"Песок и кровь"

Тигнари рассказывал о своей семье за ужином — как мама-человек учила его различать яды по запаху, как папа-ученый водил его в экспедиции с пяти лет. Его уши оживленно подрагивали, хвост чертил по полу довольные завитки. Фаи молчала. На страницах его альбомов мелькали снимки: мать в лабораторном халате, смешивающая что-то в колбе; отец с ушами, торчащими из-под академической шапочки; он сам — малыш с огромными ушами, запутавшийся в ленте на выпускном родителей. — Мама опять прислала письмо, — он перевернул страницу, где женщина с острыми чертами лица держала новорожденного Тигнари. — Хочет познакомиться. Фаи, сидевшая у окна и вырезавшая что-то из обсидиана, даже не подняла головы. — Не в этот раз. — Я не предлагал. — Тигнари аккуратно закрыл альбом. — Просто... рассказал. Резец в руках Фаи замер на мгновение, затем продолжил работу. — У меня нет историй для нее. Тигнари не настаивал. Но Фаи, к своему удивлению, заговорила — тихо, словно слова вырывались против ее воли. — Я появилась в пустыне. Просто... вот такая. Архонты забыли перекрасить меня в зеленый... Она провела рукой по своему песочному хвосту, резко контрастирующему с его зеленым. — Пустынники нашли меня у развалин. Думали — диковинка, потом — обуза, потом... — она резко встала, подошла к окну. — Потом решили, что я стою больше живьем, чем мертвой. Она повернулась к нему, серые глаза сверкали в темноте. — Они таскали меня с собой, пока не притащили в Караван-Рибат. Там были... другие. Ученые, которых Академия выбросила, как мусор. Сумасшедшие. Гении. Предатели. Они учили меня всему, что знали. Тигнари видел, как ее пальцы впиваются в длинные рукава светлой рубашки. — А потом меня украли. Он не спрашивал, что было дальше. Не спрашивал, почему у нее на спине были тонкие, едва заметные шрамы. Не спрашивал, как она сбежала. Потому что она посмотрела на Гнозис у своего пояса — и ее глаза стали пустыми, как стекло. Караван-Рибат. Много лет назад. Она помнила запах. Пыль, смешанную с лекарственными травами и металлом. Караван-Рибат пах надеждой и безумием одновременно. Маленькая Фаи сидела на подоконнике полуразрушенной библиотеки, слушая, как старый алхимик с дрожащими руками читает ей стихи на языке, которого уже не существовало. — "Песок помнит всех, кто ушел..." — его голос дрожал. — Почему? — спросила она. — Потому что песок — это кости земли. Ее детский ум не понимал метафор, но она запомнила. Были и другие учителя: — "Это — Одиссей, он двадцать лет тосковал по дому..." — бормотал слепой поэт, гладя ее по голове. — "Камни лгут меньше людей" — хрипела геолог, сунув ей в руки кусок песчаника. — "Если тебя схватили — бей по глазам, паху и гортани" — учила женщина с шрамом через всю грудь. Фаи впитывала все, как песок впитывает кровь — жадно, без разбора. Позже она сидела на крыше, разглядывая звезды и шевеля несоразмерно большими пушистыми ушами. Рядом старый архитектор с трясущимися руками чертил ей в пыли схемы арок: — Видишь? Нагрузка должна распределяться... — Равномерно, — дорисовала линию она, пальцы в песке оставляли четкие следы. Старик закашлялся, но глаза блестели: — Умная ты. Не то что эти ослы в Академии... Из переулка донесся хохот. Группа торговцев рабами окружила пожилого ученого, выбивая из него деньги за "последнюю дозу просветления". Фаи прижала уши. 11 лет. Клетка была слишком маленькой даже для ее хрупкого тела. — Редкий экземпляр! — толстый торговец тыкал в нее палкой, заставляя вертеться. — Последняя из песчаных! Ее уши были изодраны в кровь от цепей, хвост вырван клоками. Но самое страшное было в глазах зрителей — этот голод. Гидро Гнозис на шее жгло, как раскаленный уголь. Клетка. Вонь. Боль. — Эй, зверюшка, покажи нам трюк! Вода. Она чувствовала воду в их телах. В их крови. Первым лопнули глаза у того, кто держал плеть. Крики. Кровь на песке. Кровь на ее руках. И тишина. Вечная тишина. Сейчас. — Фаи... — Не надо, — она резко подняла руку. — Я не для жалости. Они стояли так — разделенные всего парой шагов, но целой пропастью опыта. Тигнари первым нарушил тишину: — Ты сделала себя сама. Фаи фыркнула: — Глупость. — Правда, — он шагнул ближе. — Те знания, твой талант, даже эта твоя чертова колючесть — все это ты. Не подарок судьбы, не милость богов. Ты. Фаи замерла. — Ты... — ее голос дрогнул. — Бесишь меня ужасно. Но когда он осторожно обнял ее, она не отстранилась. Гнозис на поясе оставался холодным и немым, как и положено артефакту, который выбрал не того хозяина.