Стыдливые всхлипы

      Заснувший в победном упоении зверь, сладко потянулся на кровати. Никлаус начинал этот день как победитель, которым, как он знал — он является. Ник поднялся с кровати, лениво накидывая на себя льняную рубашку. Когда он дошёл до верхней пуговицы, рука невольно коснулась серебра кулона. По ключицам пробежало электричество. В нос ударил её запах — сладкий, лесной. Воспоминания волной окатили сознание: её тихие стыдливые стоны, жаркие шлепки двух тел — живые, плотные, будто случившиеся всего минуту назад. Сладкий осадок растворения друг в друге каждой клеточкой тела. Тягучие воспоминания мгновенно откликнулись натяжением ткани в паху. Чёрт побери, Аври, — усмехнулся он, сам не зная, то ли от злости, то ли от удовольствия. Он застегнул пуговицу — медленно, как если бы запечатывая это ощущение внутри. Впереди был новый день. День, в котором всё пойдёт по его правилам. Должно пойти. Он шагал по коридору, всё ещё чувствуя её под кожей. В каждой мысли о ней теперь жил привкус жгучего вожделения. Когда он толкнул дверь её комнаты — привычным, хозяйским жестом — и не увидел её там, первым пришло неприятное, липкое беспокойство. — Где тебя снова черти носят, маленькая дрянь? — шипучее раздражение хрипело в его голосе. Запах девчонки всё еще был ярким — свежим, почти нетронутым. Она решила снова поиграть? Безрассудно нарушить правила, второй раз за первые сутки в этом доме. Даже слегка жаль будет тебя наказывать. Её след тянулся через дом, как тонкая нить: чуть согретый воздух, мягкий аромат мятного настоя, легкая пыльца соли — её кожа, её дыхание. Голос. — …если добавить немного корня солодки, вкус станет мягче. Легче дышать после него. Элайджа. — А я люблю мяту. В ней… что-то простое. Чистое. У меня мята — как старый добрый друг. Спокойный. Такой… буддист с запахом леса. Аврелия. Кухня. Конечно. Глупая привычка — искать в травах защиту от того, кто может задушить тебя голыми руками. Никлаус появился в проёме, не издавая ни звука, но воздух изменился сразу. Тяжесть его взгляда легла, как плита, на их небольшой чайный совет.

***

      Аврелия проснулась резко. Неловко. Точно так же как и уснула — с дрожью в плечах и ядовитой глупостью на сердце. В комнате было душно. Плотные портьеры не пропускали солнце, воздух стоял тяжёлый, как будто кто-то дышал здесь всю ночь рядом. Сон был беспокойным. Лоскуты воспоминаний — вчерашний побег, его голос, её страх — всё это крутилось, как гудящий улей в черепушке. Она села на кровати. Пальцы сжались в покрывало. Ощущение клетки в груди нарастало. Как будто воздух разбавлен чем-то ненастоящим. Она встала. Сначала прошлась до окна. Потянулась к краю шторы — остановилась. Запреты помнила. Позор повторять желания не было. Сопротивление — бесполезно. Это сидит жгучей яростью. Развернулась. Прямо к туалетному столику. Провела пальцем по резьбе. Вернулась обратно. По кругу. Пять шагов туда, пять обратно. Деградантное хождение. Внутреннее бешенство, прячущееся под кожей как дрожь. Мысли упрямо сбивались лишь в одну ровную линию — отчаянно хочется покоя. Попить чай. В столовой. С Джесс. Запах мяты. Горячая керамика в ладонях. Простой ритуал. Всё, чего хочется — это заварить этот день в тишине. Как раньше. В дверь негромко постучали. — Миледи? — голос женский, спокойный. С холодком вампирской выправки. — Сэр Элайджа услышал, что вы проснулись, и просит вас позволения пригласить на завтрак. Аври замерла. Не Ник? Не приказ? Приглашение. Почти — забота. — Скажи, что я приду, — выдохнула она, не узнав свой голос. Разум выветрился за считанные секунды. Желаемое стало ближе. В груди теплилось что-то похожее на радость. Такая же глупая, как детская игра в прятки, когда тебя уже нашли, но ты всё равно затаилась. И она пошла. Спускалась по лестнице осторожно. Ладонь скользила по перилам. Доски под ногами дышали старыми тенями. Даже воздух другой — стройный, мудрый. Кухня встретила её мягким светом. Обычный день в необычном месте. — Доброе утро, миледи, — раздался голос, глубокий, спокойный. — У нас так и не было шанса познакомиться. Меня зовут Элайджа Майклсон. Он поднялся из-за стола, с вежливым, чуть архаичным наклоном головы. — Очень приятно, Аврелия Хидден, — она слегка улыбнулась. Почти рефлекторно. — Ох, Аврелия. Вы обладательница уникального имени. С латиницы — Аврелия означает "золотая". Не спроста вы заставляете глаза моего брата золотиться, — сказал он с лёгким акцентом на последнем слове. Девушка вздрогнула. Сердце рванулось в горло. Имя его брата звучало