Глава 4: «Страницы памяти»

Ключ щёлкнул в замке, и я медленно открыла дверь. Запах дерева и пыли сразу ударил в нос. Внутри было полутемно — только через узкое окошко пробивались золотые лучи солнца, рассыпая свет по дощатому полу. Стены — ровные, но грубые, с тонкими щелями, сквозь которые тянуло прохладным ветром. У стены стоял стол с несколькими царапинами, рядом старая лавка, небольшая тумбочка возле кровати, застеленной грубым одеялом. На полу — моя коробка. Та самая, которая приехала со мной. Утром она просто стояла возле гамаков, а теперь Ньют, как всегда со своим «я обо всём позаботился», принёс её сюда. Я присела на корточки и сорвала крышку. Внутри — всё привычное: несколько мятых футболок, штаны, маленький узел со носками, полотенце. «Ничего необычного», — подумала я, и всё же захотелось разложить вещи в тумбочку. Просто чтобы было как-то… по-домашнему. Я достала одну из рубашек — и что-то тяжёлое упало прямо к моим ногам. Маленький коричневый блокнот, перевязанный тонкой бечёвкой, к нему аккуратно прикреплён короткий карандаш. Я замерла. Дневник? Сердце в груди глухо ударило. Я не думала, что Создатели могут прислать что-то настолько… личное. Осторожно развязала бечёвку и открыла первую страницу. Там, в верхнем углу, чётким, красивым почерком было выведено: «Помни, всё имеет значение. Даже то, что кажется неважным». Подписи не было — только маленькое чернильное пятно в конце строки. Я уставилась на слова, и мне стало странно. Будто кто-то оставил это послание специально для меня. Но кто? И зачем? Пальцы коснулись страницы — бумага была жёсткой, слегка шуршала. — «Помни, всё имеет значение…» — тихо повторила я вслух. — Словно кто-то… хотел, чтобы я что-то не забыла. Я медленно села за стол, прижав блокнот к груди. Снаружи доносились звуки Глейда — кто-то смеялся, где-то лязгал металл, свистел ветер. Но здесь, в домике, было тихо. Почти спокойно. Я развернула первую чистую страницу, взяла карандаш и, немного поколебавшись, написала сверху: «День первый». Почерк вышел неидеальным — резкие линии, лёгкий наклон, буквы плясали как хотели. Но мне понравилось. Будто это была я. Неидеальная, зато настоящая. После нескольких секунд раздумий я написала ниже: «Сегодня мне приснился сон. Я бежала по длинным коридорам лаборатории, в слезах, от чего-то или кого-то. Не знаю, было ли это прошлое или просто страх. Сердце колотилось, ноги едва несли меня, а за спиной раздавались крики. Вдруг — шок. Электрический разряд ударил прямо в спину — меня схватили». Я отложила карандаш и коснулась виска. Этот сон не выходил из головы с самого утра. «Может, это воспоминание?» — написала я дальше. — «А может, просто моё воображение, которое пытается придать смысл бессмысленному». Я вспомнила разговор с ребятами о Перемене. О том, как после укуса появляются воспоминания. Возможно, и во мне где-то внутри они есть. Просто ещё не открылись. «Я не знаю, кем была до того, как попала сюда», — медленно вывела я. — «Но, возможно, этот дневник поможет вспомнить. Если правда всё имеет значение, я попробую найти смысл в каждой мелочи». Я долго смотрела на свои записи — не знаю, может, ожидала увидеть ещё одно воспоминание между строк. Потом внезапно перелистываю страницу, кручу карандаш между пальцами несколько секунд и начинаю машинально водить им по бумаге. Не думаю — просто двигаю рукой. Несколько минут — и я замечаю, что нарисовала. Дверь. Такая же, как во сне: тёмная, потрескавшаяся, с белым сиянием по швам. Я смотрю на неё и чувствую, как что-то сжимает грудь. Не страх — скорее предчувствие. Будто эти двери уже ждут, чтобы я их открыла. Но я не знаю, хочу ли. Я вздыхаю, закрываю дневник и провожу пальцем по обложке. Она тёплая, словно живая. На миг кажется, что он сам хочет, чтобы я продолжала писать. «Может, это и есть мой способ не сойти с ума», — думаю я и едва заметно