II. Сердце в ладонях

Рождественское утро в Хогвартсе выдалось настолько волшебным, что даже Пивз временно свернул свою бурную деятельность. По слухам, Кровавый Барон пообещал лично отправить его колядовать к русалкам в Чёрное озеро — без штанов, но с бубенцами. Даже для Пивза это был аргумент. Я, пользуясь редким затишьем, проспала почти до ужина. Спальня была непривычно тихой: Селеста уехала домой, прихватив с собой свою коллекцию говорящих плюшевых единорогов. Эти проклятые твари имели привычку петь любовные баллады ровно в тот момент, когда ты либо засыпаешь, либо пытаешься не сойти с ума перед контрольной. Так что её отсутствие я восприняла как персональный рождественский подарок от вселенной. Когда я наконец сползла с кровати и, зевая, добралась до Большого зала, то буквально застыла в дверях. Хогвартс умел устраивать представления, но сегодня превзошёл сам себя. Двенадцать гигантских елей подпирали зачарованный потолок так уверенно, будто при случае могли взять на себя функции несущих конструкций. Их ветви поблёскивали инеем, словно сама зима решила показать, кто тут главный дизайнер. Остролист и омела переплетались над столами, а между ними парили крошечные огоньки — звёзды, явно сбежавшие с неба по собственному желанию. И, конечно, снег. Тёплый, сухой, абсолютно невозможный с точки зрения здравого смысла. Он медленно осыпался сверху, таял, не долетая до столов, и оставлял после себя ощущение, будто ты оказался внутри открытки, которую кто-то слишком старательно заколдовал. — Эй, Ракель! — Гарри замахал мне рукой. — Мы тебе место сохранили! Я двинулась к столу, уже предвкушая нормальный завтрак… и тут судьба, как обычно, решила напомнить, что чувство юмора у неё специфическое. Единственное свободное место оказалось рядом с Малфоем. Он сидел с таким выражением лица, будто кто-то тайком заменил его рождественский пудинг лимонной кислотой. — О, посмотрите, — протянул он, — кто соизволил почтить своим присутствием простых смертных. Надеюсь, тебе приснились новые подержанные мантии, Уизли? — А тебе, случайно, не приснилась капля адекватности? — я спокойно уселась рядом. — Хотя нет, признаю, даже у рождественских чудес есть лимит. — Поразительное остроумие, — скривился он. — Удивительно, как столько яда помещается в такой маленькой… — Осторожнее, — я улыбнулась максимально любезно. — А то крем для рук может внезапно сменить агрегатное состояние и цвет. Представляешь, Малфой в розовом? Настоящий символ праздника. Он открыл рот, но в этот момент Дамблдор поднялся со своего места. Зал постепенно стих, а в его глазах за очками-половинками плясали искры веселья — тревожный знак. — Дорогие друзья, — произнёс он, — нет лучшего способа отметить праздник, чем порадовать друг друга рождественскими гимнами! Я внутренне застонала. Хагрид, уже явно находившийся в тёплых и доверительных отношениях с праздничным пуншем, тут же затянул первым. Его бас прокатился по залу, заставив люстры дрогнуть, а несколько первокурсников — пересмотреть свои жизненные решения. — Мерлиновы подштанники… — процедил Малфой. — Даже гиппогриф в брачный период звучит мелодичнее. — Так ты знаком с брачными песнями гиппогрифов? — я приподняла бровь. — Какие у тебя, однако, разносторонние интересы. Люциус гордится? С другого конца стола раздался взрыв хохота. Фред и Джордж, как оказалось, тоже решили внести вклад в праздничную атмосферу. Значок старосты на мантии Перси теперь не только сообщал, что его владелец — «выдающийся дурачина», но ещё и подмигивал, а временами начинал фальшиво напевать колядки голосом самого Перси. — Что происходит?! — Перси крутился, как компас в магнитном поле. — Почему все смеются? — Да ничего, — невинно отозвался Фред. — Просто восхищаются твоим… авторитетом. — Ты сегодня особенно внушителен, — добавил Джордж. Перси выпрямился, расправив плечи, чем вызвал новый шквал смеха. — Как предсказуемо, — фыркнул