здесь иначе. Как плеть, завёрнутая в бархат. — Могу я попросить чая? — тихо, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Разумеется, — Элайджа чуть наклонил голову. — Что ты предпочитаешь? — Перечная мята, — после короткой паузы ответила она. — Можно… несколько листиков мелиссы. Если есть. Он чуть приподнял бровь — не в насмешке, а в лёгком, сдержанном одобрении. — Аврелия, — произнёс он с вкрадчивым удивлением, — у тебя тонкий вкус. Ты разбираешься в травах? Она слегка пожала плечами, опуская взгляд в чашку. — Немного, — сказала она, чуть смущаясь. — Я всегда искала покоя возле природы. В университете… у нас была прекрасная библиотека. Там я много… узнавала. Она говорила неуверенно, будто боясь выдать что-то лишнее. Но глаза её в этот момент ожили — в них вспыхнула память о чём-то настоящем. Элайджа смотрел на неё с лёгкой, тёплой улыбкой. Он не перебивал. Дал ей закончить. — Не стесняйся, — сказал он мягко, — у нас большая коллекция ингредиентов. Думаю, мы сможем подобрать идеальный отвар. И в этих словах не было снисхождения. Он действительно хотел, чтобы она выбрала. Аври чуть кивнула. Лёгкая тень благодарности скользнула по её лицу. После вчерашнего казалось, что никто и никогда больше не спросит её мнения. Пока он подбирал чай, она позволила себе оглядеться: свет, чистота, стол, стулья — вещи, у которых не было клыков. Здесь можно было… хотя бы попробовать быть собой. Хотя бы на время. — Я могу сама… если вы позволите, — негромко, почти шёпотом. Элайджа не удивился. Только чуть склонил голову, делая шаг в сторону, будто уступая ей территорию. — Разумеется. Этот чайник — в твоём распоряжении. Как и любая другая трава на полке. Она подошла к шкафчику. Тряпичная занавеска, баночки с потёртыми наклейками. Запахи, от которых щемило в горле и сердце. Как дома. Аври вытянула жестянку с мятой. Пальцы чуть дрожали — не от страха, от слишком живого воспоминания. Затем — мелисса. Она нащипала листьев, не спеша, будто боясь спугнуть собственный покой. За её спиной Элайджа молчал. Ни один его взгляд не давил. — Спасибо, — выдохнула она, когда залила травы кипятком. Он кивнул. Почти невидимо. — Мяту я всегда воспринимал как прямую. Пронзающую. Вот, если добавить немного корня солодки, вкус станет мягче. Легче дышать после него. — А я люблю мяту. В ней… что-то простое. Чистое. У меня мята — как старый добрый друг. Спокойный. Такой… буддист с запахом леса. — Аври неловко улыбнулась своей же глупой аллегории. — Прекрасное определение, — мягко отозвался Элайджа. — Ты очень тонко чувствуешь, Аврелия. Она смутилась. Опустила взгляд, провела пальцем по краю чашки. — Иногда, наверное, чрезмерно тонко. А порой… в лоб не вижу, — сказала почти шёпотом, с кроткой улыбкой. — Неловкое сочетание. В этот момент воздух сдвинулся. Плотно. Тяжело. Зверь появился за её спиной. Жаркий. Злобный. Без предупреждения. Его рука сомкнулась под её грудью — крепко, резко, будто котёнка подмышку схватил. Арви взвизгнула от неожиданности — больше от унижения, чем от боли. Сердце грохнуло где-то в горле. — Об упрямстве и поболтаем, — процедил Ник, не глядя на неё. Только на брата — с кривой, опасной усмешкой, больше похожей на оскал. Элайджа встал. Молча. Но даже его тишина звучала, как удар колокола. — Никлаус… — только одно имя. Неодобрительный, снисходительный тон с не озвученным упрёком. — Мы скоро вернёмся, брат, — бросил Ник, даже не оборачиваясь. Резко распахнул ближайшую дверь — та открылась, словно знала, что спорить бесполезно. Комната с круглым столом. Без окон. Тяжёлый воздух, глухой свет. Идеальное место для наказания. Он втолкнул Аври внутрь, так, чтобы она почувствовала, насколько легко он ею распоряжается. Рука разжалась у неё под рёбрами. Аврелия сделала шаг, чуть не оступившись. Плечи вздрагивали — то ли от страха, то ли от стыда, оттого, как он вырвал её из минуты мягкости и бросил обратно в пламя. Притворная улыбка сошла с его лица. Он закрыл дверь. Глухой хлопок. — На колени, — сказал он спокойно. — Я не стану повторять, Аврелия, — добавил он чуть тише, когда она чуть застыла. Аври опустилась. Не сразу — медленно. Как будто её тело сопротивлялось последнему движению, но разум уже сдался, бежать некуда. Чертовски унизительно. Колени коснулись ковра. Мягко. Хотя ничего мягкого в этом не было. — Второй раз, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — За сутки. Ты не просто нарушаешь правила, дорогуша. Ты их презираешь. Он подошёл. Бесшумно. Как тень. Как холод, который проскальзывает между рёбер. Она