ролями поменяться? — нагнулся к нему мужчина, так и продолжая приподнимать уголки губ. Он растворился в нём, растворился в игре, в этих зверюшках. Кроме них здесь никого не было. Только он и Вова. Его крокодилы, другие животные, которых мальчик с аккуратностью раскладывал по воображаемой карте путешествий зелёного друга навстречу своей принцессе. Светло-зелёная самка лежала на кровати, ждала, пока её суженый придёт к ней, спасёт её из лап страшного дракона, стоящего под кроватью и вовсю пускающего дым из пасти. — Держи. — Томас передал игрушку Вовке Счастливый ребёнок прижал к себе крокодила, покрутился из стороны в сторону. — Ты халоший, — пропел мальчик, вводя в Томаса не просто тепло, а жар. Сердце вампира колотилось, но ему от этого становилось только приятно. Кровь, наполненная дофамином, текла по сосудам, разнося радость от такого трепетного, ласкового голоска парнишки по всему организму, достигала мозга, ударяя в голову диким желанием играть с ним ещё. — А теперь, — вернулся на сцену сказочник дядя Томас, — настала пора крокодилу победить и тигра, — игрался он зверем, вознося его над своей головой. — Тигла! — поднял Вовка крокодила ввысь, правда, он был слишком мал, чтобы дать отпор полосатому прямо в воздухе. Эпическая битва млекопитающего и рептилии не смогла состояться. Но Томас мигом опустил тигра прямо на голову крокодила. — Тигр имел преимущества. Он скрылся, — придал вампир говору тайну. — За кустами так, что наш отважный герой даже не заметил его, пройдя мимо. — Вова округлил глаза, посмотрел на Томаса. — Тигр выскочил на крокодила, падая прямо на его спину. — Томас пустил зверя на рептилию, сопроводив всё это рычанием хищника. Вовка вздрогнул. А Томас продолжал сказку. — Крокодил была растерялся. Но вскоре ударил своим мощным хвостом по наглой морде полосатого. — Томас отодвинул зелёный хвост, и он прилетел прямо в морду тигра. — Ла! — поднял руки вверх довольный Вова. — Клокалил снова побелил, — вскрикивал он радостный, поворачиваясь к маме. — Ла, мама? — спрашивает он у женщины. Линнет дёрнулась. Сын вывел её из своих мыслей про шанс. Томас поднёс к её заледенелому сердцу спичку, которую он потушит на манер её отца. Лёд начал таять, капая на грудь холодной водой, оставляющей в пылающей пламенем груди ожоги, которые залечить сможет только он. Томас. Граница между ними постепенно смывалась. После каждой фразы, брошенной этим мужчиной в адрес её сына, в адрес его игрушек, кинжал, сохранённый во внутреннем кармане пиджака, резал нить, не позволяющую Линнет приблизиться к Томасу ещё сильнее, взять его всего, обмякнуть в его объятиях. Она знала, что рано или поздно Харрис добьётся того, что они проснутся рядом, в одной постели, одни. — Мама? — игриво заметил Томас, видя, что Линнет не торопится отвечать на вопрос сына. — Да, сынок, — только и произнесла она, поднимая глаза на Томаса. — Крокодил у тебя очень смелый. — А то, — заулыбался мальчишка. — А снаешь, почему? — лепетал вампирёнок, изо всех сил стараясь не коверкать слова и говорить на манер взрослых. — Нет, — покачала мама головой. Вовка обернулся, не сводя улыбки, на Томаса, подмигнул ему. Мужчина напрягся. Внутри кровь кипела, сосуды накалялись, и стоило кому-то до них дотронуться, как рука в одно мгновение отдёргивалась, как от горячего чайника, оголённых проводов. Харрис смотрел на вампирёнка, стараясь прочитать его мысли. — Мама, — снова поворачивает головку он на Линнет. — А почему папы так лолго не было? — хлопает он глазками. Линнет привстала в кресле, оперевшись руками о