Малфой. — Впрочем, чего ожидать от семейки… Я медленно подняла вилку с наколотой картофелиной. — Если ты закончишь это предложение, — сказала я тихо, — я клянусь всеми основателями, трансфигурирую твой язык в птичий помёт. И да, заклинание я знаю. — Ты не посмеешь… Я положила палочку рядом с тарелкой. — Хочешь рискнуть? Представь заголовки в «Ежедневном пророке»: «Наследник Малфоев пострадал от кулинарной магии». Малфой побледнел так, что стал практически одного оттенка с пудингом, резко отвернулся и уткнулся в тарелку, бормоча что-то про «чокнутую рыжую». — Мне кажется, — задумчиво протянула я, наблюдая, как особенно одарённый рождественский шар пытается взять верхнюю ноту в дуэте с Пивзом, — если в эту конструкцию аккуратно добавить щепотку взрывающегося порошка, получится весьма… запоминающийся номер. — Даже не думай, — прошипела Гермиона, пнув меня под столом так, будто я уже держала фитиль зубами. — Спокойно, — я изобразила выражение глубокой научной отрешённости. — Я исключительно теоретизирую. К тому же близнецы, вне всякого сомнения, уже провели практическую часть исследования. Словно в подтверждение моих слов, один из шаров в конце стола внезапно взорвался фейерверком, щедро осыпав студентов радужными искрами и чем-то, подозрительно напоминающим сахарную пудру. Фред и Джордж одновременно приняли вид ангелочков с витражей — тот, который у них обычно означает «мы вообще тут ни при чём». — Видишь? — я победоносно повернулась к Гермионе. — Великие умы мыслят одинаково. — Скорее, хронические нарушители дисциплины действуют стаями, — буркнула она. — Проблемные дети, — подал голос Малфой, — вот как это называется. Я медленно повернула голову: — О, ты всё ещё здесь? — искренне удивилась я. — А я думала, ты уже умчался писать папочке отчёт о моральных страданиях. С приложением и печатью. — Вообще-то, — Драко попытался изобразить ледяное превосходство, но конфетти, прилипшее к его щеке, заметно подрывало образ, — я остаюсь, потому что… — Потому что дома скучно? — услужливо подсказала я. — Или потому что даже домовые эльфы начали прятаться, как только слышат твой голос? — Я не ною! — вспыхнул он. — Разумеется, — я кивнула с сочувствием. — Ты просто очень экспрессивно транслируешь своё недовольство. Регулярно. По любому поводу. Включая погоду и чьё-то существование. В этот момент Дамблдор поднялся со своего места и легко взмахнул палочкой. Над залом тут же материализовались сотни хлопушек, которые начали взрываться одна за другой, осыпая студентов подарками, лентами и праздничным хаосом. — Ой, смотрите! — Гермиона поймала аккуратную коробочку. — Миниатюрная «История Хогвартса»! — Великолепно, — вздохнула я. — Теперь ты сможешь цитировать её даже во сне. И в душе. И, боюсь, за обедом. Гарри досталась крошечная модель «Нимбуса-2000», которая тут же ожила и принялась кружить вокруг его головы, чуть не сбив очки. — Вот это да… — он попытался поймать её рукой. Мне же в ладонь упала изящная серебряная заколка в форме змеи. Глаза у неё поблёскивали так подозрительно реалистично, что я невольно прищурилась. — Выглядит дорого, — заметил Гарри. — Наверное, перепутали, — лениво протянул Малфой. — Такое обычно дарят людям с положением. — Не волнуйся, — я приколола заколку к волосам. — Уверена, твоя розовая корона ничуть не хуже. И словно сам Хогвартс решил поддержать шутку, следующая хлопушка рванула прямо над головой Малфоя. Его осыпало блёстками, а сверху аккуратно опустилась розовая диадема с надписью «Princess Drama». Гарри закашлялся тыквенным соком, Гермиона спрятала лицо в ладонях, а близнецы, заметив происходящее, тут же затянули что-то среднее между гимном и пародией: — God save the Drama Queen… — Это… это… — Малфой побагровел, отчаянно стряхивая блёстки, которые явно решили остаться с ним навсегда. — Твой момент славы, — заботливо подсказала я. — Должна признать, Драко, розовый тебе идёт. Подчёркивает драматизм натуры.

