Часть 4. Новый день

— В эти выходные ребята не репетируют, мы едем на барбекю, давай с нами? — предлагает Энид, суша мокрые волосы полотенцем. — Курт должен приехать, он уже что-то спланировал, — отвечает Реми, наблюдая, как ее подруга сушит полотенцем свои мокрые волосы: — Да и потом он… Энид её перебивает. — Убийца веселья, это мы все уже это поняли, — она закатывает глаза. — Вовсе нет, просто, он не умеет быть спонтанным, — объясняет Реми. — Кажется он просто не умеет быть живым, подружка, — чеканит Энид, проверяя на чистоту свои блестящие топы, чтобы решить в котором пойти на работу. Реми оставляет её реплику без ответа. Она не успела уловить, когда его проявление заботы стало её душить и почему раньше она не видела недостатков в его предсказуемости. В нём всё правильно: голос, прическа, шаги, взгляд. Решения. Всё как у человека, который выстроил жизнь по лекалам успеха. Чётко, логично и безупречно, как воротнички его белоснежных рубашек. Курт действительно хотел её счастья — так, как понимал его сам. Без хаоса, без риска, надёжность вместо случайности, план вместо слепого доверия случаю. Но всё это вдруг стало пугать сильнее, чем неопределенность. Уже неделю после того ужина, на котором в каждой паузе чувствовался гулкий, колющий, как в оголённом проводе ток, Барнс и Реми снова избегают друг друга. Не из гордости, а чувства самосохранения. Но всё ещё каждый вечер ищут свои силуэты глазами в окнах. Барнс где-то пропадает: то ли на репетициях, то ли снова выискивает музыкантов на улицах — неизвестно. Но по вечерам теперь он играет всё реже. Реми пытается зацепиться за то, что безопасно и знакомо: работа, дела, дедлайны, Курт. Всё остальное — трещина в стекле, которую лучше не касаться, пока не лопнуло. Тихих вечеров стало больше, на столе дела о клевете и семейные споры, в наушниках музыка, а в стакане минералка с лимоном. Энид всё время работает и приходит домой, только чтобы принять душ, выспаться, обнять Реми и рассказать последние новости, которых, к слову, день ото дня становится больше. В пятницу вечером, когда самолёт Курта уже был в воздухе, Синклер собирает небольшой рюкзак в поездку загород. — Точно не хочешь с нами? — В следующий раз, — обещает она. — Рем, — говорит она уже в дверях, — ты не обязана всегда быть последовательной. Можно передумать и не называть причин почему. Можно передумать вообще без причин. Сказав это, Энид подмигивает и скрывается в подъезде. Через пару часов Курт появляется на пороге с цветами, тёплыми ужином на вынос и манерами английского сэра. Он обхаживает её и окружает вниманием, обнимает, держит за руку, спрашивает как прошла неделя, а главное — слушает. Прошлые выходные показали его в невыгодном свете и ему хотелось реабилитироваться. Реми рада его видеть и замечает как тот старается быть… легким? Субботнее утро врывается в окна ярким солнечным светом, май вступил в свои права безоговорочно, наградив улицы Чикаго цветущими клумбами и деревьями. Реми просыпается от аромата кофе — это Курт хозяйничает на кухне. Она сползает с кровати и идёт на запах блинчиков, арабики и апельсинового сока, останавливается в дверном проёме и подглядывает за ним. Нужно отдать ему должное, его завтраки достойны олимпийского золота. Ладно, не столько завтраки, сколько-то, как он их готовит. Ловко орудует кухонным ножом, нарезая фрукты, поливает блинчики сиропом, слегка облизывая перепачканные пальцы. С таким видом можно не класть сахар в кофе. Реми улыбается. Курт Эдингтон самый завидный жених Гарварда готовит блинчики на её кухне. Она думает о нём как о трофее и, вероятно, впервые ловит себя на мысли что ей это не нравится. Реми обнимает его сзади, обхватывая ладошками идеальный пресс. — Ты проснулась, — говорит он, целуя её руку. — Садись, у меня всё готово. Они завтракают в тишине, Курт читает свежий выпуск Чикаго Трибьюн, Реми разглядывает его черты, пытаясь понять ей нравится именно он или идея, что она с ним. Странная тема для рефлексии после пяти лет отношений. Он красив, если объективно — чертовски хорош. Девушки в кампусе сворачивали головы, глядя на него, открывали рты и слушали завороженно до звездочек в глазах. Но не Реми. Он заметил её на одной из вечеринок, в то время как ей совершенно не было дела до его существования. С этого всё и началось. С его предложения: — «Лучшим на своих курсах нужно держаться вместе». — Значит, это ты Реми Агилар? — спрашивает он, подойдя впервые к ней. Она поднимает глаза на высокого брюнета, слегка смущенные, но требующие объяснений. — «Я Курт. Курт Эдингтон», — говорит он ей, протягивая руку. Будто бы она должна знать кто он такой. Та вежливо жмёт её. — Да, всё верно. Это я. Очень приятно, Курт. Она не ожидала от звезды Гарварда ни верности, ни преданности, ни уж тем более симпатии, но с тех пор как Реми