II. Слёзы пустоты

Когда Гарри заговорил, воздух будто изменился. Шипящие звуки сорвались с его губ не словами — инстинктом, древним и чужим. Они отразились от кафельных стен, прокатились по трубам, зазвенели у меня в ушах, заставляя кожу покрыться ледяной рябью. Это был не язык. Это было пробуждение. Раковина задрожала. Сначала едва заметно — как живое существо, неохотно приходящее в себя, — потом сильнее. Камень заскрипел, металл простонал, и с глухим, неприятным звуком конструкция начала уходить вниз, обнажая тёмный зев тоннеля. Из глубины пахнуло сыростью, пылью и чем-то старым. Очень старым. — Что ж… — я подняла палочку, и луч света осторожно скользнул в черноту, но будто утонул, не достигнув дна. — Похоже, экскурсия обещает быть насыщенной. Я обернулась к Локхарту. Он стоял бледный, как свежеполированный череп, с застывшей на лице улыбкой человека, который уже мысленно составляет завещание. — Профессор, — сладко произнесла я, — это ведь ваш звёздный час. Тайная комната, древний монстр, спасение школы… всё, как вы любите. Я отступила в сторону и сделала приглашающий жест. — Прошу. История ждёт. Желательно — с автографом. Локхарт заглянул в тоннель. Секунда. Две. Он нервно хихикнул — слишком громко, слишком фальшиво. — Возможно, мисс Уизли… вы… э-э… проявите инициативу? Женская смелость, знаете ли… — Ах вот как, — я медленно прищурилась. — Значит, герой «Каникул с вампирами» пасует перед трубой. Удивительно. Я была уверена, что темнота — ваш родной элемент. В книгах вы в ней буквально расцветали. Гарри не стал вступать в перепалку. Он просто ткнул Локхарта палочкой в спину. — Хватит. Прыгайте. Тот вскрикнул что-то нечленораздельное — смесь протеста и молитвы — и исчез в провале. Мы прыгнули следом. Полёт был кошмаром. Труба швыряла нас из стороны в сторону, стены были скользкими, холодными, живыми на ощупь. Люмос выхватывал из темноты клочья сырого камня, паутину, следы когтей — или мне просто показалось. Время растянулось, дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле. Мы рухнули вниз с глухим ударом. Я поднялась первой. Под ногами что-то хрустнуло. Я посмотрела вниз — и желудок неприятно сжался. Кости. Старые. Полузасыпанные пылью. — Очаровательно, — сухо сказала я, осматриваясь. — Уютно, атмосферно. Салазар, конечно, был тем ещё эстетом. Гарри замер, вслушиваясь. — Тихо… — прошептал он. — Слышите? Я услышала. Шорох. Медленный. Скользящий. Где-то глубоко, за изгибом тоннеля. Звук тела, слишком большого для этих стен. Локхарт всхлипнул. — Возможно… возможно, нам стоит… Он развернулся резко, слишком резко. В его глазах мелькнула паника — и что-то ещё. Решимость человека, готового утопить других, лишь бы выплыть самому. Он вырвал палочку из руки Гарри. — Obliviate! Я среагировала раньше, чем успела подумать. — Expelliarmus! Заклинание ударило его в грудь, отбросив к стене с силой, от которой треснул камень. Раздался оглушительный грохот. Потолок содрогнулся. Камни посыпались вниз, один за другим, как костяшки домино. Я закричала имя Гарри, но звук утонул в реве обрушения. Пыль, камень, темнота. Когда всё стихло, между нами и Гарри выросла стена из обломков. Непроходимая. Глухая. Холодная. Тишина после грохота была страшнее самого обвала. — Гарри! — крик вырвался сам, сорвался, ударился о камень и вернулся ко мне глухим эхом. — Гарри, ты жив?! Секунда. Две. Эта пауза растянулась вечностью, в которую успели втиснуться самые страшные мысли. — Да! — наконец донеслось из-за завала, приглушённо, будто из-под воды. — Ракель, тут всё нестабильно! Возвращайся! Приведи помощь! Меня тряхнуло от нервного, почти истерического смеха. — Ну конечно, — выдохнула я, уже вцепляясь пальцами в первый попавшийся камень. — Сейчас аккуратно развернусь, поднимусь наверх и попрошу Макгонагалл чай с печеньем. С лимончиком или без — как ты думаешь? Камень не поддался. Я рванула сильнее. Боль полоснула ладони, но это было где-то на фоне — тело просто перестало считаться с сигналами. Я даже не заметила, когда начала дышать рывками. — Ракель! — голос Гарри стал резче, напряжённее. — Если обрушится ещё раз, нас обоих накроет! — Тогда отлично, — я задыхалась, — устроим совместное погребение. Семейное. Очень трогательно. Я поддела очередной обломок, и он вдруг соскользнул, больно ударив по запястью. Я вскрикнула, но тут же сжала зубы. — Послушай меня… — Гарри говорил медленно, будто боялся спугнуть меня словами. — Я найду её. Джинни. Я клянусь. Имя ударило под дых сильнее любого камня. Перед глазами всплыло её лицо — бледное, осунувшееся, слишком взрослое для одиннадцати лет. Тени под глазами, нервная улыбка, внезапные слёзы без причины. Дневник. Чёртов дневник. Как я могла быть такой слепой? Джинни никогда не вела записей. Никогда. Она терпеть не могла писать «о чувствах». А я — я всё списала на школу, на стресс, на возраст. Старшая сестра, называется. — Дура… — вырвалось у меня сквозь зубы. — Какая же я дура… — Ракель? — в голосе Гарри