улыбаюсь. Я медленно поднималась по деревянным ступеням Хомстеда, которые скрипели под каждым моим шагом. Доски казались слишком старыми, чтобы выдержать ещё кого-то, но всё же держались — как и большинство вещей в этом месте. Ньют сказал, что сегодня я должна попробовать себя в медпункте. «Посмотрим, не упадёшь ли в обморок от вида крови», — шутил он за завтраком. Я лишь пожала плечами. Мне и правда казалось, что это лучшее из возможных занятий — не такое тяжёлое, как работа на стройке, и не такое грязное, как огород. Хотя кто знает — может, мне просто нравится запах чистоты и стерильности, если такие слова вообще можно применить к Глейду. Поднимаясь, я думала о том, что меня там ждёт. Может, перевязки? Может, придётся лечить кого-то после падения с высоты или неудачного эксперимента Фрайпана? А если повезёт — меня заставят всего лишь раскладывать бинты и стерилизовать инструменты. Хотя кто знает, что вообще значит «повезёт» в этом месте. На втором этаже воздух был прохладнее, пахло деревом, лекарствами и чем-то резким, похожим на спирт. Я глубоко вдохнула, собралась с духом и толкнула дверь. Медпункт встретил меня приглушённым светом и лёгким хаосом. Вдоль стен стояли несколько кроватей с ровно заправленными одеялами. На столе у окна — горы бинтов, ножницы, бутылочки с надписями, которые я предпочла бы не читать. Посреди комнаты, опершись локтем о стол, стоял парень с чёрными, чуть волнистыми волосами и усталыми глазами. Рядом с ним — пониже ростом, смуглый, с едва заметной улыбкой на губах. — О, вот и новенькая, — сказал темноволосый, оценивая меня взглядом. — Хей, я Клинт. — А я Джеф, — добавил второй, слегка улыбнувшись. — И, кажется, теперь у нас будет ассистентка. — Ассистентка, — повторила я, слегка скривившись. — Звучит так, будто вы собираетесь свалить на меня всю работу. Джеф чуть улыбнулся, откинув прядь волос со лба. — Мы не сваливаем, мы… делимся опытом. — О, ну тогда всё ясно, — с притворным облегчением вздохнула я. — Делитесь вы — а тянуть всё буду я. Клинт фыркнул от смеха. — Мне уже нравится, — сказал он. — Наконец-то кто-то, кто может дать отпор Джефу. — А теперь, — продолжил тот, делая вид, что не услышал, — раз уж ты здесь, пойдём, я покажу тебе наш «рай врачей без дипломов». Он повёл меня между кроватями, коротко объясняя, что и где лежит. Показал шкаф с бинтами, полку с лекарствами, стол, где они перевязывают раны. Я старалась всё запомнить — не только чтобы не запутаться, но и потому, что от этого места веяло странным спокойствием. Здесь было тихо. Лишь иногда с улицы доносились смех или топот ног. — Итак, — подал голос Джеф, слегка опираясь на спинку стула. — Если увидишь кого-нибудь с разбитым носом — скорее всего, это Галли. Если с порезанной рукой — Зарт. А если с ожогами — Фрайпан. — А ты? — спросила я, скрестив руки. — Я? — он прищурился. — Я просто их психотерапевт. Я рассмеялась, и этот смех снял напряжение, которое я даже не замечала. Медпункт мне понравился. Он был настоящим — без фальши, без показной важности. Просто место, где помогают тем, кому больно. И, возможно, именно этого мне здесь и не хватало. — Ну что, зелёная, — усмехнулся Джеф, когда Клинт закончил показывать полки, — ещё не передумала быть медиком? — Пока нет, — ответила я, поправляя выбившиеся из косы волосы. — Хотя я ещё не видела крови. Может, тогда сбегу в первые десять секунд. — У нас все так говорят, — пожал плечами Клинт, открывая какой-то шкаф и доставая оттуда стеклянную бутылочку с мутной жидкостью. — А потом понимают, что большинство ран — ерунда: царапины, порезы, синяки. Самое страшное — когда кого-то приносят после Лабиринта. Но такие случаи… лучше не вспоминать. Его голос немного изменился, и я, сама того не заметив, стала серьёзнее. Казалось, будто стены здесь помнили больше, чем кто-либо хотел бы вспомнить. — Ты не бойся, — кивнул