согласилась пойти с ним на свидание, Курт Эдингтон ни разу не взглянул на кого-то еще. И уже через год им пророчили славу четы Обама. Так высокий англичанин с лоском наследного принца и привлекательностью Колина Фаррела исцелил сердце Реми после второй попытки что-то построить с Барнсом. Иногда подходящие люди встречаются в неподходящее время, а иногда и по нескольку раз. «Время вообще ничего не лечит», — думает она, отпивая утренний кофе: — «Только новый опыт.» — У меня для тебя сюрприз, — Курт выдёргивает её из глубины мыслей и воспоминаний. — Что? Какой? — улыбается Реми, но насторожено. Всё же Курт и сюрпризы вещи слабо совместимые. — Угадай, кого я позвал к нам на выходные? Она вытерла рот салфеткой и замерла. — Кого? — Твоих родителей. Я позвал их в гости. Всего на пару дней. Они уже выехали! Она смотрит на него так, будто тот только что взломал все её пароли. — Курт… — голос срывается: — Ты мог бы сказать мне заранее. Он улыбается. Почти по-детски и так искренне, что у нее нет шансов злиться. — Я подумал, тебе будет приятно. Мы же обсуждали это, что мне не хватает спонтанности и всё такое. Любовь у него звучит, как аргумент в споре — веско и бескомпромиссно. Линия защиты, как всегда, безупречна. Браво, Курт Эдингтон. Реми не спорит, будет здорово провести пару дней с родителями. Чуть позже она сделает макияж и нарядится к ужину, как будто сделает заявление в деле против собственных сомнений. Когда родители приезжают, Курт спускается их встретить и помочь с сумками. Реми осознает, что скучала, как только слышит отцовский смех и мамины возгласы радости. Она заключает своих родителей в объятиях и рассыпается в комплиментах. Выглядят они безупречно. Курт окружает их заботой и вниманием, они говорят о работе, хвалят его, кивают, соглашаются. Он рассказывает, что Реми незаменима, что она будто создана для юриспруденции, что он в восторге от её последнего дела. Они смотрят на него с благодарностью. Не видят в нем ни ловушки, ни подвоха. Только поддержку. Не замечают, как он отвечает за неё. Как вклинивается в её фразы. Как держит её за руку чуть дольше, чем нужно. И как ей становится тесно от его любви и заботы. Первые сутки проходят идеально. Курт берёт на себя все маршруты, бронирует столики, распечатывает билеты в музей. Они устраивают пикник в парке. Отец рассказывает старые байки о суде присяжных, мать обсуждает выставку импрессионистов, Курт поправляет ей плед на плечах, как заботливый сын. Реми улыбается. Машинально. Даже смеётся в нужных местах. Всё выглядит как счастье. Но где-то в ней кончается кислород, как в запертой комнате с намертво заколоченным окном. Затем они гуляют по мосту, слушают уличных музыкантов, Курт снимает родителей на камеру и говорит, что смонтирует для них ролик. Он внимателен, учтив, щедр. Родители смотрят на него, как на подарок свыше. Вечер в квартире медленно загорается мягким светом ламп. Кухня благоухает тимьяном и запечённым чесноком, тепло разливается по стенам как густое масло. Курт работает ловко, почти артистично: нарезает, перемешивает, украшает тарелки зеленью, не забывая вытирать доску, менять ножи, подливать вино в нужный момент. В его движениях чувствуется порядок и замысел, не ужин, а маленький спектакль: «Как очаровать родителей своей девушки». Реми стоит рядом с бокалом в руке, наблюдает, как он натирает багет чесноком, сбрызгивает маслом. Музыка плывёт из колонок, мягкий, почти неслышный джаз. Комната как из журнала: белые льняные салфетки, бокалы, тарелки, свечи. Родители входят в это пространство с лёгким восторгом. Мать вскидывает брови, вдыхая аромат: — Как здесь уютно… и пахнет фантастически. Курт, ты что, тайно окончил «Ле Кордон Блю»? — Просто люблю, когда всё идеально, — он улыбается, чуть смущённо, как будто угождать это его слабость. И это обезоруживает. Они садятся. Ужин складывается как сцена из красивого фильма. Реми наблюдает за ним со стороны, будто видит не мужчину, а воплощение родительских надежд: надёжный, вежливый, умный. В нём нет ни надлома, ни случайности, ни капли того, что делает людей опасными или… живыми. Разговор плывёт спокойно и непринужденно, они обсуждают политику, выставки, юридические реформы. Курт точно знает, когда вставить шутку, когда спросить мнение, когда предложить добавки. Он заботливо подливает вино, поправляет подушку на стуле матери. Реми улыбается, кивает, смеётся, держит лицо. Всё безукоризненно. Всё как нужно. После десерта наступает тишина, мягкая и добрая. Кофе налит, свечи почти догорели, музыка едва слышна. Родители говорят, что им давно не было так спокойно. Что они счастливы видеть дочь такой… счастливой. — «Ты всегда знала, чего хочешь и добивалась этого, дорогая», — говорит ей мама. Реми сжимает в руках чашку. Она кивает. Слова идут как по сценарию. Только где-то в