чувствовала его даже не кожей — внутри. Где-то под рёбрами. В глотке. В животе. Его пальцы легли ей на затылок. Медленно. Обозначали право собственности. Как будто гладили зверька, которого приручают лаской, прежде чем посадить на цепь. — Вот так, — выдохнул он. — Спокойнее. Тише. Ты же знаешь, я люблю, когда ты тихая. Её дыхание сбилось. Он слышал это. Каждый вдох — резче, чем предыдущий. Он смотрел на неё сверху. Она стояла на коленях, дрожащая, покрасневшая, с опущенным взглядом. Вся — сплошная открытая, живая рана. Доступная. Уязвимая. И именно это возбуждало. Ник не спросил разрешения. Не предупредил. Он схватил её за волосы, подтянул к себе резким, точным движением, заставляя прогнуться вверх — как трос, который натягивают до звона. Её рот приоткрылся от резкости — жадный вдох. Шея вытянулась, дыхание сорвалось. Глаза расширились. Страх. — Вот, — выдохнул он. — Наконец-то мы говорим честно. Одной рукой он держал её за волосы, другой — ударил хлесткую пощёчину. — Это за оглушительное неуважение. Первые сутки. Второй раз. Я вижу ты просишь вбить новые порядки в тебя. Щека вспыхнула, голова дёрнулась в сторону, но он держал крепко. Не дал ей уйти даже на сантиметр. Резко поднял её лицо к себе. Пальцы под подбородком — грубее, чем нужно, оставляя невесомые отметины. Её губы дрожали. Дыхание сорванное. Внутри всё вибрировало — страх, стыд, и то, что не хотелось признавать: растущее, извращённое напряжение. Он приблизился до невозможного. Его пах был рядом с её губами. Совсем рядом. Не касаясь — давя близостью. — Смотри на меня, — выдохнул он. И когда она подняла глаза — в них уже не было одной только покорности. Было ожидание. Смешанное с паникой. Он улыбнулся. Хищно. Низко. — Вот теперь я вижу тебя настоящую. Мне даже не нужно тебя ломать, — прошептал он. — Ты уже трещишь. Прекрасно. Мурашки пробежали по спине от невозможности происходящего. Она такая надломленная, именно в том месте, в той степени, как можно было только мечтать. Такая чистая, такая грязная, такая своя... Такой он не встречал ранее. Экстаз ударил тёплой волной, заставляя сжать губы — не выпустить довольный стон. Это не может быть так хорошо. Не могло чудовище вроде него найти себе идеальную пару — это попросту противоестественно. Кончики его пальцев скользнули по её щеке — обжигающе медленно, будто каждый нерв запоминал её кожу на ощупь. Она сжалась, шикнула. Мгновенно. Почти незаметно, но он почувствовал, он услышал. — Вот так, — шепнул он. — Почувствуй. Вторая пощёчина — не резкая. Тягучая, тяжёлая. Сладкая, как яд. Щека дрогнула под его ладонью, звук прошёл по комнате. Аври всхлипнула. Жалобно. Почти сладко. Так унизительно жарко. — Это за то, что не считаешься со своим статусом тут, — выдохнул он. Она вздрогнула. Пальцы сжались в подол платья. Губы дрогнули. Лицо затрепетало. И всё же — она осмелилась взглянуть в глаза. И хмуро, сквозь страх, почти вызывающе сказала: — Да что у меня за статус тут? Твоей личной побрякушки? Он замер. И медленно, почти с сожалением, плюнул ей в лицо. Влажно — порочно. Слюна скользнула по брови, по щеке, по подбородку. Пятнала её святую непоколебимость. Он смотрел на неё сверху. Долго. В глазах не было былой ярости. Только лёгкое пренебрежение. И возбуждение. — Вот об этом я и говорю. — он провёл пальцем по её губам, размазывая прозрачную жидкость. — Ты что, не знала, с кем связалась? Он склонился ближе, дыхание коснулось её лба. — Я думал, всё должно было стать прозрачно — в ту секунду, как ты увидела, кто я есть. Как много душ я погубил. Как много крови пролил. Третий удар пришёлся по той щеке, по которой только что стекала слюна. Отвратительно скользкий. Соблазнительно грязный. Аври вздрогнула всем телом. Внутренняя сторона бедра стала неприлично жаркой. Голова качнулась. Волосы растрепались, прилипли к виску. Слюна, пот, жар — всё смешалось. Дыхание стало жалким, с надрывом. Грудь поднималась судорожно. Он склонился к самому уху. Голос — ровный. Но на грани человеческого. — Если ты не поймёшь с первого раза, — выдохнул он, — я в следующий не побрезгую тебя наказывать при посторонних. Он окинул её властным взглядом. Нестерпимо чувствовать её. Всё. Её запах. Пот. Страх. Стыдливая влажность между ног. Умоляющие войти феромоны. Невозможно. Чувствовать жаркие стоны унижения прямо в свой пах. И при этом делать вид, что всё под контролем. Хотелось её взять прямо там. До больного. До безумного. — Ждать. — отдал команду не нежнее, чем собаке. Он взял последнее самообладание в каменный кулак и вышел и комнаты.