Часы

Размеренное тиканье часов нисколько не успокаивало. Наоборот, очень сильно давило на нервы, которые и без этого были ни к чёрту. Тик-так. Тик-так. Мария Любовь сидела напротив своего отца — Максимилиана — и смотрела, как он закуривает очередной раз трубку. Женщина тяжело вздохнула. Тик-так. Отозвались часы на её мысли, а думала она исключительно о себе. Будучи младшим ребёнком в семье Мария всегда получала от родителей нужную ласку, которой часто так не доставало Марте. Вот только старшая сестра рано увлеклась медициной и всем, что с ней связано. Стала часами напролёт проводить в кабинете отца, лечить вместе с ним монстров. На Марию Любовь обращал внимание, но не так, как на Марту. Ревности как таковой Мария не испытывала, наоборот, она гордилась сестрой. Всё бы ничего, да вот только её смерть подкосила некогда весёлого и жизнерадостного вампира, сделав его настолько понурым, что пациенты даже перестали приходить на лечение, предпочитая Любви его несостоявшегося зятя. Элизабет Любовь вскоре надоело уныние мужа. Она тоже была потрясена смертью дочери, которая только недавно сама стала мамой, но долго грустить она не могла. В отличие от своего мужа. Мария осмотрелась. Старинные часы продолжали тикать, проезжаясь по нервам женщины, натянутым словно струна, как медиатором проводят по струнам гитары. Портреты Марты, только Марты, были развешены по всей небольшой комнате. Мария снова вздохнула. Нет, конечно, она понимала, что отцу пришлось пережить, хотя сама не знала, что испытывает родитель, хоронящий своего ребёнка, но понимала. Вернее, пыталась понять. Мария, после ухода матери, нашедшей себе занятие, чтобы окончательно не сойти с ума с понурым мужем, не смела оставлять родителя одного. Многие мужчины, которые пытались попросить её руки, были отвергнуты, и не потому что Марии они не нравились, нет. Ей не хотелось оставлять отца наедине с его горем, которое подкосило старика, не давая даже лучику света снизойти на несчастного барона. Или это он давил на жалость? Говоря всякий раз, когда ухажёр прибывал в его дом, что Мария давно помолвлена с другим, что тем самым она очерняет память Марты, что она не любит отца, говорил уезжать ей к матери, раз она не хочет делить с ним его горе. Мария терпела. Молчала. Но всё же была с мужчинами. Одного даже полюбила, но он не захотел вестись на её долгие уговоры — жить с ними, в поместье баронов Любовь. Либо она живёт с ним, в его доме, либо они больше не могут быть вместе. Думы, сомнения терзали Марию много дней и ночей, наконец, она решилась, и сказала «нет». Опять-таки из-за отца. Максим Любовь видел мужчин дочери, но махал на это рукой, запихивая пальцем в трубку табак. Он снова пускал дым, покачиваясь в кресле и глядя на её портрет. — Не думал съездить к ней? — Мария убрала выбившуюся прядь волос за ухо. Барон, поглощённый своими думами, встрепенулся. — К кому? — спросил он, зная, что Мария назовёт её имя. — Посмотрел бы хоть, как преобразовался отель… — Делать нечего, — перебил Марию отец, зло откидываясь на спинку. Кресло закачалось ещё сильнее под весом обозлённого на всех и вся мужчины. Мария также махнула рукой. Тик-так. Тик-так. Давили часы. Тик-так. Тик-так. Нервы натягивались, но стоило Марие взглянуть в лицо родителя. Грустное, печальное, отягощённое горем от потери единственного важного для него вампира, как чувство вины вновь поглощало её. Много раз Мария сдерживала себя, чтобы не поругаться с ним. Чтобы не уйти с будущим мужем. Она была терпеливой женщиной. Но и у терпеливых рано или поздно стакан переполняется. — Будто это так сложно, — грозно выпалила она, замечая, как Любовь напрягся. Максим отложил трубку на тумбочку, находящуюся между отцом и дочерью, и странно посмотрел на неё. — О чём ты? — кашлянул барон в кулак, догадываясь, что Мария хочет ему сказать. — Просто съезди, необязательно общаться с хозяйкой, — намерено не говорит она имени, которое действует на нервы Любви ровно так же, как на неё это противное тиканье. Тик-так. Тик-так. — И что я там буду делать? — барон наклоняется к трубке, смотрит на дочь исподлобья, показывая всем своим видом, что ехать к единственной внучке в отель он не намерен. — Она людей разводит. Вон, говорят, что аж сам Ладрон Ван Хельсинг, — взмахнул он рукой с трубкой, подняв глаза к потолку, произнёс эти слова так высокопарно, тщеславно, что Марие стало противно с ним говорить. — Приехал на сватовство с Лилит Дракулой, — плюнул он на пол. Тик-так. Тик-так. Мария не ответила. Женщина вновь тяжело вздыхает, отводя взгляд от закуривающего отца. — Пусть свергнут. Давно пора показать этим Дракулам, где их место, — бубнит барон, зажимая в зубах трубку. — А где им место? — резко оборачивается к нему Мария. — У помойки, — легко, но со злобой бросает Любовь, выпуская клуб дыма.