этом идеальном вечере, в его густом, сытном, уютном воздухе затаился кто-то другой. Кто-то с гитарой и зданием старой мукомольни. Кто-то, чьё имя не вписывается в план. И она знает, что этот вечер войдёт в семейные воспоминания. Как фото на каминной полке. Но ей негде сохранить его: ни в душе, ни в сердце. Вечер идёт к финалу, родители благодарят за ужин. Барнс выходит на террасу. Его не видно, в темноте двигается только силуэт, расплывчатый в полумраке, как тень старой истории. Он врывается в вечернюю тишину, будто порыв ветра, распахнувший дверь, никого не спросив. Воздух дрогнул и комнате стало теснее от звука, который умеет говорить сам за себя. Пальцы перебирают струны лениво, будто на ощупь — как будто ищут выход из сна. А может, наоборот, вход. Тишина ломается, она больше не принадлежит Курту. Не принадлежит семейному уюту, не принадлежит декору из изысканных блюд и благополучия. Теперь она принадлежит музыке. Она не просит внимания. Она просто играет. И сама выбирает, к кому обратиться первой. Для Реми это глоток свежего воздуха, которого ей не хватало. Ни во время пикника, ни там на мосту, ни на ужине. Отец замирает и говорит: — «Минуточку… Это что за чудо?» — Кто-то играет на гитаре? — мама поворачивает голову к открытому окну и вслушивается с удовольствием. Музыка будто смотрит Реми в глаза так же бесстыдно и откровенно, как и тот, кто её играет. Как тот, кто помнит, как Реми смеялась невпопад. Как хватала рукав его куртки, когда была не уверена. Как молчала и всё равно была понята. Барнс не поёт. Но голос в этой музыке громче слов. И Реми слушает. Курт видит это, а главное, он видит как она это делает. Музыка тянется, как шёлковая нить, как поток, который нельзя ни остановить, ни обуздать. Барнс играет то, что невозможно поставить на повтор, он играет вероломное сейчас. И это звучит… честно. Слишком честно. Какого черта он вообще не на барбекю с группой? — Ты посмотри, это же Барнс! — узнаёт его мама, выглянув в широко распахнутое окно. — Барнс? — Курт наклоняется чуть ближе, как будто желая удостовериться, что не ослышался. — Он самый, — подтверждает отец. — Реми, ты не говорила, что вы снова общаетесь. — Снова? — уточняет Курт, но все его вопросы остаются без ответа. — Ну да, — говорит мать, тепло, почти радостно. — Реми наверное и думать забыла про него, вот и не сказала. Они встречались какое-то время после выпускного… Ну, молодость. Барнс он всегда был очень… выразительный. Да, Хавьер? — О, это было что-то, — смеётся отец. — Мы тогда подумали, что она вместо Гарварда сбежит с ним в Пуэрто-Рико спасать морских черепах. — Так он над вами, получается, живёт? Реми цепенеет и не знает что сказать, слова не подбираются, не складываются в связные предложения. Всё это просто какая-то шутка. — Да, — говорит она, собирая всё спокойствие и самообладание: — Я и сама не знала, обычное совпадение. — Совпадение, — повторяет за ней Курт. Он улыбается. Очень вежливо. Чересчур вежливо. И глотает вино так, будто оно помогает не дать глазам выдать всё, что происходит внутри. Он молчит. Смотрит куда-то вглубь квартиры, где свет лампы ровный и безопасный. Где всё под контролем. Пока родители шутят и удивляются совпадению, вспоминают выпускной и лето перед Гарвардом, Курт делает шаг назад. Просто замирает в своем выверенном положении, словно его мир на миллиметр сдвинули с оси. Он человек результата, прогнозирующий, расчётливый, защищающий территорию, а здесь новые подробности, рушащие весь прогноз, прошлое Реми, играющее на его нервах прямо напротив их окна, на своей проклятой на террасе. Барнс, сам того не зная, рушит идеальный уикенд Курта простым аккордом. Одним фактом своего существования. Он снова ворвался в его пространство, причем это ему ничего не стоило, разве что взять в руки гитару и выйти на террасу. Но много ли надо труда для этого? Курт вне себя. Желание произвести впечатление закончилось концертом сомнительного декадента, которому явно не помешала бы стрижка. Курт держится. До конца вечера он не скажет ни единого лишнего слова, по-прежнему будет учтив, даже ласков. Но Реми будет чувствовать этот немой укор и вопрос «почему ты не сказала?» где-то за ребрами и на затылке, сковываясь не то виной, не то стыдом за то, что скрыла от него бывшего, живущего над ней. Курту он и без того не нравился, но узнав новые подробности, окончательно понял почему. Он бы прямо сейчас хотел разнести его квартиру, сломать эту гитару об его же голову, а может быть и нос, но Курт адвокат и потому защищать свое он будет хитростью, аргументами и умными решениями, а не кулаками. Проводив родителей до такси в отель, Курт и Реми молча поднимаются обратно в квартиру. Она ждёт, когда тот начнет задавать вопросы, но он непроницаем и, кажется, даже невозмутим. Реми собирает приборы и прочую