Джеф, будто угадав мои мысли. — Мы не дадим тебе сразу грохнуться в обморок. Сначала будешь убирать бинты, а потом уже, возможно, кого-нибудь спасать. — О, прекрасно, — иронично улыбнулась я. — Карьерный рост в Глейде: от подсобника до героя. — Именно так, — хмыкнул Клинт. — Добро пожаловать в медпункт. Я уже хотела что-то ответить, когда дверь внезапно распахнулась с громким грохотом. Внутрь влетел один из строителей — высокий, рыжеватый, с головы до ног в пыли, и закричал: — Клинт! Джеф! Там Брендон руку рассёк! Топор сорвался! Кровь хлещет, как из водопровода! Я от неожиданности даже подпрыгнула, а Клинт мгновенно бросил бутылку на стол и схватил аптечку. — Где он? — коротко бросил он. — У южной стены, мы крышу чинили! — задыхаясь, ответил строитель. — Джеф, бери бинты! — Клинт уже мчался к двери. — Лили, если не боишься — пойдём. Посмотришь, как мы работаем вживую. Я сглотнула и кивнула. Ноги сами понесли меня за ними, хотя сердце билось в бешеном ритме. Вот и всё. Первое настоящее испытание. Пока мы выбегали из Хомстеда, в голове звучала лишь одна мысль: если я потеряю сознание, меня точно отправят обратно на плантацию. Я бежала за Клинтом и Джефом, чувствуя, как сердце колотится в груди так сильно, что отдаёт в горле. Крики, запах крови, паника — всё смешалось в шум, который больно бил по нервам. Мы обогнули несколько построек, и я едва не споткнулась, увидев, что происходит. На земле, среди груды досок, сидел парень — примерно моего возраста, но сейчас он казался меньше, слабее. Его лицо было бледным, губы посиневшими, а на правой руке — кровавая рана, похожая на удар топором. Один строитель прижимал к ней тряпку, но делал это неправильно — с каждым движением крови вытекало всё больше. Другой в панике пытался что-то сделать с ремнём, лишь усугубляя хаос. Сердце подскочило к горлу. Дышать стало тяжело, и несколько секунд я просто стояла, таращась на всё это, будто мозг не мог принять картинку. Казалось, даже звуки отдалились — я слышала только собственное дыхание и стук сердца в ушах. — Отойдите, шлапаки, дайте пройти! — резко бросил Джеф, и его голос прорезал шум, как нож. Строители отступили, а он тут же опустился рядом, окинув рану профессиональным взглядом. — Глубоко. Очень глубоко, но, кажется, не артерия. Клинт, антисептик и бинт! — Уже несу! — отозвался второй медик, разрывая аптечную сумку. Я стояла в полушаге позади, будто меня пригвоздило к земле. Глаза скользнули по окровавленному топору, лежащему рядом, по расколотому пополам куску дерева и по пальцам Брендона, которые судорожно сжимались. — Лили! — крикнул Джеф, и я вздрогнула. — Не стой столбом! Аптечка — вон там, под скамьёй! Принеси чистые бинты, спирт и ремень! Мозг словно проснулся. Я рванулась туда, куда он указал, и руки сами начали искать нужное. Они дрожали, но я уже действовала. Нашла всё, подала, разорвала упаковку с бинтом, смочила его водой. Сознание само вытаскивало какие-то обрывки воспоминаний — стерильность, давление на рану, перевязка ниже повреждения. Дави на источник крови, а не рядом с ним. — Прижми здесь, — Джеф указал на место ниже пореза, но я уже знала куда. Он бросил на меня короткий взгляд, оценивая, не рухну ли я сейчас в обморок. Я нажала. Кровь всё ещё текла, но медленнее. — Молодец, — буркнул Клинт, пока Джеф готовил повязку. — Держи так, не отпускай. Я молчала, стараясь дышать ровно. Тепло крови под пальцами пробирало до костей, но страх исчез. Осталось только спокойствие. Холодное, сосредоточенное — как во время бури, когда нет времени кричать. — Он потеряет сознание, — вдруг сказала я, не задумываясь. — Закружится голова, давление упадёт. Клинт поднял глаза и удивлённо посмотрел на меня. — Откуда знаешь? — Не знаю, просто… знаю, — ответила я и подложила под руку Брендона кусок дерева, приподняв её. — Так будет меньше крови. — Шанк, — пробормотал