Часть 3. Новая работа

— Ребят, давайте еще раз прогоним последние три песни и по домам, — командует Аякс, поправляя микрофон. До тура остается месяц, Хавьер вливается в группу не сразу, он всё еще плохо знает английский, но Петропулос и Барнс поддерживают его изо всех сил, стараясь угодить во всём. Репетиционный зал, он же сцена — холл бывшей мукомольни, переделанной под звукозаписывающую студию, коворкинг и концертный зал, стал для Энид новым рабочим местом. После концерта в Bourbon Division и гения дипломатии Реми, Синклер заполучила таки в свои изящные ручки с ярким маникюром Аякса Петропулоса и всю его подноготную. Интервью плавно перетекло в свидание, а затем во второе, третье и вот уже через две недели Энид — автор чикагской колонки New Noise Magazine получает аккредитацию в качестве пресс-секретаря группы The Gorgons в их туре. Мисс Синклер можно упрекнуть в чем угодно, но уж точно не в нерасторопности. За какую-то неделю в должности, она уже успела договориться об интервью на кабельных музыкальных каналах, у видеоблогеров на YouTube и о нескольких коллаборациях в Instagram. Барнс даже глазом не успел моргнуть, как все подтвержденные договоренности уже лежали на его рабочем столе, а потому сказочно радовался появлению Энид в жизни группы. Обычно он был против, чтобы посторонние присутствовали на репетиции, он и сам появлялся только в самом конце, но Синклер так хорошо влияла на его подопечного, что тот даже доверил ей дубликат ключей от здания. Словом, жизнь идет своим чередом. Группа заканчивает последний прогон и обессиленный Аякс падает на диван, уложив ноги крест-накрест на подлокотник, а свою патлатую темноволосую голову на колени Синклер, прикрыв от усталости глаза. — Я труп, — жалуется он. — Выглядишь довольно свежо для трупа-то, — отшучивается Энид, пряча пальцы в каштановых прядях. — Пусть тебя не обманывает мой внешний вид, я буквально труп, — продолжает стенать Аякс. Тут и там расселись другие участники группы, чтобы передохнуть перед тем, как разойтись. Хавьер, привыкший работать и играть в бешеном ритме, будто бы и вовсе не устал, то и дело спрашивая у ребят, не хотят ли они выпить с ним пива, но получает вежливый отказ. На его счастье в дверях зала появляется Барнс, чем-то явно озадаченный, но в хорошем расположении духа. Он-то точно не откажет Хавьеру. — Как они вели себя? — спрашивает он у Энид. — О, великолепно! — хвалит их она: — Прогнали всю программу, Хави уже выучил все свои сольные партии. Звук просто отличный. — Эй, а меня кто похвалит? Я ни одной ноты не залажал сегодня, где мои аплодисменты? — слегка канючит Аякс. — Твои аплодисменты ждут тебя в туре, — отвечает ему Барнс. На что Аякс просто звучно фыркает. Группа репетирует по несколько часов каждый день, чтобы отработать программу до идеала, а потому к концу рабочего дня все они выжаты и перемолоты. Энид и Аякс покидают здание первыми, затем удаляется басист, второй гитарист и клавишник. В зале остается только Барнс и Хавьер. — Guero, выпьешь со мной пиво? — предлагает барабанщик и Барнс не может отказать гению, за которым охотился год.

***

— Вы гринго совсем не умеете отдыхать, — парирует ему Хавьер, отпив из горла светлое пиво с долькой лайма. Барнс привез своего нового друга в латинский квартал, снискать еще большего расположения. — Нет, безусловно, вы умеете веселиться, но отдыхать — нет. В Мексике мы отдыхаем лучше, чем кто-то еще в мире. Мы много работаем, а потом много отдыхаем, чтобы снова много работать и кормить семью. А вы гринго только работаете и больше ничего. Я поэтому не хотел подписывать контракт, пришлось бы стать таким же грустным как гринго, как наш басист! — заканчивает свою тираду Хавьер щедрым глотком. — Точнее и не скажешь, — Барнс добродушно смеется, глядя на своего барабанщика и, разумеется, соглашается с ним: — Но я-то здесь, с тобой, не так ли? — Это правда, ты необычный гринго. Поэтому та linda morena Реми с тобой работает. Барнс расплывается в улыбке. Если бы Хавьер только знал, что эта самая linda morena больше гринго, чем все гринго вместе взятые. — Кстати как она? — не унимается он: — Когда заедет на репетицию? Хавьер при каждом удобном случае спрашивает когда же его muñeca заедет на репетицию, конечно же, подмигивая Барнсу. Тот ловко находит отговорки, но когда-нибудь они у него точно закончатся. — Завтра! Обещаю! — отвечает ему Барнс, совершенно не понимая как он собирается притащить свою бывшую девушку на репетицию группы, если они оба старательно друг друга избегают после той неловкой стычки с её парнем на лестнице. Курт навещает Реми в Чикаго каждые выходные с завидным постоянством и Барнс соблюдает час тишины только ради того, чтобы больше не видеть его самодовольную физиономию и сгорающую от неловкости Реми у себя на пороге. Но он видит её в окне со своей террасы каждый раз, когда выходит поиграть. Он уже и сам точно не знает, выходит ли он потому что хочет её увидеть или потому что хочет, чтобы она его услышала. Но такие вот музыкальные и безмолвные рандеву их обоих полностью устраивают. Однако сегодня он вернется домой поздно и ему придется выйти на террасу без инструмента, чтобы обнаружить пустое кресло у открытого окна квартиры Реми. Значит, она ждала, — думает он, расплываясь в улыбке.