***

День святого Валентина в Хогвартсе начался ровно так, как и должен начинаться любой кошмар у здравомыслящего человека — с тотального розового апокалипсиса. Большой зал напоминал гибрид кондитерской лавки, цветочного магазина и места преступления с особенно извращённым вкусом. Стены утопали в настолько приторных цветах, что даже Пивз, обладающий поистине бесстыдной любовью к визуальному хаосу, отказался там находиться, пробормотав что-то про «эстетические границы даже для полтергейстов». С заколдованного потолка, приобретшего оттенок «влюблённой русалки на эмоциональных качелях», безостановочно сыпались сердечки-конфетти, норовя утонуть в каше, соке и остатках чьего-то достоинства. — Мне кажется, — задумчиво произнесла я, стряхивая розовые блёстки с мантии, — я начинаю понимать Того-Кого-Нельзя-Называть. Возможно, он просто пережил слишком много таких праздников и однажды решил: «Хватит. Мир должен гореть». Локхарт, облачённый в мантию такого ядовито-розового оттенка, что рядом с ним фламинго выглядели бы как приверженцы готической субкультуры, эффектно взмахнул рукой, требуя тишины. Преподаватели по обе стороны от него выглядели так, будто участвуют в траурной процессии, а не в празднике любви. Профессор Макгонагалл сжимала губы так плотно, словно мысленно досчитывала до миллиона, чтобы никого не трансфигурировать в фарфоровый чайник с трещиной. Снейп же… Снейп выглядел так, будто ему только что сообщили, что Поттер получил Превосходно по зельям и теперь будет читать об этом лекцию. Пробираясь к слизеринскому столу, где Нотт и Селеста уже сидели, демонстративно делая вид, что любовь — это миф, придуманный бездельниками, я внезапно обнаружила, что моё место исчезло под грудой валентинок. — Это… — я остановилась, прищурившись, — что за розовая катастрофа локального масштаба? Селеста подняла глаза от конспекта и улыбнулась с выражением невинного коварства: — Похоже, у кого-то появились тайные поклонники. Видимо, твоё обаяние всё-таки опаснее твоего сарказма. — Очень смешно, — я сгребла открытки в сторону, как потенциально опасные артефакты. — Ставлю на Малфоя. Он, должно быть, решил, что анонимное унижение — это тоже форма романтики. Теодор оторвался от учебника, даже не поднимая брови: — Вряд ли. Он сейчас слишком занят, отправляя Паркинсон валентинки и притворяясь, что это не он. — И как успехи у нашего шпиона-любовника? — поинтересовалась я, раскладывая книги. — Ну… — Селеста хмыкнула. — Учитывая, что одну он подписал «Твой Тайный Драко», маскировка вышла, мягко говоря, символической. В этот момент Локхарт, закончив самовлюблённый отчёт о количестве полученных валентинок (сорок шесть, если кому интересно — и я готова поставить галлеон, что часть он отправил себе сам), хлопнул в ладоши и объявил «небольшой сюрприз». На помост вытащили дюжину крайне недовольных гномов, наряженных купидонами. Золотые крылышки, миниатюрные арфы и выражения лиц людей, похищенных против воли для участия в плохом спектакле. — Бедняги, — искренне вздохнула я. — Даже домовые эльфы, вижу, отказались участвовать в этом эстетическом преступлении. Но Локхарт не знал меры. Он предложил профессору Снейпу продемонстрировать приготовление Любовного зелья, а профессора Флитвика назвал «старым проказником», который «знает о Приворотных чарах больше, чем говорит». — Десять галлеонов на то, что к вечеру кто-нибудь попытается отравить Локхарта, — негромко заметил Забини. — Не принимаю, — отозвалась я, не отрывая взгляда от гномов. — Слишком очевидно. И, боюсь, желающих будет больше одного. Внезапно у преподавательского стола началось подозрительное шевеление. Два особенно мрачных гнома-купидона — с лицами людей, которым в жизни не додали радости, — целеустремлённо двинулись в сторону профессора Снейпа. Их крылышки уныло