подлокотники. Томас приоткрыл рот, глядя на женщину, на её реакцию. Сердце мужчины бешено забилось, оглушая его всего. Что она скажет? Как отреагирует? Вова назвал его папой? Он не ослышался? Кровь прилила ко лбу, утолщая вену в сотни раз. Томас облизнул губы, тигр выпал из руки. Вампир был готов сорваться с места, обнять Вову, как только его мать позволит ему это сделать. Линнет же смотрела на другое. Вовины слова, как резиновый мячик, отлетали от пола, снова приземлялись, отталкивались и опять парили по комнате, медленно достигая разума женщины. — Кто не был? — осторожно, стараясь понять, а правильно ли она поняла сына, спрашивает Коллинз. — Ну, — Вовка так и продолжал невинно хлопать глазками, пока мама терялась в догадках. Кинжал резко опустился на нить, когда мячик всё-таки долетел до её ушей. Граница смылась. Он был тот самый мужчина, которого она всю жизнь искала. — Папа? — переспрашивает Линнет. Может, он сейчас исправится, сделает вид, что перепутал. — А мама? — наклонил головку Вова. Линнет по-доброму хмыкнула. Томас вновь облизнул губы. — Где так долго папа был? — встаёт она с кресла и садится к сыну на пол. — А где папа так долго был? — смотрит она на Томаса, обнимая вампирёнка. — Искал вас, — тихо, с трепетом, любовью и заботой говорит Томас, приближаясь к женщине и её сыну. — Потелял? — вскидывает бровь Вовка, вызывая у мамы приступ смеха. — Да, я вас потерял, — не менял тона вампир, решаясь обхватить ребёнка за плечи. — А теперь нашёл. — Ты никогла от нас не уйлешь? — с напором требует ответа Вовка, но от Томаса не отодвигается. — Никогда, — мужская рука заскользила по горячей женской спине, покрывающейся при каждом новом соприкосновении мурашками. — Обещаю. — Томас глянул на Линнет, та одобряюще кивнула. Харрис опустил губы на макушку мальчика, оставляя на его волосах папин поцелуй, который Вовка получил впервые за всю свою жизнь.

***

Мэвис, Лукас и Елена спускались на первый этаж. По долгому и упорному уговору свекрови Смитт решилась оставить своё счастье на руках Лилит, Эдуарда, а главное, Бобика. Лоуренс шутил, что оставляя пса за старшего, они лишают себя целой кучи проблем. Бобик умеет защищать тех, кто ему дорог. Лукас сам в этом убедился пару дней назад. Вампиры вышли из лифта. Монстры столпились у стойки регистрации, запрокинув головы, смотрели на зомби, вешающих самодельный цветастый плакат. Лукас остановился, вынудив и Мэвис, которая, как обычно, держала мужа под руку, замереть и посмотреть на работу сотрудников. «Пирожки с экслюз…» уже были видны. Лоуренс мягко улыбнулся, узнав в кривых буквах почерк Эдика. Зомби тем временем приколачивали весь остальной плакат. — Это, — приподняла голову Дракула, чтобы Лукас чуть наклонился к ней, и разговор остался только между ними. — Чтобы монстры знали, что люди у нас не просто так, — подмигнула она мужу, заметив краем глаза Елену, смотрящую на работу с долей страха и непонимания. Какие, чёрт возьми, пирожки? Неужели они хотят её мальчика пустить в мясорубку и…? — Елена, идёмте, — махнул ей рукой Лукас, не дав возможности и дальше очернять свёкров. Луна вышла из-за туч, освещая тёмное кладбище. Несколько покосившихся крестов, раскопанные могилы, из которых и вылезали на работу зомби, заросшие дорожки, петляющие между оградами, создавали некий лабиринт, в котором можно было легко затеряться. Могилы были разбросаны как попало. Некоторые из них имели камни с уже давно стёртыми надписями. Другие были поновее, но всё равно выглядели заброшено. Старые венки, которые не меняли со времён