посуду со стола, несёт их на кухню, чтобы помыть. Курт задувает оставшиеся свечи, складывает салфетки и скатерть. И всё бы хорошо, но во всей этой идиллии есть одно «но» — третий лишний. Музыка, что врывается в окна, выхватывая всё внимание, заполняя каждый сантиметр комнаты, аннигилируя все старания Курта создать его собственный идеальный вечер, где есть только он, его любимая и её прекрасные родители. Неужели он так многого просит? Ему стоит титанических усилий, чтобы не захлопнуть окна и не задернуть шторы, отрезав себя и Реми от того, что мешает им быть только вдвоем. Как будто бы это помогло. Он и сам знает, что нет, а потому не трогает ни окна, ни шторы, проявляя недюжинное терпение в ожидании, когда Барнс сам перестанет играть. До часа тишины остаётся пятнадцать минут и ему хватит самообладания, чтобы дождаться. Реми притихла в ожидании, она знает, что Курт ни за что не потеряет самообладания, даже если будет необычайно зол. Он вымолчит и успокоится прежде, чем начнет что-либо говорить, а потому она никак не форсирует разговор и уже почти ненавидит Чикаго. Почти. Потому что не в силах противостоять его очарованию хозяина двух миров. Она видит в этом иронию, жизнь подкидывает ей череду выборов и она каждый раз выбирает правильно. Во всяком случае, она была в этом уверена, пока снова не столкнулась с тем, кого отчаянно пытается не выбирать. «Энид бы никогда не колебалась», — думает Реми. Такие решения ей достаются очень легко. Курт убегает в душ, единственное место, где можно скрыться от музыки, которая только и делает, что обесценивает каждое его выверенное действие. Закончив на кухне, Реми подходит к окну. На часах 22:00 и Барнс откладывает гитару, но никуда не уходит. Он знает, что она смотрит, на таком расстоянии им безопасно, но даже так пронзающая зелень его глаз вышибают из нее и воздух, и волю, и способность двигаться, но главное, делают её настолько уязвимой, что даже бессмертной. Барнс зажигает джойнт и делает первую затяжку. Она вспоминает когда в последний раз курила. Да, точно, перед отъездом, они с Энид скурили косячок в тайне от Курта. Барнс делает приветственный жест рукой, та отвечает, не в состоянии скрыть улыбку. Он сжимает между пальцами плотно набитую самокрутку и слегка щурится, затягиваясь горьким тягучим дымом. Паршивец красив в ночном сумраке и клубах, оранжевого от света фонарей, дыма. Уже давно пора закрыть окно, пока дым марихуаны не достиг её квартиры. Нарушить границы Курта музыкой — возможно, но не травкой. Ему хватит смелости позвонить в полицию и ни секунды после этого не сокрушаться. Она хочет задержаться еще какое-то время, желательно навсегда, но делает над собой усилие и закрывает окно. Через полупрозрачные шторы она видит, что Барнс не собирается уходить, а лишь молча курит свой джойнт, лениво выпуская дым. Выйдя из душа, Курт обнаруживает окно закрытым, Реми сидящей на кресле и читающей дело. Это смягчает его наэлектризованное настроение, но неловкого разговора избежать ей не удастся. — Почему ты не сказала? — начинает он без церемоний. — О чем? — спрашивает Реми, хотя сама прекрасно понимает что Курт имеет в виду. — О том, что сняла квартиру прямо под своим бывшим, — сказав это, он оборонительно складывает руки на груди. — Я не знала этого ровно до того момента, как въехала, — отвечает Реми спокойно. — Для меня это тоже стало сюрпризом, как и для тебя. — Но это не ответ на мой вопрос, — настаивает Курт. — Мы что, на суде? — хмурится она. Курт опускает подбородок вниз, склонив голову слегка на бок в немой настойчивой просьбе: «Говори!». Реми качает головой из стороны в сторону, понимая, что он не отстанет. Она закрывает папку с делом и пристально смотрит на него. — Я не сказала, потому что не посчитала это нужным. Всё в прошлом! — отрезает она. — Ты уверена? — тянет вопрос Курт, будто бы издеваясь. Реми бросает на него недоумевающий взгляд, требующий объяснений. — Я видел, как он на тебя смотрит, — продолжает тот. — Как будто хочет сожрать, — говорит Курт с отвращением. — Ты делаешь из мухи слона, Курт. Никто не хочет меня сожрать! — отрицает Реми, улыбаясь от абсурдности его слов. — А его музыка? — вопрос звучит как претензия. — Что его музыка? — парирует Реми. — Ты каждый раз замираешь, когда он играет, — говорит он, будто поймал с поличным. — Он играет каждый божий день, Курт. И играл до того, как я сюда въехала. Для всех! Не для меня, для всех! — Реми уже переходит на крик. — Боже, это невыносимо, — бормочет она, зажимая переносицу большим и средним пальцем. Курт делает паузу, чтобы успокоиться и не доводить до скандала. — Но тебе же это нравится, — констатирует он с негодованием. — Ну конечно мне нравится, всему дому нравится как играет Барнс — это уже традиция, которую никто не собирался и не собирается менять. Потому что