подрагивали, арфы висели, как орудия принуждения, а взгляд был таким, будто они шли не читать стихи, а зачитывать приговор. — О нет… — едва слышно выдохнула Селеста, вцепившись в край стола. — Они же не… — О да, — я расплылась в довольной ухмылке, мгновенно узнав стиль. — Сто процентов — близнецы. Видишь? Рифмы заранее страдают. — Может… может, его предупредить? — осторожно предложил Нотт, явно разрываясь между инстинктом самосохранения и любопытством. — И пропустить величайшее представление со времён «абсолютно случайного» превращения метлы Филча в розовый зонтик с бахромой? — я посмотрела на него так, будто он предложил добровольно уйти с финала Кубка мира. — Даже не произноси это вслух. Гномы остановились у стола. Один из них — самый угрюмый, с лицом закоренелого налогового инспектора, — прочистил горло. Звук был такой, будто он готовился объявить войну. — Всё, — пробормотала я. — Покойся с миром, наш дорогой Северус. И гном запел. Запел — это, конечно, громко сказано. Скорее, начал декламировать с трагизмом плохо оплаченного актёра: «О, профессор с волосами вороньими, Что блестят, как котёл в полнолуние…» Снейп застыл. Вилка замерла на полпути ко рту, словно её парализовало страхом. В Большом зале повисла такая тишина, что стало слышно, как Невилл где-то уронил челюсть — возможно, навсегда. «Ваши очи чернее ночи самой, А походка — как крадущийся фестрал…» — О Мерлин… — прошептала Селеста, не моргая. — Это уже тянет на эпитафию, — заметила я. «Варите зелья вы искусно, И строги вы, но это грустно…» Лицо Снейпа медленно, но неумолимо начало приобретать тот самый оттенок зловещего пурпура, который в учебниках по Защите следовало бы обозначать как «предвестник катастрофы». «Улыбка вам бы так пошла — Как в котелке искра светла!» — Всё, — выдохнул Нотт. — Он сейчас взорвётся. — Не сейчас, — поправила я. — Через три… два… Второй гном, либо обладавший суицидальными наклонностями, либо не отличавшийся умом вообще, шагнул вперёд: «Мы вам желаем в день Святого Валентина Найти свою вторую половину…» — О нет… — простонал кто-то за соседним столом. «Чтоб сердце растопить, как воск свечи, И…» — ДОВОЛЬНО! Снейп вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся и жалобно простонал где-то внизу. Его мантия взметнулась, как крыло разъярённого нетопыря. — УИЗЛИ! — прошипел он, и это шипение, казалось, прожгло воздух. — ОБА. К МОЕМУ СТОЛУ. НЕМЕДЛЕННО. — Профессор, вы это нам? — Фред поднял на него взгляд, полный такой невинности, что где-то заплакал один ангел. — Мы просто завтракаем и наслаждаемся этой чудесной… атмосферой любви. — Абсолютно, — подхватил Джордж, методично намазывая тост джемом. — Мы и понятия не имели, что у вас есть поклонники. Хотя, конечно… харизма — вещь непредсказуемая. — Двадцать баллов с Гриффиндора. С каждого, — процедил Снейп. — И отработка. Сегодня вечером. — Но профессор! — Фред схватился за сердце с таким надрывом, что Локхарт бы одобрил. — Как вы можете обвинять нас в такой день? В День святого Валентина! Это мог быть кто угодно! — Именно! — воодушевился Джордж. — Например, профессор Флитвик. Он же, как сказал профессор Локхарт, «старый проказник»! Флитвик пискнул и попытался спрятаться за кубком с тыквенным соком, который был явно меньше его проблем. — Тридцать баллов, — глаза Снейпа сузились до опасных щёлочек. — И если вы сейчас же… — А может, это профессор Локхарт? — с искренним энтузиазмом предположил Фред. — Он так любит романтику! И розовый цвет! Локхарт, до этого наблюдавший за сценой с видом ценителя искусства, внезапно побледнел: — Ну что вы, что вы… Хотя… признаюсь, рифма была вполне… — СОРОК БАЛЛОВ! — взревел Снейп. — И неделя отработок! — Но мы же ничего… — начал Джордж. — ДВЕ НЕДЕЛИ! Я с удовольствием выдохнула: — Лучший Валентинов день за последние годы.