***

Это было больше, чем просто боль. Это было чудовищно. Мерзко. Противно. Страшно. Она смотрела на тело, вздувшееся лицо, пену у рта, слипшиеся волосы, бороду, в которую заползли морские обитатели. Линнет пусть и старалась не кривить лица, но судорога по нему всё же проходила. Женщина сглотнула, приложив ладонь ко рту, которая тут же стала невыносимо тяжёлой. Рука опустилась вниз, вдоль линии брюк, наскоро одетых после получения известия. Она не верила, пока ехала сюда. Не верила, пока поднималась по ступеням. Не верила, пока Томас упирался грудью в сложенные крестом копья стражников, не желающих пропускать в Бран мужчину с оленем на свитере. Линнет прошла несколько метров, прежде чем поняла, что спутник-то так и остался позади. — Это со мной, — обернулась она к доспехам. Металл издал характерный лязг, опуская руки и пропуская Томаса вовнутрь. Хотелось кричать. Биться в истерике. Бить его в грудь кулаком, выдавливая из лёгких воду. Но она не делала этого. Она просто стояла. Как тогда. Когда Билли подносил револьвер к горлу. — О, Дьявол, — только и вылетало из её уст. Томас стоял рядом, положил руку на её талию, надеясь, что поможет Линнет прийти в себя. Сам же лишь украдкой поглядывал на труп, лежащий на столе. Эйвери была сама не своя. Женщина со свойственной ей проницательностью, вызванной многолетней работой в морге, рассматривала труп, понимая, что основная работа ещё только предстоит. Зачем выгнала? Если бы он здесь остался, проспался. Ты не знала, что так будет. Не стоит винить себя. Александр стоял дальше всех, не решаясь подойти к телу. Он видел распухший нос, видел, как он был искривлён под несвойственным ему углом. Костяшки пальцев ощутили горячую кровь. Его кровь. Гошину. Он убил дядьку. Он ударил. И что же теперь? Что со скотом? — Что с Эдуардом? — наконец произнесла Эйвери, отрываясь от изучения тела и незаметно для самой себя озвучивая следующую мысль сына вслух. Линнет подняла на неё глаза. Пустые. Полные боли глаза. — Опека. Я… — она осеклась, прикусила губу. Трое детей. Она не потянет. Трое? Она решилась в эту минуту на взятие ребёнка из детского дома? А Томас. Что скажет он? — Я подумаю, — выдавила она из себя, борясь с кипятком, который полностью завладел её грудью. Вода переливалась по сосудам, заменяя кровь, превращалась в горящую лаву, заползала в мозг, не позволяя ему даже думать, трезво оценивать ситуацию. Одно Линнет знала наверняка. Мама снова будет рвать глотку. Папа снова будет пустышкой. — О, Дьявол, — не выдержала женщина и примкнула к Томасу. Мужчина было растерялся, но быстро сориентировался, обняв Линнет за плечи. Странно. Несколько часов назад она таяла от его ласки, млела от его нежных объятий в тёплой постели. Теперь же она была не просто горячей, она была жаркой, но неприятно жаркой. Слова, которые она бросила, когда они спали в его доме, закружили над ним. Теперь он понял, что значит потерять брата. — Линнет, — осторожно тревожит её Эйвери, наклоняясь через труп к вампирам. — Скажи им, — она громко вздыхает, отрывая взгляд от Линнет, снова опускает его на Георгия. Зачем? Зачем? Зачем ты это сделала? Эйвери снова вздыхает, заметив краем глаза Кернера. Он стоял чуть позади. Его предположение, что этот некто приходится дочери его друга