играет он прекрасно и ты это знаешь! Реми права, Курт не может отрицать, что музыка у Барнса и правда отменная. В других обстоятельствах он бы наслаждался таким соседством, но сейчас, кажется всё идет против него: Чикаго, этот район, обстоятельства, да и, судя по всему, сама Реми. — Мы вместе пять лет и ты ни разу не сказала, что встречалась с музыкантом, — с грустью говорит он. — Ты так говоришь, будто это приговор. — Вовсе нет, просто… ты знаешь обо всех девушках, с которыми у меня были отношения. А я, получается, не знаю ничего, — справедливо замечает он. Реми делает паузу, чтобы собраться с мыслями и найти подходящие слова. — Эта история разбила мне сердце, Курт, — наконец произносит она понижая голос. — Что?! Он тебя обидел? — забеспокоился он. — Нет, вовсе нет, он бы ни за что меня не обидел… У нас… просто ничего не получилось. Ни в первый раз, ни во второй. — А был второй? — Да, был, когда он приехал в Бостон. Он много работал на лейбл, а я много училась, когда мы стали проводить больше времени вместе, его чуть не выгнали с работы, а меня из колледжа. Выбор был очевиден, — говорит Реми тихо, пожимая плечами. Во всем её виде есть что-то надломленное, будто вся она в объятиях беспросветной грусти. Курт еще ни разу не видел её такой. — Рем, прости, я же не знал, — Курт в два больших шага оказывается рядом с ней, чтобы обнять. — Нет, ты прав, я должна была сказать, — Реми незаметно убирает скопившуюся влагу с глаз. — То, что он здесь для меня тоже сюрприз. Я помогла ему с группой, Энид теперь работает с ним. Всё это просто дружеский жест и мой способ показать, что жизнь продолжается. Это всё — ни больше, ни меньше. От услышанного Курту становится не по себе, знай он всё это раньше, наверняка, вёл бы себя иначе. — Я вёл себя как мудак, прости, — говорит он, прижимая Реми к себе. — Всё в порядке, — отвечает она устало. Эти выходные снова вынули из неё все силы. Она больше не хочет обсуждать ни Барнса, ни прошлое, ни тот факт, что оно снова настигает её как тропический дождь — внезапно и без предупреждений. Реми устала держать лицо и делать вид, что всё нормально. Она просто надеется, что этот разговор всё уладит, что после него Курт перестанет цепляться к Барнсу, его музыке и самому факту его существования.

***

В свой следующий уикенд в Чикаго, Курт активно поддерживает беседы с Энид о её работе и даже несколько раз зовёт Барнса на ужин и на каждый получает отказ. Реми выдохнула, потому что её прошлое старается держаться от неё подальше, а будущее мчится к ней на всех парах, несмотря на то, что переезд Курта слегка затягивается. Пользуясь случаем, что Реми уходит на пробежку, Курт легонько стучит в комнату Энид. — Я могу войти? — вежливо спрашивает он. — Я принёс тебе какао. И как бы Синклер не относилась к Курту, его обходительность подкупает. Она одаривает его своей фирменной улыбочкой и от души благодарит. Все-таки какие-то плюсы у него есть. — Я по делу, — с энтузиазмом говорит он. — Выкладывай! — отвечает она отпивая ароматный напиток. — У Реми день рождения как раз за пару дней до твоего отъезда в тур. Я хочу устроить для нее вечеринку. Позвать друзей и классно провести время, — начинает он. — А она знает? — уточняет Энид. — Да, но организацию я взял на себя, — с довольной улыбкой произносит Курт. — Неожиданно! — от удивления у Синклер подскакивают брови. — Сам знаю, — отвечает ей Курт. — Так, а что от меня требуется кроме присутствия? — Энид чует, что Курт зашел не просто так. — Сходите вместе по магазинам, пусть она выберет новое платье, — загадочно просит он. — Ты что-то явно не договариваешь, — Энид лукаво щурит глаза и расплывается в улыбке. — Я собираюсь просить ее руки, — радостно и горделиво говорит он. — Чтоооо?! — от таких новостей Энид чуть не давится какао. — Да, я и кольцо купил, — с энтузиазмом сообщает Курт. — Покажи скорее! — Энид вне себя от радости и нетерпения увидеть кольцо. — Вот — Курт достает черную бархатную коробочку из внутреннего кармана пиджака и аккуратно открывает её. — Курт Эдингтон, она не сможет устоять, — говорит Энид, завороженная блеском бриллианта в огранке принцесса весом в три карата. — Надеюсь, — говорит он и прячет сокровище обратно в карман. — Не скажешь ей? Я могу на тебя рассчитывать? — Не сомневайся! — чеканит Энид уже зная, где и как выдаст его с потрохами. Курт с сияющим видом выходит из комнаты и аккуратно закрывает за собой дверь, осталась всего пара недель с небольшим до дня рождения, нужно всё организовать: закуски, шампанское, музыку. Едва он подумал о музыке, как тут же его посетила гениальная идея попросить у Барнса помощи. Он-то точно не откажет помочь организовать музыку на день рождения Реми. Собрав всю свою английскую обходительность и адвокатский дар убеждения, он направляется в квартиру этажом выше. Барнс