***

Реми выходит из ванной, кутаясь в халат и сообщая Курту, что ей нужно еще 20 минут, чтобы собраться. Он терпеливо ждет её на диване в гостиной, поправляя манжеты на рукавах пиджака. Стук в дверь. — Ты кого-то ждала? — Курт слегка напрягается. Реми качает головой, идет открывать. На пороге — Барнс. В кожаной куртке, пахнущий ветром и парфюмом. — Я не вовремя? — говорит он, обводя своими бесстыжими глазами её лицо, тень на ключице и небрежно накинутый халат. — Нет… то есть, мы собираемся на концерт, — отвечает Реми, открывая дверь пошире, чтобы продемонстрировать Курта: — Что-то случилось? — Рем? — зовёт Курт из гостиной. — Кто там? Он появляется у порога и окидывает Барнса быстрым взглядом. Пауза. Воздух в коридоре становится плотнее. — Нам скоро ехать, — говорит он, глядя на Барнса, не здороваясь. — Может зайдешь? — пытается сгладить неловкость Реми. — Нет… Я… Эм, — Барнс собирается с мыслями как школьник. — Слушай, я пообещал Хавьеру, что ты появишься сегодня на репетиции. Он как одержимый. Говорит, что без morena de mi corazon не может бить по барабанам как надо. Нужно, чтобы ты просто заехала. На полчасика. Она чуть улыбается, но напряжение в плечах не уходит. — Барнс… — Полчаса. Только чтобы он тебя увидел. И я буду твой должник. Дважды. — Дважды? — уточняет Курт, совершенно не понимая что здесь происходит. — Я потом тебе расскажу, — отвечает ему Реми не отводя глаз от Барнса. — Поедешь? Он каждую репетицию о тебе спрашивает, уже не знаю, что придумывать. Он начинает думать, что ты его избегаешь. — У нас билеты на Селесту сегодня, может в другой день? — голос Курта холодный и пронзительный. Барнс улыбается краем губ, его лицо озаряет гениальная мысль. — Я могу устроить вам столик у сцены, это лучшие места. Курт качает головой, почти с насмешкой. — Не хотелось бы показаться неблагодарными, но у нас уже лучшие места, — бросает он. Барнс выдыхает сквозь зубы. И всё же мягко. — Разумеется. Я хотел сказать, сделаю что угодно. Если хотите, проведу вас закулисы, а после концерта познакомлю вас с Селестой, я давно её знаю, угощу всех ужином. Начнём знакомство заново как цивилизованные люди, — Барнс собирает всё самообладание не то ради Хавьера, не то ради Реми. И у него получается. — Полчаса. А потом я лично отвезу тебя на концерт. Кстати, у неё сегодня сет с живыми струнными — это редкость. Курт морщится, но Барнс попадает точно в цель, закулисье, личное знакомство, ужин и джазовая дива — звучит как вклад в его социальный капитал, как занятная история, которую потом можно вставить в беседу. Пауза тянется. Он как будто сражается сам с собой. Потом нехотя кивает, поджимая губы. — Ладно. Тогда встретимся уже в зале. Постарайтесь не опоздать. — Подожди меня внизу, — говорит она Барнсу. Реми наспех надевает свое платье, туфли и украшения. Курт провожает ее до машины и целует в висок, словно подписывая акт приёма-передачи. Реми почти не двигается. Барнс это замечает и слегка хмурится от увиденного. Такую неестественность в ней он видит впервые. Репетиционная база в двадцати минутах езды и Реми понадобилось половину пути, чтобы ее остекленевший взгляд и болезненно прямая спина сменились на расслабленную позу и человеческое выражение лица, а не восковой куклы. Барнс не знает что сказать, ее неестественность пугает и сбивает с толку. Каждый раз, когда он видит Реми в компании Курта, та будто врастает в землю, мертвеет, надевает маску. И он понятия не имеет кто эта девушка и куда она дела Реми, которую он знал, с которой он танцевал пару недель назад. Где Реми, которая так ловко помогла ему заполучить барабанщика для группы? Куда она дела ту, которую он когда-то любил? Этот вопрос повисает в воздухе и ложится грузом. Он хмурится. Иногда врать просто не получается, а все попытки выглядят натужено и жалко. Прямо как их наивная попытка дружить. Барнс ведет свой красный мустанг, вцепившись в руль так, будто это последнее, что поможет ему удержаться и не схватить Реми за плечи и как следует встряхнуть с воплями: «Очнись же наконец!». — Значит, Курт уже насовсем перебрался в Чикаго? — вдруг нарушает неловкое молчание Барнс. — Документы о переводе уже почти готовы, думаю, что через месяц или два, вопрос с переездом будет решен, — отвечает на его вопрос Реми. — Почему Хавьер спрашивал обо мне? — Ну, мне же пришлось сказать, что ты моя ассистентка, забыла? — Точно, — припоминает Реми, улыбаясь. — Как он справляется? — С музыкой? Прекрасно! Адаптируется? Ужасно! Говорит, что мы не умеем отдыхать, — смеется Барнс. Между ними снова воцаряется тишина. — Ты правда знаешь Селесту или просто выдумал, чтобы Курта убедить? — Правда знаю, я работал с ней в Лондоне и немного здесь, когда она приезжала. И мы вроде как встречались. — Вроде как? — удивленно смеется Реми. — Да, но совсем недолго, — улыбается он. — Она уехала обратно в Лондон. Он делает паузу. — Удивлен, что этот… то есть, что Курт знаком с её музыкой, — поправляет себя Барнс. — Как это понимать? — Реми бросает на него слегка возмущенный взгляд. Он британец, конечно он знаком с музыкой Селесты. — Прости, я не это хотел сказать, — тушуется Барнс. — Я уговариваю её переехать в Чикаго уже год, но она упирается, — он быстро меняет тему. — Почему? — Говорит, что если не останется верной себе, то кто она как музыкант и личность. Реми задумчиво хмыкает глядя на вечерний Чикаго, плывущий в окне мустанга. — Вот уж не думала, что снова окажусь в твоей машине. И как это твоя мама позволила тебе его забрать? — Ей пришлось. Она так много работает, что ей некогда выгуливать мустанга. А ему нельзя долго стоять в стойле. Так что она отдала его мне с трагичным придыханием «Если любишь — отпусти!» Барнс тут же пожалел о том, что сказал. Наверняка это прозвучало высокопарно и двусмысленно, а он совсем этого не хотел. Диалог не клеится, слова не подбираются. Реми продолжает молчать, сжимая в руках крошечную сумочку, гадая, зачем это Хавьеру понадобилось её видеть. Так или иначе, поездка ей нравилась, она высунула руку в окно, чтобы ловить летящие навстречу потоки