Признание

Юджина Пагсли любил до мурашек — до дрожи в коленях, до потемнения в глазах, до того, что каждый его вздох казался Юджину признанием. Но сам пчеловод… боялся. Боялся подпустить Аддамса ближе — не потому, что не хотел, а потому, что **страшился пустоты в ответ**. А вдруг всё это — лишь иллюзия? Вдруг, как только он протянет руку, Пагсли исчезнет, как дым? А Пагсли… Пагсли **оберегал его**. С первого дня в Неверморе он сделал так, что никто не осмеливался даже **взглянуть косо** на хрупкого пчеловода. Кто-то шепнул за спиной — и получил в ответ ледяной взгляд, от которого кровь стыла в жилах. Кто-то посмеялся — и вдруг «случайно» оказался в карцере за «эксперимент с ядовитыми грибами». Юджин был **его**. И никто не имел права иначе. Но самое страшное — Пагсли видел всё. Видел, как Юджин опускает руки в кипяток и держит их там, будто пытаясь сжечь в себе страх. Видел, как тот сжимает зубы, когда боль становится невыносимой. И каждый раз Пагсли готов был **перегрызть горло** тому, кто заставил его любимого страдать… даже если этим «кто-то» был он сам. И тогда — ссора. Резкая, горячая, как пар из кастрюли. Они наговорили друг другу столько, сколько раньше молчали. Обиды, страхи, недоговорённости — всё хлынуло рекой. Но самого главного — не сказали. Потому что Юджин **не мог**. А Пагсли… Пагсли копал слишком глубоко. Туда, где у Юджина болело. Туда, куда **нельзя**. — Хватит! — вырвалось у Пагсли. Он громко хлопнул дверью и вышел. Сначала из комнаты. Потом — из Невермора. Остался один лес, дождь и мысли. *** Юджин остался среди пчёл, тишины и **ужаса**, что всё кончено. *Он не вернётся. Я всё испортил.* Час ночи. Он ходил по комнате, как зверь в клетке, продумывая тысячу извинений. Потом сел за стол — ждать. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышали даже в библиотеке. И… заснул, склонившись над тетрадью с эскизами ульев. *** Когда Пагсли вернулся, в комнате было тихо. На столе — Юджин, уткнувшись лицом в бумагу, с растрёпанными кудрями и следами слёз на щеках. Без раздумий Пагсли подошёл, аккуратно поднял его на руки — будто несёт что-то хрупкое и бесценное — и уложил на кровать. Потом, не в силах удержаться, **поцеловал в макушку**. Тихо. Нежно. Как молитву. И лёг рядом. *** Утро. Юджин проснулся от звука воды в ванной. Он вскочил. — Пагсли! Тот замер в дверном проёме, капли на плечах, волосы мокрые, взгляд — настороженный. — Когда ты вернулся? — Так я… ненадолго же уходил? — растерянно ответил Пагсли. И тут Юджин **бросился к нему**. Обнял так крепко, что, наверное, только цепи были бы слабее. — Я так переживал… что ты оставил меня. Навсегда. Пагсли замер. — Что? Нет! Конечно, нет! С чего ты так подумал? Юджин не ответил. Просто уткнулся носом в его шею, вдыхая запах дождя и хвои. — Я… переживал, где ты был, — прошептал он. Пауза. — В смысле… а вдруг преподаватель проверит комнаты, а тебя нет… тебя же накажут… Он резко отстранился, будто его ударило током. — Ничего! Забудь! Пагсли смотрел на него — мягко, но пристально. — Юджин… ты меня **боишься**? — Что? Пфф! Нет! — выдавил тот, краснея до кончиков ушей. — Тогда чего бегаешь от меня? — Я не бегаю! — Бегаешь. — Нет! — Да! — Нет! — Да! — **Тогда признай, что я тебе нравлюсь!** — вырвалось у Пагсли, почти как вызов. — Признаю! Юджин тут же **зажал рот ладонью**, глаза округлились от ужаса — *что я наделал?!* А Пагсли… Пагсли **росплылся в улыбке** — той самой, Аддамской: жутковатой, счастливой, безумной. — Нравлюсь, говоришь? — прошептал он, беря дрожащие ладони Юджина в свои. — Нет! То есть… ты красивый, умный, романтичный, сильный… — заикался пчеловод. — Ты мне тоже нравишься, — мягко перебил Пагсли. И **поцеловал его в щёчку**. У Юджина подкосились ноги. Он пошатнулся — и тут же оказался в крепких руках. — Не падай, — прошептал Пагсли, прижимая его ближе. — Прошу. — Теперь я смело могу называть тебя милашкой, — усмехнулся он. — Называй как хочешь, — прошептал Юджин, пряча улыбку у него в плече.