открывает не сразу. От вида незваного гостя он тут же меняется в лице, но старается быть вежливым. — Какими судьбами? — с дежурной улыбкой говорит Барнс. За последние сутки он уже дважды отказывал Курту в приглашении на прийти к ним с Реми ужин, что еще ему нужно. — Ты позволишь мне войти? — Курт настойчив, если он решит чего-то добиться, он это получит так или иначе. Барнс открывает дверь пошире и жестом приглашает парня внутрь жилища. Курт оглядывается, на его вкус, квартира выглядит слишком богемно и непрактично. — Чем могу помочь, Курт? — Барнс сразу переходит к делу, ему совершенно не хочется вести с ним светские беседы. И Эдингтон это понимает. — У Реми день рождения как раз накануне отъезда в тур, я устраиваю для нее праздник и подумал ты захочешь присоединиться. Рядовой ужин в компании этого напыщенного индюка звучит ужасно, но не поздравить Реми с днем рождения это преступление, — думает Барнс. — Я обязательно зайду, спасибо, что позвал, — отвечает он. — Я подумал, кхм, что ты можешь позвать кого-то из своих музыкантов, чтобы они поиграли на вечеринке. Думаю, Реми будет приятен такой жест, — выкладывает цель своего визита Курт. Барнс смотрит на Курта не мигая. Что это? Элегантный способ сэкономить на музыкантах или он действительно хочет его участия, показывая, мол, им нечего делить? Барнс не хочет анализировать, он просто выполнит его просьбу, потому что это касается Реми. — С удовольствием, Курт. Я позову лучших, — говорит ровно Барнс. — Спасибо! Я скажу время чуть позже и мы обо всём договоримся. — Буду ждать, — отвечает ему он, не оставляя ни малейшего шанса на продолжение беседы. Курт чувствует это густое напряжение, его не почувствует разве что полный придурок или блаженный, а он ни то, ни другое. Он привык ладить со всеми, нравиться каждому, даже самым непреклонным присяжным — это его главная суперспособность Курта Эдингтона и по какой-то причине ему хотелось нравиться Барнсу тоже. Может быть просто ради галочки, а может быть ему действительно не хотелось быть во вражде с потенциальным соседом. — Послушай, Барнс, мы с тобой как-то не так начали, признаю, по моей вине. Но… я бы хотел всё исправить. Ты неплохой человек, я тоже, мы можем быть приятелями и хорошими соседями, — слова Курта звучат искренне, хоть и слегка театрально. Возможно дело в его акценте, а может и правда адвокатская выправка делает своё дело. — Уверен, у нас получится, — добавляет он. Барнс молчит, смотрит на выпускника Гарварда с немым и не читаемым выражением лица. Приятелями? А что им вообще обсуждать? Он ведь даже колледжа не окончил. Что не мешает ему строить блестящую карьеру, тем не менее. Не дождавшись ответа, Курт снова продолжил: — И извини за ту выходку с часом тишины, ты действительно отлично играешь и этот дом сложно представить без твоей музыки, — добавляет Курт и протягивает руку в дружеском жесте выдаёт заключительное: — Мир? Барнс бросает взгляд на руку несколько секунд и отвечает крепким рукопожатием. — Мир. — Рад, что мы зарыли топор войны, — искренне говорит Курт. — Это взаимно, — Барнс не прошибаемо спокоен как айсберг. Он-то никакого топора не то, что не доставал, так и думать о нем не хотел. Закрыв дверь за британским бойфрендом своей школьной любви, он громко выдохнул. Сделать что-то хорошее для Реми, тем более в день рождения он только рад, да и надо было признать, жест Курта весьма зрелый. Он не знал об их разговоре после ужина с родителями, на котором она призналась, что второе расставание разбило ей сердце, а потому мог только гадать зачем и почему Курту понадобилось налаживать с ним отношения. Всё это кажется ему подозрительным, но идеальный парень Реми интересовал его меньше всего, ему нужно закончить кучу бумажной работы до тура прежде, чем Аякс снова будет нервировать всех вокруг. И почему талантливые люди такие невыносимые засранцы? Справедливости ради, Курт Барнса всё же волновал, он никак не мог понять, почему Реми выбрала именно его. Нет, он отдавал себе отчет во всех его положительных параметрах, но почему именно он? Тряхнув головой, будто бы смахивая лишние мысли с кончиков русых волос, Барнс принялся за документы. Куча неразобранной почты, как аналоговой, так и электронной, от которой начинает болеть голова. Ему нужен секретарь, Энид взяла на себя заботу о группе и полностью все переговоры по ним, работы убавилось, но входящих заявок меньше не стало. Стройный ряд непрочитанных рабочих писем засиял на экране, пролистнув вниз, чтобы оценить масштабы, его взор зацепился за письмо с темой «СРОЧНО». Ну, — думает он: — Раз срочно, начну с него. Открыв его, он не поверил глазам и тут же забыл об остальных делах, он ближе подвинул к себе ноутбук, будто это поможет внимательнее читать, а затем принялся изучать письмо с несвойственной ему серьезностью.