воздуха. Всегда приятно делать такие мелочи без комментариев, что это может быть опасно или глупо. Курту такая спонтанность несвойственна, но и зажатым назвать его было нельзя. Реми никак не могла понять где в нем проходит эта грань, что для него дозволенно, а что нет. Словом, приятно просто что-то делать и не анализировать при этом каждое движение. — Приехали! — говорит Барнс, припарковав машину у высокого здания бывшей мукомольни. — Впечатляет! Это твоя студия? — спрашивает она, разглядывая стены в лобовое стекло. — Да, здесь мы работаем. Я нашел это здание брошенным, но в хорошем состоянии. Аренда просто смешная, но я потратил все деньги, чтобы отремонтировать его. Пойдем, я тебе всё покажу! — Барнс захлопывает дверь машины и пропускает Реми вперед. Он открывает перед ней дверь и они оказываются в большом холле, залитом светом. — Ух ты! — невольно произносит Реми. — Да, у меня была ровно такая же реакция, — улыбается Барнс, от чего на его щеках появляются очаровательные ямочки. — Я хочу сделать здесь концертный зал с баром или что-то типа того, — Барнс окидывает руками большое пространство холла с великолепной акустикой и небольшой, но все же сценой у дальней стены. — На втором этаже студия звукозаписи и пара офисов, думаю там будут работать те, кто достают людей по телефону, я в этом мало понимаю. Третий и четвертый этажи я пока не трогал. Но предполагаю, что там и будет мой дом через пару лет, чтобы жить поближе к работе и уж точно подтвердить убеждение Хавьера, будто гринго не умеют отдыхать, — смеется Барнс и увлеченно показывает ей результат своей работы за всё то время, что они не виделись. И делает он это так просто, словно это не он своими руками строит музыкальную империю прямо здесь и сейчас на её глазах. — У тебя всё схвачено, Барнс Хоторн, — говорит Реми, озираясь по сторонам. Она гордится им, чертовски гордится. — Где все? — Думаю, наверху ужинают, — Барнс кивает в сторону лестницы и те поднимаются на второй этаж. Одолевая ступеньку за ступенькой, двое слышат голоса, один из них явно Энид. Она раскладывает папки и что-то оживленно толкует Аяксу, наклеивая стикер на каждую из них. Тот в свою очередь изо всех сил старается балансировать между тем, чтобы слушать своего пресс-секретаря и жевать китайскую еду, пока та еще горячая. Хавьер уплетает тако, щедро выдавливая на содержимое лепешки ароматный лайм. Едва Реми показывается в дверях, тот замечает её. — Ay, mi corazon! — вскидывает руки Хавьер, позабыв про еду, себя и всех вокруг. Он несется поскорее обнять Реми. — Святая Дева Мария, наконец-то, я подумал что он тебя уволил или что-то типа того! Как ты? — тараторит по-испански Хавьер. — Он тебя не обижает? Точно? Ты только скажи у меня кузен сикарио в Кульякане! — с оглушительным хохотом продолжает он, не давая даже возможности вставить и словечко. — Эй, я говорю по-испански и прекрасно понял всё, что ты сказал, — вмешивается Барнс с улыбкой. — Аааай, gabacho! — отмахивается от него Хавьер. — Рассказывай! — не унимается он. — Эм, ну, у меня все в порядке, — начинает Реми, отвыкшая от повадок своего народа. — Я приехала проведать тебя и узнать как живешь, нравится ли тебе новая работа? — Все отлично, morena, не переживай. Что еще у тебя происходит? Останешься нас послушать? — В следующий раз, Хавьер, обещаю. Сегодня я иду на концерт со своим парнем. — С этим guero? — спрашивает Хавьер, подмигивая. — Барнс? Нет, мы не вместе! — Реми отрицательно машет обеими ладошками перед собой. — ¡No me digas! Брось. Ты, наверное, шутишь. — Вовсе нет, Хави, мы не встречаемся, — подтверждает Реми. — Morena, ты явно что-то недоговариваешь. Потому что только глупый или только гринго не заметит, что между вами что-то есть. Чужие друг другу люди так сальсу не танцуют. — Перестань, мы просто… прошли много вместе. Это не то, о чём ты думаешь. — Ay, Dios mío… Это была не сальса. Это был вызов законам физики и здравому смыслу. Ты не видела, как он на тебя смотрел? — Мы не встречаемся, Хави. Серьёзно. Просто… друзья. Старые. — Старую подругу не держат за талию так, будто весь мир сейчас исчезнет, — Хавьер делает паузу и оглядывается на Барнса. — Или я что-то путаю, morena? — Всё сложно, — уступает ему Реми. — Всё всегда сложно, corazon. Но сердце простое, говорит либо да, либо нет. И ты уже знаешь его решение, — Хавьер по-отечески протягивает руку и сжимает её ладонь. — Просто знай, я всегда за тебя. Даже если ты выберешь гринго с гитарой, — подмигивает ей. — Или… другого гринго. Главное, чтобы тебя берегли. Хавьер чуть наклоняется к ее уху и произносит: «El amor y el dinero nunca se pueden esconder.» — Любовь и деньги? Серьёзно? — смеется Реми. — Ага. Потому что их видно за милю. Особенно, когда ты сияешь, как сейчас. Так что не пытайся прятать то, что и так уже все поняли, morena. Хавьер подмигивает ей и принимается за свой тако. Реми здоровается с ребятами и ждет Энид, пока та закончит телефонный звонок. — Фух, какое счастье, что ты пришла! — наконец говорит блондинка, звучно выдыхая. — Я уже забыла как ты выглядишь, — смеется Реми. — Честно? Я и сама забыла, — хихикает та. — Стоп, а Курт знает, что ты здесь? — заискивающе спрашивает Энид. — Ну конечно знает, Барнсу пришлось откупаться, чтобы привезти меня сюда. Энид заказывает глаза. Курт ей никогда не нравился, за глаза она называла его напыщенным английским индюком с пишущим пером в его идеальной, но заносчивой заднице. Однако подруге хватает такта и деликатности не высказывать свое мнение слишком уж явно. — Что хотел Хавьер? — спрашивает она как обычно меняя тему. — Кажется, он просто хотел меня видеть, — отвечает Реми, решая скрыть суть их диалога. Она на секунду задумалась, не хитрый ли это план Хавьера и Энид, но отогнала от себя эти мысли. Накануне перед важным событием, этим двум не хватало только устраивать интриги как в дешевых теленовеллах. Репетиция начинается сразу после ужина, Барнс поправляет звук и еще какое-то время стоит у сцены, чтобы убедиться что всё звучит как нужно. Реми наблюдает за его работой и жизнью, которую он сам построил