захоронения, засохшие цветы, лампадки, которым не суждено было зажечься. На фоне этой царящей сумрачной темени из заброшенных захоронений выделялись три могилы, расположенные в один ряд в самом дальнем конце кладбища. Добраться до них было сложно. Узкие дорожки петляли, уводя троицу вампиров многим дальше от места назначения. Лукас и Мэвис без особых проблем ориентировались в бесконечном лабиринте, средь крестов, камней, оград, венков. Елена предпочла не отставать от них. Ей казалось, что по мере того, как они приближаются к могилам, ей всё меньше и меньше хочется её видеть. Неотёсанный камень, стёршиеся буквы, трава, покрывающая могилу, словно ковёр. Они не ухаживают. Нет. Они убили сына и не ухаживают за его могилой. Лукас свернул влево, ведя за собой женщин. Мужчина остановился возле небольшой скамеечки, расположенной у захоронения Владимира. Вампир замер, глядя на камень, читая уже сотый, тысячный, миллионный раз за жизнь, слова: «Великий Князь Тьмы виконт Владимир Дракула» Лукас сделал шаг, опустился перед ухоженной могилой на одно колено, поправил воткнутые в песок цветы и положил рядом с ними машинку. — Луки всегда оставляет ему игрушку, — пояснила Мэвис стоящей за ней Елене. — Бывает, придём потом. Смотрим, — тихо продолжала она, присаживаясь на скамеечку и вытягивая больную ногу. — А игрушки нет, — она грустно посмеялась, глянула на Елену, которая так и стояла, так и смотрела на свёкра, находящегося пред могилой младшего, нет, старшего сына. — И куда же они деваются? — также виновато спросила Смитт, не решаясь заглянуть за Лоуренса, на могилу Данилы. Мэвис пожала плечами. — Сначала думали, что кто-то из детишек, потом… — она поймала на себе неверующий взор мужа, но лишь улыбнулась на это. — Вова приходит ко мне во сне, каждый год, — она перевела грустный, плачущий, пусть и старалась скрыть слёзы, взгляд на Елену. — В ночь своей смерти. — Елена отшатнулась от свекрови. Она бредит. У неё явно не в порядке голова, раз она считает, что говорить с покойным ребёнком нормально. — Он рассказывает мне о том, как они там живут. — Мэвис опустила взгляд в землю, провела по ней тростью. — Про бабушку, дедушку, — Лукас поднялся на ноги, подошёл к жене, присел рядом с ней на скамейку, приобнял за талию. — Других. И однажды он сказал мне, что игрушки, которые приносит папа, забирает именно он, — она подняла глаза на Елену, совершенно не обращая внимания на мужа. Смитт замерла. Она была словно статуя. Её ещё ненастолько больное сознание отказывалось верить словам свекрови. Ангельская пыль сына теперь, казалось, была не больше, чем просто бредом, поводом встретиться с убийцами возлюбленного. Ей верилось лишь в то, что она выдумала это специально, чтобы лишний раз убедиться, что верховные вампиры убийцы. — Даня и Билли. — Дракула всхлипнула, приложив ладонь ко рту. Слёзы потекли, но она быстро их вытерла, стараясь больше не показывать их. — Они живут с ними. На соседнем облаке. — Мэвис уткнулась носом в грудь мужа. Лукас опустил губы на её макушку. — Вы серьёзно в это верите? — Елена не верила. Они блефуют. Играют на её чувствах, эмоциях. Они не могут так раскаяться. — Почему я должна считать, что это мой бред? — Мэвис оторвалась от мужа, вытерла слёзы. — Ты же видела пыль, — утверждала она, заметив в лице Елены долю сомнения. Вот только в чём? В словах свекрови про сон, в котором она разговаривает с покойником? Или про пыль? Елена опустила голову, сжала влажными ладонями подол платья. Подул лёгкий ветерок, выводя из головы девушки туман. Она пришла сюда только ради