***

— Поверить не могу, что ты тащишь меня на шопинг в Чикаго, в то время как сама поедешь по мировым столицам мод и сможешь купить там что что угодно, — говорит Реми натягивая массивные очки на глаза, выходя из подъезда. — Подружка, у меня там не будет времени даже по-маленькому сходить, не то, что по магазинам, — сокрушается Энид, хотя на самом деле она восторге, что за летний тур сможет объехать всю Европу и жить при этом в шикарных отелях. — Я знаю, что в аэропорту Милана и Парижа чудесные бутики, — продолжает делиться знаниями Реми. — Мы не увидимся три месяца, могу я провести время со своей бэсти, покупая нарядные трусы, ни о чем не думая при этом? — тараторит Энид с безапелляционной правотой и добродушной улыбкой. — Ты права, давай купим тебе самые нарядные и самые развратные трусы, чтобы Аякс забыл все семь нот! — А тебе платье на день рождения. — А мне платье на день рождения, — повторяет она: — Хотя я ни разу так и не надела то от Dior, которое мне подарил Курт, — вслух задумалась Реми о целесообразности покупки. — Боже, Реми, при всей моей любви к Dior, это платье отлично подойдет для похорон, но никак не ко дню рождения. Купим тебе тоже что-нибудь нарядное и развратное, подстать моим трусам. Что-нибудь леопардовое! Ррр, — Энид карикатурно рычит и показывает царапающий жест рукой. Реми хохочет, представляя реакцию Курта на новое леопардовое платье. — Хорошо, только не слишком развратное, на вечеринке будут мои родители, — отвечает она хохоча. Двухчасовое турне по магазинам не заканчивается ничем выдающимся, благо нарядные трусы куплены в первые же полчаса, чему Энид была несказанно рада, причем даже больше, чем Реми. — Может и правда пойти в том платье, что Курт подарил? — озадачено говорит Реми из своей примерочной, натягивая лямки коктейльного платья. Оно ей не нравится, ей вообще ничего не нравится, хотя это на нее не похоже. Обычно она интуитивно находит себе наряд: быстро, точно и безупречно, но тут… ничего не подходит. Это странно. — Что не так? — спрашивает из соседней примерочной подруга, рассматривая на себе блестящий комбинезон. Настолько блестящий, что подтанцовка Бейонсе могла бы только позавидовать. — Не знаю, я выгляжу нелепо! — Покажись, — командует Энид, открывая шторку. Реми выходит из кабинки и разглаживает низ платья благородного винного цвета, которое к слову сидит на ней идеально. — Ты выглядишь потрясающе, что не так? — Не знаю, Энид, это уже восьмое платье и ни одно мне не нравится, — Она плюхается на мягкий пуф без сил. Она любит ходить по магазинам с Синклер — это всегда весело и непринужденно, но почему-то именно сегодня она ощущает тяжесть и никакого веселья. Энид слегка поджимает губы и поправляет светлые волосы, а затем складывает руки на груди, явно что-то не договаривая. — Что? — спрашивает Реми. — Я не должна это говорить, подружка, но я скажу. — Боже, что случилось? — она начинает нервничать. — Всё в порядке, Реми, просто… кхм…ладно… Курт собирается сделать тебе предложение на твой день рождения, — Энид знала, что проболтается, но ей думалось, что новость эта прозвучит чуть более празднично, а не так… скучно. — Оу… Ты серьезно? То есть… подожди, откуда ты знаешь? — Он сам сказал мне. — Погоди, тебе? — Я сама была удивлена, он ворвался мою комнату с какао и желанием сделать тебе сюрприз. — Оу, — бурчит себе под нос Реми, скорее озадачено, чем радостно. — Ну, что ж, это должно было когда-то произойти, всё к этому шло, — рассуждает она. — Прости, что испортила сюрприз, — виновато говорит Энид. — Нет-нет, что ты! Все в… порядке, наоборот, хорошо, что ты сказала. Реакция Реми слишком уж спокойная, даже равнодушная. Она уставилась перед собой, буравя стеклянными глазами пространство. — Ты уверена? — Энид выдергивает подругу из пучины её мыслей. — Д-да, Энид, уверена. — А что-то не похоже. — Я просто… я знала, что это произойдет, я случайно нашла кольцо в кармане его пиджака, когда собиралась убрать его в шкаф, я только не думала, что… — Реми делает паузу. — Что ты не думала? — Не думала, что это случится так скоро. Реми стала снова