шаг за шагом, спланировал, нашел способы как, добился. Он никогда не был тем, кто прожигает свою жизнь, но уж от него она точно не ждала никаких четких целей в жизни. Никто не ждал. Наверное, даже он сам. Уже в машине она вспоминает четвертое июля и слова отца, от которых внутри всё сжимается он неловкости и чувства стыда. Он назвал его неудачником. Что бы он сказал сейчас, узнав об успехах Барнса? Ливень начинается так быстро, едва они выезжают с парковки бывшей мукомольни на шоссе. Крупные капли ударили по лобовому стеклу машины и отвлекли Реми от мыслей. Снаружи — Чикаго разливается лужами неона. Красный светофор плавится на мокром асфальте. Дворники лениво скребут стекло. Внутри только хрипловатый голос вокалистки в динамиках: «When the party is over, we got no way to go» Реми сидит, уставившись вперёд, но дороги она будто бы и не замечает. Её пальцы сжимаются на подоле юбки, его пальцы на руле. Узкие, сильные. Уверенные. Знакомые до невозможности. Барнс ведёт машину небыстро, осторожно, как будто дорога — это не асфальт, а хрупкий лёд, под которым их прошлое. Молчание стелится между ними. Но оно не холодное. Оно натянутое. Как тонкая струна, которую вот-вот сорвёт, если хоть кто-то возьмет на ней даже четверть аккорда. Они не говорят о прошлом. Слишком много не было сказано, когда надо было говорить. Барнс смотрит вперёд. Светофоры мерцают на его лице красным, потом зелёным. Он не пытается дотронуться, не делает резких движений. Машина скользит по вечернему городу, как будто нехотя. Они молчат, но в этой тишине больше слов, чем в любом разговоре. Барнс крепко держит руль обеими руками, как будто это помогает ему не сорваться с траектории, не сказать лишнего. Реми сидит рядом, почти не двигается. Только иногда поправляет платье, чтобы занять руки. Воздух в салоне буйствует знакомыми запахами. Его кожа и парфюм — тёплый, древесный, с оттенком табака. И её — миндальный, свежий и чистый. Барнс бросает на неё короткие взгляды. Осторожно. Не дольше, чем позволяют приличия. Просто, чтобы убедиться — она здесь. В его машине. Опять. Она смотрит в окно, но щекой чувствует тепло его взгляда. И каждый раз, когда их локти почти касаются, её дыхание меняется. Чуть медленнее. Чуть глубже. Между ними много этого «почти». Почти прикосновение. Почти признание. Почти шаг назад в запретное. Они будто танцуют на месте без музыки, без движения, на расстоянии аккорда. Он хочет сказать что-то простое. Что-то безопасное. Но от её улыбки воздух в легкие не заталкивается. Она поворачивается к нему — изучающе. Он чуть прикусывает губу, как всегда, когда нервничает. Реми знает этот жест, но молчит. Как будто если заговорит, всё сразу станет ясно. Хавьер чертовски прав, ни деньги, ни любовь скрыть нельзя. У Реми внутри по швам трескается старый ящик, в который она заперла все свои чувства к Барнсу. Всё возвращается, сжимается в грудной клетке до собачьего визга и не отпускает. — Тебе не холодно? — спрашивает он тихо. — Нет, — так же тихо отвечает она. В машине тепло от напряжения. От всех тех несказанных слов, которые повисают в воздухе между ними. Он вдруг улыбается. — Помнишь, как мы опоздали на концерт, потому что ты три часа выбирала джинсы? — Это были не джинсы. Это были чёрные брюки с высокой талией. Очень важное решение, между прочим, — смеется она. — Очень! — шутливо дразнит её Барнс. Они оба улыбаются. Нерешительно. Как будто разрешили себе вернуться в тот вечер всего на секунду. Он поворачивает на улицу клуба. Машина останавливается в полутени, как будто прячется от города, от времени, от очевидного. Из приоткрытого окна доносится уличный гул, клуб уже живёт своей жизнью, но внутри салона другая реальность. Напряжённая, как перед грозой. На пороге, высматривая их в другой стороне, прячась от дождя под козырьком, уже стоит Курт — прямой, уверенный, не терпящий вторжения на свою территорию. Барнс замечает его, он держит руль, хотя давно уже заглушил двигатель. Пальцы расслаблены, но это маска. Он не торопится и она тоже. Он почти улыбается. Почти. Усталой улыбкой человека с трещиной в сердце. Как человек, который помнит, каково это быть рядом с ней и чувствовать себя дома. Она поворачивается к нему, чтобы что-то сказать. Может быть, «спасибо». Или «нам пора». Или просто произнести его имя. Но слова не доходят до губ. Она замирает, обнаружив насколько короткая между ними дистанция. Она чувствует тепло его кожи. Он видит, как её зрачки расширяются. Свет фар чужой машины на секунду вырезает их из темноты. Он видит её глаза — большие и беззащитные. Там всё: растерянность, нежность и… голод. Реми касается губ пальцами, этот жест подсознательный и оборонительный. Его взгляд замирает на этом движении. Он не приближается, нет. Не имеет права. Но всё в нём тянется к ней. К её присутствию, к её голосу, к тому, какой она становится рядом с ним — свободной. Он отстраняется первым. Медленно и с достоинством. — Он уже здесь, — говорит Реми. — Вижу, — отвечает Барнс. Реми тянется к ручке, но медлит. Она почему-то дрожит, но изо всех сил старается скрыть это. Всё же она собирает волю в кулак и выходит наружу. Барнс следует за ней, та бросает на него взгляд, будто благодарит за то, что только что чуть не случилось. Дождь утих, но воздух всё ещё наэлектризован. Курт кивает Барнсу сухо, благодарно и по делу. А потом кладёт руку на талию Реми чуть собственнически. Он не спрашивает, что было в машине, но всё в нём сейчас словно требует объяснений. Она чувствует это, но не может дать Курту ничего, что бы удовлетворило его или её саму. Она бы объяснила, если бы могла. Вся поза Курта напряжена, а его слова звучат поверхностно, как для отвода глаз, как будто этот момент просто ещё один из множества, который они проводят вместе, не задумываясь о том, что было до и что будет после. — Ты задержалась, — говорит Курт, сжимая свой мобильный телефон в руке. Реми кивает и в её глазах есть что-то, что она не может скрыть. Что-то неизреченное, что до сих пор держит её в машине с Барнсом. Она, может, и могла бы ему ответить, но не