чем-то большим, чем просто друг, приобрели основание. Жаль, что при таких обстоятельствах. Джордж прикусил губу. Сколько раз он давил на грудь утопленника? Сколько раз подносил свои губы к его рту? Сколько раз прислонял ухо к груди, надеясь услышать то самое тиканье, которое никак не могло раздражать? Он не считал. Да, даже если бы и считал, давно бы сбился. — Линнет, — уже настойчивей звала золовку Эйвери. Коллинз оторвалась от Томаса. Смахнула рукой слёзы, постеснявшись Кернера. Но он бы всё равно ничего не сказал. Только смотрел на спину Линнет, на спину её спутника. — Да, я… — она протяжно выдохнула. Как же не вовремя. Как же некстати. Жизнь только начала налаживаться. — Я сейчас им сообщу, — с этими словами она поспешила к телефону, на ходу смахивая слёзы, которые не собирались отпускать её. Томас проводил её взглядом, встретившись со взором Кернера. Джордж одобряюще кивнул. Томас отвернулся от него. Не выдержал. Просто не выдержал. Он и не выдержал бы тела, если бы не она. Саша всё-таки сделал неуверенный шаг к трупу. — Дядя Гоша, прости меня, — прошептал он, стуча пальцами по столу. — Простит, — посмотрела Эйвери в потолок, загоняя солёную воду назад в глаза. Какой бы он ни был, он был ей другом. Близким товарищем. Дядькой её детей. А теперь его нет. И не верить она не могла. Александр со стуком опустил ладонь на стол, затронув пальцем синюшную руку, ощутил усталость. Но не ту. Ту, которую он испытал, пока откачивал отца. Свинец налил руки, они резко отяжелели, опускаясь вдоль брюк. Быть может, он бы смог спасти и Гошу? Помог бы и ему. Если бы не поругался. Зачем? Зачем он пошёл выяснять у дядьки, чей он сын? Всё же и так понятно. Нет, чёрт дёрнул пойти. Ударить. Кулак неприятно ломало. Зуд пробирался куда-то внутрь, под кожу, к костям. Сломать его и дело с концом. Взмах. Саша что есть силы бьёт по столу, что тело пусть немного, но подлетает на нём. Эйвери чуть поворачивает голову и видит тяжело дышащего сына. Волосы упали на глаза, они горят огнём боли, гневом, злобой на самого себя. Саша убирает кулак со стола. Тот тяжело опускается вдоль ноги, но назад в ладонь не превращается. Линнет стояла над трубкой. Рука, нависшая над ней, дрожала. Что им сказать? Как? «Мама, папа, Гоша мёртв?» Или начать издалека? «Как сами?» «Как Эдуард?» «Нарисовал семью?» «И папу тоже?» «Скажите, пусть сотрёт.» Линнет нервно хихикнула. Чёрный юмор был очень нексати, но она ничего не смогла с собой поделать. Правда, легче от него не стало. Она опустила руку на трубку, подняла её, слушая гудки. Поднесла к уху. Окоченевшие пальцы полезли к колесу. Оно неприятно зажужжало, стоило женщине набрать первую цифру. Затем ещё одну. Она действует медленно, не спеша, не торопясь. Лишь бы оттянуть момент разговора. Что сказать? Как сообщить? Но колесо тем временем поворачивает то в одну сторону, то в другую, наполняя комнату мерным скрежетом. Линнет глубоко вздохнула, набрала воздуха в лёгкие, задержала дыхание, думая, что тем самым сможет отодвинуть от себя неизбежное. Послышались длинные гудки. Лишь бы их не было в покоях. Лишь бы их не было! Рыдал внутренний голос, едва не вырываясь наружу. Хотелось кричать. Орать. Не надо. Не берите. Оно вам не надо. Нет. Мама. Папа. Раздался щелчок. Кто-то поднял трубку.