непроницаемо фальшивой и отстраненной, вся естественность выветрилась из нее как дым. — Курт попросил сводить тебя по магазинам, чтобы ты выбрала платье, — нарушает тишину Энид. — Я так и подумала, — глухо замечает она и направляется в примерочную. — Реми, — окликает её подруга. — Точно всё в порядке? — Да, точно, не бери в голову, — отвечает она, но Энид знает, что это ложь. Реми снимает с себя выбранное платье и переодевается. В голове странный гул. Она должна радоваться и ликовать от полученных новостей, но по какой-то причине не может найти в себе ни сил, ни желания. Собрав в охапку платья, она выходит из кабинки. — Я надену Dior, — отрезает Реми. Энид ничего не говорит, но видит эту перемену в подруге, которая ей совершенно не нравится. Они продолжают плыть между бутиками, то и дело примеряя сумасшедшие наряды, Реми кажется непринужденной, но проницательности Энид хватает, чтобы заметить — что-то не так. Через какое-то время, Агилар все же покупает себе пару вещиц, но без особого энтузиазма, наверняка она их вернет, либо подарит Энид, так и не надев. После длительного шопинга, подруги заходят в ресторанчик поужинать. — Умираю с голоду, — констатирует Энид, жадно изучая меню. Реми держится спокойно, но во всём её облике царит тревога. — Ты уже выбрала? — спрашивает Синклер. — Я буду то же, что и всегда — паэлью и белое вино. — Не страшно, если попробуешь что-нибудь новое и откажешься от привычного, — вдруг говорит Энид, не отрывая глаз от меню. Реми направляет взгляд на подругу. — Ты сейчас о еде или о моей жизни? — отвечает она немного резче, чем обычно. — Реми, я знаю тебя уже целую вечность, твоя постоянство — твое преимущество и оно же недостаток. И я могу определить, когда это твоё качество играет в твою пользу, а когда нет, — Энид говорит это со всей любовью и участием лучшей подруги. Агилар откладывает меню. — Но я люблю паэлью, — мягко отвечает она. — К паэлье ты привыкла. Но еще я знаю, что ты любишь кесадилью. — Здесь не подают кесадилью, — отрезает она. — Значит мы сейчас встаём и идём в соседний ресторан, где подают кесадилью, — решительно произносит Энид. — Но мы уже пришли сюда, это неловко. Я не хочу смущать официанта. — А я не хочу, чтобы ты ела паэлью только потому что к ней привыкла и здесь её нет, я хочу, чтобы ты ела то, что ты сама выбрала, даже если ради этого придётся сделать неловко всем вокруг. Они обе знали, что речь не о еде, но ни той, ни другой, не хотелось обсуждать жизненно важный выбор именно сейчас. Домой они возвращаются пешком, непринуждённо болтая. Надо отдать Энид должное, она никогда не переступала черту, но всегда знала какой вопрос задать и что ответить, чтобы заставить собеседника задуматься. Её журналистская хватка крепче челюстей оборотня. Она знала, что своей репликой о кесадилье, заставила Реми размышлять о своей свободе выбора. К слову, Агилар ценила это качество подруги: прямоту и при этом деликатность. Синклер ценила свободу и давала её другим. Всю дорогу домой Реми расспрашивала Энид о туре, всё ли готово, какие у нее планы и слишком ли плотный график. Та искренне радовалась, что карьера подруги пошла в гору, она знала — Энид справится лучше, чем кто-либо еще. Они возвращаются домой довольно поздно, их встречает Курт с готовым ужином. — Самые красивые девушки Чикаго вернулись, наконец, домой! — приветствует их Курт. — Скупили всё, что было в магазинах? — спрашивет он, окидывая взглядом количество пакетов. — Нет, это все покупки Энид, — хихикает Реми, ставя на пол минимум десяток брендированных бумажных сумок. — Отнесу это всё в комнату, — тараторит Синклер, спеша оставить парочку наедине. — А ты купила что-то? — заговорщицки спрашивает Курт. — Только это, — Реми показывает небольшой пакетик Agent Provocatеur на вытянутой руке. — Но как же платье для вечеринки? — Решила, что надену то, что ты мне подарил, — отвечает она улыбаясь. Курт одаривает её счастливой и одобрительной улыбкой. — Ты будешь ужинать? — Нет, милый, мы уже ужинали. — Что ты себе заказала? — Кесадилью, — лаконично говорит Реми, скрываясь за дверью ванной комнаты.