даёт себе этой возможности. Реми снова чувствует эту странную пустоту между собой и Куртом, как будто между ними совсем ничего общего. — Это из-за меня, я долго настраивал звук на репетиции, — вступается за неё Барнс. — Ты же не забыл, что обещал представить нас Селесте? — игнорирует он слова Барнса. Реми готова провалиться. Барнс пропускает их вперед. Курт продолжает вести её, самоуверенно и даже несколько демонстративно, в то время как Барнс остаётся где-то позади, словно тень, которая вечно будет следовать за ними, невидимо, но явственно. Реми садится за столик с Куртом, но взгляд её невольно скользит в сторону. Где-то среди вереницы красивых лиц, среди огней рампы, позвякивающего льда в коктейлях, она снова находит его. Он стоит на другом конце зала, в лучах приглушённого света, его фигура чётко выделяется среди остальных, он договаривается о чем-то с мужчиной в костюме, то и дело поглядывая на Реми. Она чувствует его взгляд на себе, даже если не смотрит в его сторону. Лёгкое покалывание на шее, в груди, всё как будто тянет её к нему, к той линии, которую они так осторожно избегают, но которую невозможно не заметить или просто стереть. Её собственное тело подводит её или наоборот? Ведет в верном направлении? Что если бы она просто повернулась, если бы она могла взглянуть ему в глаза, всё бы могло измениться? Но она едва шевелится, словно ждёт чего-то, но в то же время — боится. Курт что-то говорит, но Реми не слышит его слов. Она отвечает невнятно, автоматически, её внимание где-то в другом месте. Барнс не двигается, как если бы и сам не знал, что делать, как если бы сам был в плену у своих же чувств. В клубе приглушенный свет, едва заметный в углу, где сцена поглощает все внимание. Первые аккорды Both Sides of the Moon заполняют пространство — медленные, с туманным оттенком грусти, но в то же время такие уверенные. Голос Селесты мягкий, но проникающий в самое сердце, словно в его самых уязвимых уголках, где прячется вся боль и все надежды. Она поет о любви, которую не удается забыть, о том, как легко остаться на обеих сторонах луны, надеясь, что одна из них обязательно узнает, что такое свет. Он всё еще смотрит на нее, и не может игнорировать, что их тянет друг к другу, несмотря на все барьеры, которые они стараются выстроить. В его взгляде много невыраженных слов, давящих молчанием, врывающихся в ее душу. Реми пытается отогнать эти мысли. Он не должен стать тем, кто снова заставит ее сомневаться. Она здесь, она с Куртом. Но что-то в этой атмосфере, в этих звуках, заставляет ее вновь почувствовать трепет от близости Барнса. Их история живая, пульсирующая нить, которая никак не хочет ни оборваться, ни связать их навсегда. Реми почти может прикоснуться к ней, к этой меланхоличной линии в голосе Селесты, тоске по тому, что уже не вернуть, и одновременно отчаянной попытке найти этот потерянный рай. Его глаза — почти невидимы в темноте, но она их чувствует. Их силу. Тот неуловимый момент, когда её душа вдруг становится откровением, когда она чувствует себя голой, уязвимой и раскрытой. Но она знает, что это снова не то место и не то время. Эти секунды между аккордами, когда они не отрываются друг от друга, когда их взгляды — это немой разговор. Они знают, что происходит. Они ощущают все оттенки желания: тонкие, незаметные, но до боли знакомые. Это не вопрос «что, если?» Это вопрос «как долго?» Реми снова поворачивает голову, пытаясь отвлечься, но его взгляд не отпускает. Она чувствует, как он сверлит её, как будто все её движения его единственная цель. Нет, она должна заставить себя сделать шаг назад, но каждый её шаг, по сути, ведет её прямо к нему. Барнс здесь, рядом, и в этом пространстве между ними, полном напряжения и нереализованных желаний, она может даже почувствовать, как его сердце начинает биться в том же ритме, что и её. Секунда. Ещё одна. Время тянется, как липкая субстанция, и каждое мгновение кажется вечностью. Она чувствует, как её грудь сжимается, как что-то внутри неё шевелится, но она не может двинуться, ноги будто приросли к полу. Это парадокс — быть рядом с ним, но так далеко, как если бы он был частью другого мира, который ей не доступен. Его глаза, зеленые, бесстыжие, откровенные глаза, сжигающие её изнутри. Она не может понять, что именно в его взгляде так опасно. «Вижу, как ты дрожишь», — эти слова будто летят в воздухе, через весь клуб, но не произносятся. Он не нуждается в словах, чтобы коснуться её. Его глаза говорят больше, чем она может воспринять, и чем больше она пытается спрятаться за стеной молчания, тем громче она рушится, делая её совершенно беззащитной. А Барнс не отводит глаз, как будто взгляд — это последний мост между ними. И он держит этот мост. Один. После концерта мир не возвращается на место сразу. Он слегка смещён, как после корабельной качки. Сердце всё ещё в такт музыке, а мысли где-то в паузах между строчками. Свет в клубе постепенно меняется на привычный, а музыка записями в динамиках. Вечер ещё не кончается, но у каждого из них внутри будто другой часовой пояс. Реми идёт чуть позади, словно опасаясь нарушить невидимую ткань того, что только что произошло. Селеста пела так, будто знала все её тайные желания, страхи, незавершённости. В груди ещё гудит бас, и от этого гула кажется, что она с трудом держится в настоящем. Музыка, которая ещё недавно так волновала её душу, теперь оставляет только пустоту и холод. Всё, что ей хочется — это выйти на свежий воздух и сделать глубокий вдох. Курт, наоборот, на подъёме: широкие шаги, оживлённые жесты. Он наперебой рассказывает Барнсу, какие моменты его разнесли в дребезги. В его глазах мальчишеский восторг и… ревнивая настороженность. Он то и дело бросает взгляды на Реми и Барнса, как будто сверяет: всё ли в порядке, не слишком ли они близко. — Я знал, что она талантлива, но это… это нечто! — говорит Курт, глаза его сверкают. — Селеста просто… нет, ну вы слышали? Реми, мне показалось на секунду, что ты где-то не здесь. Реми кивает, но её мысли всё ещё где-то далеко, её руки слегка дрожат. Барнс молчит. В