Джеф, но уже с уважением. — У тебя неплохая интуиция, зелёная. — Это не интуиция, — прошептала я, сама удивляясь тому, откуда это во мне. — Я просто помню. Клинт посмотрел на меня и коротко кивнул. Он наложил новую повязку, я подала бинт, когда нужно, держала руку, пока он зашивал рану тонкой иглой. Не могла отвести взгляд — это было отвратительно, но одновременно… завораживающе. Как точно он двигался, как чётко знал, что делает. И я вдруг поняла, что чувствую не страх, а интерес. Они закончили перевязку, и мы помогли Брендону подняться. Он был бледным, но стоял. Я подставила ему плечо, пока мы вели его к Хомстеду. Его кровь всё ещё тёплая на моих руках, липкая, тяжёлая, но теперь это не вызывало отвращения — лишь странную уверенность. Когда мы занесли его в медпункт, Клинт уже приготовил носилки. Мы осторожно уложили Брендона, и он едва заметно улыбнулся. — Спасибо, — прохрипел он. — Ты, наверное, и есть новая медачка, а? Я кивнула, улыбнулась. — Похоже на то. — Добро пожаловать в клуб, — бросил Джеф, вытирая руки. — Если дальше будет так же, мы тебя тут надолго оставим. Я глубже вдохнула, прижала ладонь к груди, пытаясь успокоить сердце. Наверное, это и есть моё место. Здесь, среди криков, бинтов и крови, я впервые почувствовала, что могу делать что-то не только для себя. Что у меня есть какой-то смысл. И почему-то кажется, что я уже когда-то делала это. — Ну что, докторша, — Джеф криво усмехнулся, вытирая руки полотенцем, с которого стекала вода, смешанная с чем-то красноватым. — Без тебя сегодня мы бы точно не справились. — Да ну тебя, — отмахнулась я, подходя к умывальнику, откручивая кран и подставляя руки под холодную воду. Она мгновенно окрасилась в розовый цвет, смывая остатки крови с пальцев и ладоней. Холод ударил по коже, до самых костей. Меня на мгновение пробрала мелкая дрожь — не только от температуры, но и от того, что перед глазами начало рябить. Словно отражение в луже, к которой кто-то прикоснулся: размытые очертания белоснежной комнаты, металлический стол, стерильный свет, чья-то тень над собой. Шорох ткани, голос — тихий, отстранённый, женский: «Не бойся, это ненадолго…» И крик. Глухой, задушенный. Мой? Или чей-то ещё? Я резко моргаю, пытаясь прогнать этот всплеск. Вода всё ещё течёт, но руки уже чистые. Дрожь не проходит. — Эй, всё нормально? — Клинт стоит рядом, держа окровавленную повязку, но смотрит не на неё, а на меня. — Да, просто… — я глубоко вдыхаю, выключаю воду, вытираю ладони полотенцем. — Просто немного задумалась. — Задумалась, ага, — Джеф приподнимает бровь. — И что, снилось, как оперируешь без нас? — Очень смешно, — бросаю на него косой взгляд, пытаясь вернуть спокойствие. — Вы всё сделали, я просто… стояла рядом. — Стояла рядом? — переспрашивает Клинт, опираясь на край стола. — Ты остановила кровь и наложила повязку, пока я искал бинты. И ещё подсказала, как уменьшить боль. — Да я просто… помнила, как… — слова застревают в горле. Снова тот всплеск — металлический лоток, белая маска, шприц. Я моргаю, и картинка исчезает. — Как что? — спрашивает Джеф, но я лишь вздыхаю и машу рукой. — Неважно. Просто догадалась. Клинт хмыкает, но улыбается: — Ну, тогда это официально: ты прирождённая медачка. — Только не называй меня так, — кривлюсь, но не могу не улыбнуться. — Без вариантов, — добавляет Джеф. — На сегодня ты свободна. Иди, пока мы не придумали тебе новое задание — например, убрать вот это всё. — Ага, конечно, — бросаю шутливо и направляюсь к двери. Когда я выхожу из медпункта, воздух позволяет вздохнуть так глубоко, что даже слегка кружится голова. Здесь не пахнет кровью, йодом или потом — только вечерним покоем, деревом и дымком от кухни. Лестница Хомстеда скрипит под ногами. Я иду медленно, наслаждаясь ощущением свободы после тесного помещения. Каждый вдох — словно глоток чего-то нового. И вот, на первом