Дурман

***

      Гул столовой накрывает, как волна: смех, шаги, звон посуды. Никлаус стоит у входа. Зверь пришёл сюда ведомый инстинктом. Она должна быть где-то поблизости. Как найти её в такой толпе? Мгновение и он замирает. Грудная клетка будто сжимается. Что-то меняется в воздухе.       Пульс. Глухой, как барабан в груди. Как отголосок призыва. Он слышит каждый удар её сердца. Он чувствует её. Её вены, её тепло, её вздымающуюся грудь. Где-то за стенами людской суеты, где-то в этой толпе безликих студентов. Она здесь. Живая. Настоящая. И кровь её… тёплая, сладкая, обжигающая… Запах. "О Боги, её запах..." Кедровая смола, можжевельник и крем-брюле: каждая клетка её тела пульсирует этим ароматом. Уникальный. Невыносимый. Пробирающий до костей.       Внутри что-то срывается с цепи. Волк. Он воет, рвётся вперёд. Голод давит на глаза, на клыки, на каждую жилу. Голова идёт кругом. Ник едва не качается на ногах, он пьян, чёрт подери, пьян от её присутствия. Это она, та самая. Здесь. Так близко.       Он не может её видеть, но уже чувствует, как она дышит. Слишком близко. Слишком опасно. Слишком… соблазнительно. Ник сжимает челюсть. Кожа на костяшках сжатых кулаков побелела от напряжения. Он моргает. Резко. Мир подрагивает.        Его губы ощущают вкус её кожи ещё до того, как он её увидит. А глаза, эти зелёные глаза, что снились ему неделями, уже прожигают память. Мелькают наваждением у него в сознании. Что-то в нём щёлкает, как трещина по стеклу. Его грудная клетка не выдерживает — он не может дышать. Запах ударил в нос, как пощёчина. Не тонкий след, не призрачное эхо на лепестках шиповника. Нет. Целый мир. Вся она. Он никогда раньше не чувствовал запах так ясно. Он пил кровь тысяч женщин и знал точно, у каждой свой привкус. Но этот аромат бесит.Опьяняет. Возбуждает. Уничтожает.       Он замер в гуще людей, в тесной, тёплой, влажной столовой. Студенты проходили мимо, смеялись, жаловались на учёбу, завтракали, а он стоял, как раненый зверь. Он не может пить её. Не сейчас. Он не может убить. Но не может и отпустить.       Хищник белой акулой выплывает из столовой. Плечами, как лезвием, разрезает людской поток. Внутри пожар. Он не знает, что она сидит за колонной, буквально на расстоянии вздоха. С мятным чаем в ладонях. С тихим голосом, рассказывающим Джессике о планах на вечер. Он не знает, что она как на ладони: живая, целая, его. Он уходит будучи на грани. В бреду.

***

      Библиотечные полки ломились от тяжёлых трудов. Не многий студент в наше время добирался до физических носителей литературы и науки. Хранители знаний не обижались, лишь мудро поскрипывали корешками, будучи взятыми неуверенными ладонями с полки.             Высокие оконные пролёты отсекали дневной свет тяжёлыми полосами, мягкие тени расстилались по деревянному полу, по обложкам книг, по спинам студентов, склонившихся над бумажными массивами.       Никлаус вошёл бесшумно. Воздух был сухой, пропитанный пылью времени, бумагой, чернилами, древней древесиной и вдруг… кедровая смола. Ванильность жжёного сахара. Живое сердце. Жаркая кровь. Снова слишком много. Она здесь. И её суть молит его найти её и схватить. Он пошёл следом без лишней мысли, ведомый дикой сутью. Как животное, выучившее дорогу к реке, чтобы пить. С каждой минутой пульсация становилась невыносимой. Жажда. Сила, которую он ненавидел и обожал.       Ряд за рядом, лишь бесконечные стеллажи. Пространство будто подчинялось её структурированности. И вот — она. Сидела за столом в нише под сводом потолка, почти скрытая, утопающая в объятиях книги по мифологии средневековой Англии. Он остановился.       Руки. Волосы. Изгиб ключиц. Она что-то конспектировала, устремив в тетрадь глаза цвета леса, как в видении, как в том самом сне. Он чувствует, как его пальцы дрожат от желания коснуться. Просто… прикоснуться. Убедиться. Убедиться, что это не галлюцинация. Что она настоящая.       Её красота на секунду проясняет его сознание. Художник в нём хочет съесть кистью каждый изгиб её тела. Линию талии. Пышную грудь. Она ангельски красива, но дьявольски ломает ему кости своим магнетизмом. Чувство вдохновения и эстетизма на секунду заткнуло гул голодного волка. Его первый взгляд на неё — глоток свежего воздуха, ощущение, что жизнь обретает смысл. И вместе с тем глоток кипятка, что плавит ледяное сердце, заполняя грудную клетку жаром. Страстным желанием. Вожделением. Он обходит стеллаж не спеша, превращаясь в тень. И вдруг она отворачивается на секунду. Лишь на миг отвлекшись на движение в окне. И этого хватает.       Он появляется за её спиной, почти вплотную, но воздух между ними будто стынет. Пальцы касаются её шеи. Лёгкий, почти невесомый жест, как шёлк по коже. Её плечи вздрагивают. В горле поднимается хрип. — Кто… тут?.. — он впервые слышит её голос.       Такой тихий, неуверенный, в нём дрожь, хрупкость, податливость, та, что сводит его с ума. И всё. Он исчезает, как мираж. Не дав себе остаться дольше. Не дав себе сорваться с цепи. Она резко оборачивается, но между стеллажами только пыль, свет, и пустота. Он стоит уже на другом конце зала. Его лёгкие колотят рёберный корсет изнутри. Он подносит ладонь к холодному металлу железной решётки, как будто прикосновение к ней оставило ожог. Всё. Это точно она. И теперь назад дороги нет.