нем почти суровое спокойствие, но отнюдь не равнодушное. Это спокойствие человека, который слышал и прожил больше, чем готов рассказывать. Он ведёт их к гримерной комнате, оставаясь лишним в этом празднике Курта. Дверь в гримёрную Селесты открыта. Ткань её платья струится на плечиках, она в обычном худи и джинсах сидит облокотившись на спинку кресла, непослушные кудри собраны в небрежный пучок, губы чуть подкрашены. Когда Барнс заходит, она поднимает голову, улыбается, не торопясь, встаёт — как кошка, медленно, с внутренней грацией человека, которому не надо никому ничего доказывать. Взгляд лениво скользит по Барнсу, затем на Курта, и, наконец, на Реми. Барнс представляет их по очереди. Курт протягивает руку первым. Его вежливость немного чрезмерна, но Селесту это развлекает. Селеста смотрит на Реми чуть дольше, чем положено. Глаза у неё глубокие, янтарные, будто в них прячется закат. В этом взгляде что-то неуловимое, как будто она уже её знает. «Так вот ты какая», — говорит она про себя без тени соперничества, ревности и игры. Только с чистым творческим озарением и любопытством. Потом мягко уже вслух: — «Очень рада знакомству.» Она мгновенно находит общий язык с Куртом — легко, как будто они продолжают разговор, начатый где-то на пыльных улицах Ноттинг-Хилла или в старом пабе, где пахнет элем. Их английский одинаково округлый, тёплый, со звучными гласными, которые раскатываются в воздухе как дым. Курт смеётся громче, чем обычно. Не тем напряжённым, выверенным смехом, которым он обычно отзывается на шутки в офисе, а настоящим, живым и открытым. Он чуть наклоняется вперёд, ближе к Селесте, жесты становятся свободнее. В нём появляется какая-то лёгкость, игра, азарт, и это удивляет. Реми смотрит на него, будто впервые. Он другой. Кто-то более юный, непредсказуемый. Ей становится странно, как будто кто-то пересобрал его заново, и она не знает как реагировать. Они выходят из клуба. Ночь тёплая, влажная, с лёгким ароматом асфальта после недавнего дождя. Улица пульсирует неоном, машины проезжают, будто скользят по рельсам времени. Селеста идёт чуть впереди, упругие кудри подпрыгивают в такт каблукам, легкий тренч раскрыт как крылья. Она останавливается у машины с гримасой восторга. — Я с вами поеду, — говорит Селеста: — Но только если я поведу твой мустанг, — и смотрит на Барнса с игривой дерзостью как на подельника. Барнс усмехается и пожимает плечами, будто ждал этого. Он достаёт ключи из кармана и легко швыряет в воздух: — Только не гони. Селеста ловит их в полувращении, как будто знала заранее, что он это сделает, и улыбается шире. Щёлкает кнопкой, машина отзывается светом фар, и она идёт к водительскому сиденью, грациозно, чуть по-мальчишески. Курт мельком бросает взгляд на Барнса, потом на Селесту, потом на Реми, как будто пытается понять, кто здесь кому кто. — Я на переднее, если не возражаете! Всегда мечтал проехаться в подобном звере, — он обходит машину, как ребёнок у ёлки, заглядывая в салон. Реми, ошеломлённая новым Куртом, садится сзади, а рядом с ней Барнс. Меньше всего ей хочется сейчас сопротивляться гравитации между ними, она смертельно устала от этой схватки самообладания и либидо. Они сидят на заднем сидении мустанга, как два пассажира чужой жизни. Селеста ведёт, Курт на переднем, оживлённо шутит, а сзади полная тишина, распирающая, как лёгкие, которые жаждут выдоха. Между Реми и Барнсом всего ничего, пара сантиметров. Реми ощущает его рядом как силу тяжести — не давящую, но неотвратимую. Она знает, что если повернёт голову, встретит его глаза — всё. Провал в бездну, откуда не выбраться. Поэтому смотрит в окно и выдыхает медленно. Внутри неё всё скручено в тугой клубок: и от желания, и от страха. Курт на переднем сидении рассказывает Селесте байки про Гарвард, смеётся. А она — Реми Агилар здесь, сзади, в пяти минутах от нервного срыва. Секунда, ещё, и ещё, и ещё. Время ползёт. Да оно, сука, издевается. Он сидит рядом с ней и чувствует себя приговорённым. Не судом — ею. Барнс держит спину прямо, почти не дышит. Малейшее движение и их тела соприкоснутся. Но это не то касание, которого он хочет. Ему нужно всё и сразу. Её волосы на его груди. Её дыхание у его уха. Её голос, хриплый от желания, в полумраке, когда она срывается на «пожалуйста». Всё это было, всё это отнято. И всё это снова рядом, ближе, чем когда-либо, но недосягаемо. Пыточная камера на колёсах. Он бросает взгляд на окно, но отражение стекла показывает только её профиль. К чёрту. Он закрывает глаза. Попытка дышать медленно заканчивается провалом. Внутри всё дергается, как гитарная струна, перетянутая до хруста. Он отчётливо слышит как внутри раздаются ли две ноты: ре, ми. Барнс чуть наклоняет голову назад, скользя по ней взглядом — лениво, безнаказанно, как будто имеет на это право. И, чёрт подери, он ведь имеет. Его глаза следуют за изгибом её ключиц, спускаясь ниже, зная, где именно она замирает от прикосновения. Потому что когда-то он принадлежал ей целиком, повиновался каждому вдоху, поклонялся изгибам, держал их в ладонях как молитву и помнил наизусть. Помнит наизусть. Реми вся один большой нерв, одна голая кожа под взглядом того, кто умеет касаться не касаясь. Она чувствует, как её грудь едва заметно подаётся вперёд, будто тело само просит ближе. Хотя бы ещё на миллиметр. Он не прикасается, но это уже чересчур. Их связь как электрическая дуга тянется в воздухе, трещит в тишине, загорается в той точке, где кожа не выдерживает. Курт хохочет впереди, хлопает по приборной панели, и это будто звук из другого мира. Барнс чувствует, как на повороте её бедро скользит по его. Как молния. Как ожог. Чёртова пытка. Он хочет до боли сжать её внутреннюю поверхность бедра, чтобы сказать: «Я здесь, я всё ещё здесь, я всегда был здесь.» Но не может. Потому что всё это её выбор, а не его. Нижняя губа Реми подрагивает. Она прикусывает её, как будто это остановит всё, что происходит внизу живота. Невыносимо. И прекрасно. Барнс прикусывает язык. Он чувствует, как его тело предаёт его. Он бы трахнул её прямо здесь, если бы не