этаже, у выхода, я вижу его. Ньют стоит, как всегда, чуть прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Его волосы, освещённые мягким вечерним солнцем, кажутся ещё светлее, почти золотыми. Когда он замечает меня, на лице появляется привычная тёплая улыбка — такая, от которой будто легче дышать. — Ну, привет, мисс Всезнайка, — говорит он с той самой хрипловатой ноткой в голосе. — Слышал, ты сегодня спасала строителя. — Кто тебе такое сказал? — спрашиваю, скрестив руки. — Тут у нас всё быстро разлетается, — он подмигивает. — Хочешь, я сделаю тебе табличку «медицинский гений»? — Очень смешно, — бурчу, но губы всё равно тянутся в улыбке. — Я просто помогла. — Не приуменьшай, — говорит он уже серьёзнее. — Не каждый бы так среагировал. Я отвожу взгляд, смотрю на двери, за которыми уже гаснет день. Не знаю, что ответить, потому что в голове снова едва-едва всплывает тень того всплеска из медпункта. Белый свет, шприц, чьи-то руки на моих плечах. — Ты немного бледная, — добавляет Ньют, делая шаг ближе. — Всё в порядке? — Просто устала, — отвечаю быстро. — Всё хорошо. Он смотрит внимательно, почти пронизывающе, и вдруг касается моего запястья. Его пальцы тёплые — приятно-тёплые — и от этого прикосновения в груди что-то сжимается. — Точно? — тихо спрашивает он. Я глотаю воздух, смотрю на наши руки, на его лицо. — Точно, — говорю ещё тише. Он медленно отпускает. Мгновение тянется дольше, чем должно. — Хорошо, — наконец говорит он, отступая на полшага. — Иди отдохни. — А если не пойду? — приподнимаю бровь, пряча улыбку. — Тогда отправлю тебя копать грядки с Зартом. — Ты жестокий. — Я эффективный, — отвечает он и улыбается, и я вдруг ловлю себя на том, что смеюсь уже по-настоящему, не натянуто, как несколько минут назад. Вечер только начинал пахнуть теплом и покоем, а его улыбка почему-то казалась частью этого покоя. Я выхожу из Хомстеда и в тот же миг чувствую, как напряжение начинает медленно спадать. Шаг за шагом — и будто с меня снимают тяжёлую невидимую броню, которая держалась весь день. Воздух здесь совсем другой: тёплый, свежий, насыщенный запахом земли, зелени и дыма от кухонного костра. Где-то громко смеются строители, кто-то ругается, пролив воду, а на фоне слышно, как лязгает металл — привычный, ровный звук Глейда, живого, дышащего. И впервые за день мне кажется, что всё — нормально. Никто не кричит, не стонет, не просит помощи. Только вечер, который мягко ложится на всё вокруг. Я иду медленно, не спеша. Солнце уже низко — касается верхушек стен Лабиринта, и его лучи скользят по камню, по траве, по людям, возвращающимся с работы. Всё кажется теплее, мягче, спокойнее. Даже стены, которые обычно выглядят угрожающе, теперь отливают золотом, будто они — не ловушка, а часть мира, который тоже имеет право быть красивым. Я останавливаюсь на мгновение, просто чтобы посмотреть. Ветер шевелит листья, и солнечный свет пробивается сквозь ветви, создавая на земле кружево из теней. Если бы время можно было остановить, я бы остановила его именно сейчас. Тишина, покой, ощущение, что здесь, несмотря ни на что, можно дышать. — Лили! — резкий, но радостный голос разрывает эту спокойную картину. Я оборачиваюсь. И вижу, как ко мне, почти летя, бежит Чак. Его волосы растрёпаны, лицо сияет, в нём вся та беззаботность, которую в этом месте редко встретишь. В руке он держит что-то красное, блестящее — и уже через секунду я догадываюсь, что именно. — Смотри, что я нашёл! — он останавливается передо мной, едва переводя дыхание после бега, но счастливый, как никогда. Поднимает руку, и яблоко ловит солнечный луч, словно маленькое пламя. — Чак… — я не сдерживаю улыбку, но уже знаю эту историю. — Ты его украл, да? — Нет! — он округляет глаза, изображая невинность. — Просто… взял. Там их полно. — «Просто взял», — повторяю я, складывая руки на груди. — Это называется