того, чтобы хотя бы раз в жизни навестить его могилу. Всё. Слушать эти бредни про пыль она не собиралась. Елена медленно, осторожно, обернувшись на свёкров, побрела к его могиле. Лукас молчал. Мэвис тоже. Они смотрели, как Елена опускается на колени перед камнем, как проводит по нему рукой, наслаждаясь холодом, распространяющимся по всему горящему телу. — Вы убийцы, — прошептала она, надеясь, что вампиры её не услышат. Но тишина, которая всегда присутствует на кладбище, разнесла этот шёпот по всему лесу. Деревья зашелестели листвой, повторяя слова. «Вы убийцы» Ночные птицы подали свои голоса, передавая новость дальше, вглубь леса. «Вы убийцы» Леший остановился посреди поляны, прислушиваясь к эхом повторяющемуся предложению, всего два слова, но как же больно они били. «Вы убийцы» Пауки подкрадывались к добыче, которая никак не могла высвободиться из липкой паутины. И добычей была фраза, брошенная отчаявшейся девицей: «Вы убийцы» Слова летели всё дальше, заходя в каждый уголок, в каждое дупло, каждую нору, чтобы все знали, кто на самом деле граф Лукас Лоуренс и графиня Мэвис Дракула. Они молчали, смотрели на Елену, так и не оторвавшую взгляда от надписи. Не торопили. Пусть посидит. Она любила его. Она родила ему сына. — Я не смогу, — дрожащим голосом сообщала она, поднимаясь с земли и с трудом удерживаясь на ватных ногах. — Вы же… — она резко повернула голову в их сторону, заставив вурдалаков дёрнуться. — Вы же сможете. Вы уже один раз смогли, — она старалась придать голосу твёрдости, стали, но выходило туго. Мэвис слышала, как эта невинная девушка хочет выглядеть в её глазах сильнее, смелее, чем она есть на самом деле. Она читала её мысли. Глаза выдавали всё. Елена хотела уйти. Забрать ребёнка и уйти. Чтобы больше никогда не видеть их. Убийц. — Нет, — отступила она от них, уткнувшись в могильный холмик Билли. — Нет. Я не смогу. Я забираю его, — она опустила глаза в землю, на венок и цветы, украшающие захоронение отца её мальчика. — Подумай, — мягко, по-матерински начала Мэвис. — У тебя никого нет. Твой отец… — Дракула прикусила губу, глянула на понурого мужа. — Что ты будешь делать одна с маленьким ребёнком? — нужно было отговорить её. Она не хочет лишать себя радости от общения с Джоном. Сыном её сына. — Мы приютим тебя. — Мэвис старалась придать голосу твёрдости, но кладбищенская аура сжимала глотку, выдавая слова Владиславовны сиплым, хриплым, сухим тоном. — Ни тебе, ни тем более твоему сыну не причиним вреда. Елена задрожала. Ноги подкашивались. Руки отяжелели, опустились вниз по швам. Она не знала, что ей делать. Врала. Нагло врала самой себе. Хоть раз в жизни реши что-нибудь сама. Ты взрослая. Не девочка. Хватит идти на поводу верховных вампиров. Как же отец был прав, когда создал демократические кружки. Они недостойны счастья. Тем более её. — Нет, — отрезала она, удивившись сталью голоса. — Я забираю Джона и… ухожу, — девушка быстро зашагала от могилы. Лишь бы не поддаться на очередную провокацию. Лишь бы они молчали. Лишь бы не пытались снова её отговорить. Она приняла это решение сама. Сама же и будет решать проблемы. Мэвис вздохнула, провожая невестку взглядом. Лукас опустил голову, продолжая гладить холодной, но не от природы, рукой талию супруги, жар которой не помогал избавиться от мороза. Вдалеке, близ отеля, послышались крики и вопли монстров. Верховные вампиры мигом забыли про разговор с Еленой, которая тоже замерла, стоило ей заметить семенящего к ним Храза. — Мэвис Владиславовна, там Ладрон приехал, — сказал он, едва успев отдышаться.