люди, обещания и чёртовы приличия. Он хочет стереть это расстояние, хочет разрушить всё, что их разделяет — словами, поцелуем, руками, зубами. Он хочет дотянуться до неё на самом животном уровне — без слов, без разрешений, без масок, растолкать ее бедра своими, сделать своей, сорвать с ее губ просительные стоны. Он смотрит на неё. В упор. Не мигая. Там, в этом взгляде, он зовёт её на помощь. На вершину удовольствия. Или в ад. Уже неважно, куда. Главное вместе. Следующий поворот и их плечи на долю секунды сталкиваются. Оба замирают, Барнс едва заметно поворачивает голову, медленно, как зверь, старающийся не спугнуть добычу. Сколько прошло лет? Какая, к чёрту, разница. Он наклоняется на миллиметр ближе. Не прикасается, нет. Он не идиот. Не животное. Хотя животное внутри скребётся о ребра, рвёт клыками все эти притворные приличия. Ему нужно вдохнуть её запах, просто вдохнуть, как глоток свежего воздуха. Её шея открыта. Он в одном движении от неё, в сотой секунды, в одном её одобрительном кивке. Он смотрит на её волосы, на эти тонкие пряди, которые когда-то держал в кулаке. Господи, как же он её держал. Как она выгибалась, как кричала его имя. Барнс дышит сквозь зубы. На грани стона. Он чувствует, как член давит в джинсах, и ничего с этим не может поделать. Она рядом — вот, вот она — и он почти забывает, как говорить. Реми откидывает волосы за ухо. Всё. Он обречён. Он хочет её со звериной жестокостью, прижав к стене, со сдавленным стоном: «Ты не забыла, скажи, что ты не забыла». Хочет снять с неё эту маску спокойствия, разорвать её молчание. Следующий поворот и он почти чувствует её дыхание у виска. Если бы не Курт, не Селеста, не этот чёртов мустанг, он бы сорвал с неё контроль и это чертово платье. Потому что с ней он не мужчина — он эпицентр стихийного бедствия. И ей это нравилось. О, как ей это нравилось. Лямка её платья сползает по выступу плеча и этот момент затягивается петлей на его шее. Он наблюдает, как она поправляет её, невинно, медленно, но это, чёрт побери, похоже на акт наказания — не для неё, а для него. Тот факт, что она прикасается к себе, приводит его в безумие. Зависть. Чистая, почти болезненная зависть. Он бы хотел быть тем, к кому она прикасается. Хотел бы почувствовать её пальцы на себе, вместо того чтобы быть сторонним наблюдателем, изгнанником, прокаженным. Барнс не может больше. Он чувствует её тело рядом, слышит, как её дыхание нарушает тишину. Проклятое расстояние, это ёбаное расстояние. Он хочет её здесь и сейчас. Он сжимает руки в кулаки, пока костяшки не побелеют. Если они снова соприкоснутся — случайно, мимоходом, неважно — он сорвётся. Прямо здесь. На заднем сидении. На этих чёртовых кожаных сиденьях, которые и так пахнут жаром, пылью и поздним маем. Годами воспитанной выдержки хватает ровно на то, чтобы не закричать. Потому что каждое её движение в его сторону, каждое неровное дыхание, каждый крошечный нервный сдвиг её бедра опьяняет. Он пьянеет от неё. Снова. Он же обещал себе больше никогда. Проклятье. Фары выхватывают фасад ресторана: светлый камень, зелёные ставни, золотистые буквы названия. Машина плавно сбрасывает скорость, и в этой мягкой остановке есть что-то неприлично обычное. Барнс будто выныривает из жара и собственного безумия. Словно только что вернулся из преисподней, где уже невозможно отличить страсть от боли. Он медленно выдыхает. Дверь открывается. Лицо обдает прохладный воздух, вечерний, с запахом воды, лимона и чуть-чуть дыма от гриля. Реми выходит первая, медленно, осторожно ступая по камню. Барнс задерживается на полшага, чтобы не идти рядом. Чтобы отдышаться. Чтобы вспомнить, каково это быть в трезвом рассудке. Реми идёт по дорожке к ресторану, сзади Курт что-то говорит, всё ещё смеётся, и это странно, как будто он живёт в параллельной реальности, где она по-прежнему принадлежит ему. Но это не так. И самое страшное ей это нравится. Не желание. Не возбуждение. А само ощущение как будто она снова дышит полной грудью. Как будто рядом с Барнсом ей позволено быть честной. Они садятся ужинать, внутри ресторана полумрак, деревянные столы, свечи, тихая музыка. Селеста ведёт себя как хозяйка и сразу заказывает вино, улыбаясь официантке, будто знает её сто лет. Она смеётся низким, хрипловатым смехом, перескакивая с темы на тему о гастролях, новом альбоме, о том, как однажды выступала на крыше в Сан-Франциско и чуть не сорвалась вниз из-за ветра и каблуков. Она живая. Цельная. Такая, какой становятся женщины, что немало пережили и не сгорели, а только закалились. Селеста говорит легко, свободно, её голос переливается, как лёд в бокале. Реми слушает, не в силах оторваться. Она будто эпоха, чувство, вибрация. В ней есть что-то, что Реми давно в себе глушит, методично воспитывает и стрижет садовыми ножницами. Курт старается быть остроумным. Он держит осанку и чеканит фразы, кивает Селесте с осторожной вежливостью, но время от времени бросает взгляд на Барнса и Реми, как будто проверяет. Курт ловит эти взгляды. И делает то, что умеет лучше всего — занимает пространство. Начинает говорить про какие-то музыкальные алгоритмы, про то, как AI подбирает биты, про лайвы, про звук. Селеста кивает, но рассеянно. Официантка приносит оливки, хлеб с маслом и холодные закуски. Барнс откидывается назад, делает глоток воды, и на секунду будто пропадает. Он здесь, но не с ними. И только Реми замечает, что его пальцы сжимают штанину, будто иначе руки предадут. Селеста снова смеётся над шуткой Курта, легко, без напряжения. В ней чувствуется артистка, в её расслабленности. Она держит бокал вина двумя пальцами, чуть наклоняет голову, когда слушает. — Прости, а что это у тебя? Можно я попробую? — говорит она Реми и, не дожидаясь ответа, втыкает вилку в кусочек дыни, обёрнутый в тонкий ломтик прошутто. Реми добродушно улыбается и подвигает к ней свою тарелку. Барнс усмехается, это в её стиле. Курт делает вид, что не замечает или действительно не замечает. В его мире такой жест невозможен. Селеста с удовольствием жуёт, качая головой: — «Божественно.» Она отпивает из