кража. — Неправда, — он качает головой, наполовину серьёзно, наполовину шутливо. — Если я поделюсь, то это уже не кража! — он протягивает мне яблоко. — Держи, ты сегодня заслужила. Его лицо — такое открытое, такое искреннее, что отказаться невозможно. Я беру яблоко, ещё тёплое от его руки, и улыбаюсь. — Спасибо, мой благородный разбойник. — Да не за что! — он пожимает плечами, но видно, что ему приятно. — Клинт говорил, ты настоящий врач. Это круто! — Может, когда-нибудь и буду, — говорю я, глядя, как он чуть ли не подпрыгивает от энтузиазма. — Вот как порежусь — только к тебе! — заявляет он серьёзно, будто это уже договорённость. — Лучше не проверяй, — смеюсь я, кивая на его ободранные колени. — У тебя и так хватает «практики». Он заливается смехом, машет рукой и, не теряя энергии, убегает дальше, в сторону кухни. Его смех ещё долго слышен позади, пока не растворяется в шуме вечера. И мне становится тепло. Такое детское, простое тепло. То, что появляется, когда понимаешь — ты здесь не одна. Я продолжаю идти. Дальше, к лесу. Каждый шаг — словно вдох после долгой задержки дыхания. Воздух здесь другой, не такой, как в Глейде — прохладный, чистый, с едва уловимым запахом влаги, коры, мха. Солнечный свет пробивается сквозь густую листву, играет на земле пятнами — то золотистыми, то зелёными, то совсем тёмными. Где-то стрекочут сверчки, где-то что-то шуршит в кустах, и хоть я не вижу, кто это, ощущение не пугает — наоборот, успокаивает. Здесь тихо. Без человеческих голосов, без суеты. Только природа, живущая по своим правилам, какими бы они ни были. Я вдыхаю полной грудью и чувствую, как напряжение исчезает. Дышать легче. Будто наконец мне не нужно быть кем-то — медиком, новенькой, той, на кого все смотрят. Просто Лили. Просто я. Я выхожу на поляну — ту самую, которую нашла в первый день. Трава густая, свежая, в ней пробиваются мелкие цветы, а на камне, оплетённом мхом, едва заметны капли росы. Я сажусь прямо на землю, касаюсь ладонями холодной травы. Она влажная, но приятная. Запах сырости и хвои смешивается с теплом воздуха. Я смотрю на небо сквозь ветви — день в самом разгаре, однако здесь этого не чувствуешь — деревья, словно щит, окружают тебя, защищают от угроз лабиринта и Глейда. В какой-то момент мысли сами собой возвращаются к вспышкам, которые преследуют меня каждый раз, когда я почти касаюсь воспоминаний. Эти мгновения — как осколки стекла: мелкие, острые, и каждый раз, когда пытаешься достать хоть один, режешься. Кто я была? Что это за места? Почему каждая вспышка — болезненная? Я сжимаю траву в кулаках. Пальцы дрожат. В груди становится тяжело, будто воздух вдруг стал густым. Голова начинает слегка кружиться — сначала просто, как от усталости, но потом сильнее, всё сильнее. Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Земля под ногами будто плывёт. Что происходит?.. Мне хочется подняться, найти опору, но тело не слушается. Ноги ватные, руки слабые. Всё внутри дрожит, словно я потеряла контроль над собственным телом. Паника подкрадывается незаметно — тихо, холодно, обжигая изнутри. — Спокойно… — шепчу я себе, но голос дрожит. — Просто спокойно… Не выходит. Мир вокруг начинает растекаться, как краска по воде. Кроны деревьев смешиваются с золотом неба, а земля — с тенью. И тут я чувствую тепло под носом. Провожу пальцами — красное. Кровь. Одна капля падает на траву, и зелень сразу темнеет. Я вытираю нос ладонью, но лишь размазываю кровь по коже. — Нет, нет, нет… — шепчу я, но уже не понимаю, что именно пытаюсь отрицать — то, что происходит, или страх, охватывающий меня с головы до пят. Перед глазами всё плывёт. Картинка рассыпается на тысячи отблесков — золотых, красных, чёрных. Дыхание становится прерывистым. Ноги подкашиваются. Я успеваю лишь подумать, что нужно встать… найти кого-то… и тогда темнота накрывает меня, словно волна. Мир гаснет.