бокала, скользит взглядом по лицам за столом и останавливается на Барнсе. — Кстати, как тур Аякса? Живы все? Никто еще не хлопнул дверью в истерике? — намекая на взрывной характер фронтмена. Барнс вытягивает губы в подобие ухмылки, но глаза у него спокойные. — Я нашел барабанщика, — победно заявляет он. — Вернее, я нашел, а Реми помогла заполучить. Он говорит это просто, как факт, но в голосе чувствуется уважение и благодарность. Он делает паузу. Курт удивленно уставился на свою девушку. Реми опускает глаза на бокал, тепло разливается по коже, как будто кто-то незаметно пододвинул к ней источник света. — Серьёзно? — Селеста переводит взгляд с Барнса на Реми, изучающе. — Ну ничего себе. Тогда теперь ты должна точно рассказать, как тебе это удалось. Потому что хорошие барабанщики редкий зверь. — Всего-то нужно было угостить его текилой и прилично говорить по-испански, — объясняет Реми, искренне скромничая. — Не тушуйся, на это нужен талант! Музыканты те еще капризные принцессы, с ними не так-то просто. Барнс не даст соврать. Да, Барнс? — не унимается Селеста. — Она права! — отрезает он, кивая. Курт слушает, потеряв контроль над беседой. — У нас теперь есть пресс-секретарь, она ведёт колонку в New Noise Magazine, уверен, захочет пообщаться с тобой. Селеста смеясь откидывается на спинку стула, вытягивает ноги вперёд. На пальцах её рук стройным рядом сверкают серебряные кольца. — Аяксу повезло. Когда у вас появилась пресс-служба? Раньше же была анархия и один ты, что писал мейлы от лица вымышленной ассистентки. — Да уж, — Барнс иронично кивает. — Линда была прекрасным специалистом. Жаль пришлось уволить, — он отпивает вино из бокала, не меняя выражения лица. — Энид пришла недавно и сильно облегчила мне жизнь. Она умная, зубастая, жёсткая. И снова спасибо Реми. Это она её привела. Курт делает глоток воды и поворачивается к Реми с почти незаметной натянутой улыбкой, той, которую она уже знает. — Ты, оказывается, всё больше увлекаешься шоу-бизнесом. А я думал, ты по уши в деле, что я тебе прислал, — он говорит мягко, но в голосе звенит металл. Реми выпрямляется чуть резче, чем нужно. Она ловит себя на этом, мягко кивает, будто извиняясь: — Был шанс помочь, я его использовала. Простое совпадение. — Совпадение, — повторяет Курт с безупречной улыбкой человека, привыкшего всё держать под контролем. Только теперь он его теряет. Барнс бросает взгляд на Реми, почти незаметный, но внимательный, как будто проверяет, всё ли с ней в порядке. Барнс не вмешивается. Селеста считывает всё без слов, слишком много лет прожито на сцене, чтобы не видеть подтекстов. Она переводит взгляд на Курта. — А ты не знал об этом? Курт кладёт вилку. — Нет. У нас как-то… были другие приоритеты. — Ага, — тянет Селеста, как будто смакуя что-то под языком. — Хорошо, что не всё поддаётся контролю, да? Курт чуть поворачивает голову к ней. — Простите? Селеста пожимает плечами, делает вид, что не замечает напряжения, она снова откидывается на спинку, сцепляет пальцы за головой. — Вот скажи, Курт. Разве странно, что Реми вдруг помогает собирать рок-группу? Курт чуть сжимает губы. Он всё ещё вежлив, но лицо холодеет. — Я просто не знал, что у неё теперь такое хобби, — говорит он, глядя на Реми. Воздух на долю секунды становится плотнее. Реми это чувствует. Барнс наблюдает и не вмешивается, пока она сама не захочет. Только одно её слово и он увезёт её отсюда, подальше от этого психа. Курт обращается к Селесте, желая разрядить обстановку. — А вы давно с Барнсом знакомы? — Достаточно, чтобы знать, что он людей выбирает не просто так, — отвечает она, поднимая бокал. — За удачные совпадения. Иногда они значат больше, чем любое стратегическое планирование! Реми молчит, чувствуя, как жар прокатывается под кожей прямо по позвоночнику. Курт кладёт руку на её запястье, чуть сильнее, чем нужно. Жест не грубый, но контролирующий. Реми хочет одернуть руку в порыве необъяснимой живости. Курт всё это время молчит, но его осанка выпрямлена, челюсть чуть напряжена. Он чувствует, что эта женщина говорит с Реми не как посторонняя. В её голосе звучит история. И что-то в этой истории не даёт ему покоя. Всё присутствие Курта давит, как свод правил и законов. Реми смотрит на Курта. Его глаза, напряжённые и холодные как прицел винтовки, не отпускают её. Он не понимает, что она чувствует, что происходит с ней. Он не понимает, что в её жизни есть что-то большее, чем только его ожидания. Она вытаскивает свою руку из его хватки, как будто освобождается от самой себя, и внезапно становится легче, хотя этот лёгкий жест остаётся почти невидимым. Пальцы немного дрожат, но она держит лицо. Селеста в этот момент что-то говорит, но Реми не слышит, её взгляд застрял на Курте, он всё ещё думает, что контролирует ситуацию, но в его глазах появляется что-то новое. Это не осуждение. Это не злость. Это страх. Страх потерять её, если она вдруг решит, что хочет идти дальше без него. Страх, что её свобода станет более желанным призом, чем он. Позже, когда Курт выходит поговорить по телефону, а Барнс расплатиться, Селеста подмигивает Реми, кивая в сторону улицы. Они выходят. Воздух ночи чуть липкий от влажности, пахнет мокрым асфальтом, дождём, дымом и цветами, посаженными вдоль тротуара. Они стоят молча. — Ты та самая Реми, — говорит она. Не спрашивает. Утверждает. Улыбка у неё красивая и открытая, как у тех, кто слишком много видел, чтобы бояться или притворяться. — Он говорил о тебе. Реми молчит. Потому что не знает, что сказать. Потому что в ней шумит что-то нерациональное, древнее, что-то, что ни с какой логикой не согласуется. Селеста оборачивается, смотрит ей в лицо. — Ты, наверное, думаешь, он один из тех, кто уходит. Как все крутые, красивые, свободные парни, да? — Она улыбается. — А он как раз один из тех, кто остаётся. Просто ждёт, пока ты перестанешь бежать. А ты ведь всё ещё бежишь, да? Реми делает шаг назад, неосознанно. Как будто её поймали. Селеста кивает, как будто это и есть ответ. — Это не упрёк, Реми. Просто время, оно ведь не бесконечное. Даже у таких, как он.