прозвучала тревога. — Не смей, — я почти закричала, срывая голос. — Не смей умирать там без меня, Поттер. И не смей лезть на рожон, потому что «так правильно». Ты не имеешь на это права. — Говорит человек, который сейчас пытается разобрать завал голыми руками, — тихо отозвался он. — Это другое! — я резко смахнула слёзы тыльной стороной ладони, оставив на щеке грязный кровавый след. — Я слизеринка. Нам официально разрешено принимать идиотские решения. Он не ответил. Я замерла. — Гарри?.. — мой голос сорвался до шёпота. Послышались шаги. Медленные. Удаляющиеся. Паника накрыла мгновенно, как ледяной водой. — Нет, нет, нет! — я рванулась к завалу, царапая камни до боли. — Гарри! Слышишь меня?! — Я должен идти, — донеслось глухо. — Она там одна. Грудь сжало так, что стало трудно вдохнуть. — Если… если ты найдёшь её… — слова застревали в горле. — Скажи… скажи, что я должна была быть рядом. Что я… я не справилась. Последние слова утонули в тишине. Шаги исчезли. Остались только тёмное подземелье, мой сбивчивый вдох и тихий, зловещий стук камней, осыпающихся где-то в глубине. И ощущение, что времени почти не осталось. — Джинни… — имя вырвалось едва слышным шёпотом и утонуло в сырой темноте подземелья. Я говорила, потому что молчать было невозможно. Потому что если остановлюсь — рухну вместе с этим проклятым завалом. — Слышишь меня? Когда мы выберемся… я научу тебя всему, что знаю. Всем защитным заклинаниям. И проклятиям тоже. Особенно проклятиям. Камень поддался с хрустом. Я дёрнула его на себя, едва удержав равновесие. — Никто больше не посмеет… — слова застряли в горле, я проглотила их, — никто не тронет тебя. Клянусь. Когда вернёмся домой, устроим тебе ускоренный курс «Как стать настоящей Уизли». Урок первый: никогда не доверяй вещам, если не видишь, где у них мозг. Особенно если эти вещи начинают с тобой разговаривать. Пальцы дрожали, но я не позволяла им останавливаться. Каждый камень был секундой. Каждая секунда — украденным шансом. — Урок второй, — мой голос ломался, как стекло под ногами, — всегда говори старшей сестре, если дневник внезапно решает стать твоим лучшим другом. Даже если эта сестра — язвительная слизеринка с отвратительным чувством юмора и манией всё контролировать. Очередной обломок сдвинулся. Камень тянул кожу, сдирал её, оставляя алые полосы на сером известняке. Я почти не чувствовала боли — она просто растворилась в страхе. — Я научу тебя запускать летучемышиный сглаз, — торопливо шептала я, будто боялась не успеть. — И превращать чужие волосы в змей. И… — Я задохнулась, резко втянула воздух. — И правильно прятать сладости от Перси. И воровать пироги с кухни. И… Локхарт что-то бормотал за спиной, но его голос был где-то очень далеко, будто из другого мира. Перед глазами стояла только она. Не измученная, не затравленная — а та самая Джинни: с веснушками, с упрямо вздёрнутым подбородком, с хохотом, от которого дрожали стены Норы. — Помнишь, как ты стащила у мамы палочку и подожгла занавески? — я вдруг хихикнула, резко, почти болезненно. — А я сказала, что это близнецы. Фред до сих пор считает, что тот выговор был несправедливым… — Смех оборвался, превратившись в всхлип. — А как ты плакала, когда я уезжала в Хогвартс… Я тогда пообещала писать каждый день. И писала. А в этом году… — голос сорвался окончательно. — В этом году я была такой идиоткой. Камень. Ещё один. Руки скользили, оставляя кровавые разводы. — Джин-Джин… — детское прозвище вырвалось само, без разрешения. — Я видела тебя на распределении. Такая маленькая, а спина прямая, взгляд упрямый… Гриффиндорка. Я тогда подумала: вот она. Моя сестра. Смелая. Настоящая. Я судорожно вдохнула. — Мама была права. Ты всегда была особенной. Где-то в глубине туннеля что-то грохнуло. Камень задрожал под ладонями. Я замерла, прислушиваясь, будто сама тьма могла дать ответ. — Если с тобой что-то случится… — слова рвались, — если он… если василиск… — Я зажмурилась. — Клянусь, я найду способ вернуть тебя призраком. Будем с Миртл пугать всех в туалете. Я буду приносить тебе новости. И сплетни. И ругаться с профессорами за вас обеих. Руки дрожали всё сильнее. Камень выскользнул и ударил по ноге, но я даже не вскрикнула. — А знаешь, что самое страшное? — я говорила теперь почти без пауз, словно боялась тишины. — Я должна была заметить. Я обязана была. Я же слизеринка. Проницательная, внимательная, умная. — Горький смешок вырвался сам. — Великая Ракель Уизли… не увидела, как её собственную сестру медленно крадут у неё под носом. Внезапно по туннелю прокатился рёв — низкий, утробный, от которого задрожали внутренности. Я вздрогнула и выронила камень. — Если это был василиск, — пробормотала я, снова вцепляясь в завал, — надеюсь, у него несварение. Или он подавился. Лучше всего — Томом Реддлом. Я работала уже почти вслепую, руки двигались сами. — Джинни… помнишь, как мы хотели открыть магазин сладостей? — прошептала я. — Ты мечтала о конфетах, меняющих цвет волос. А я — о шоколадках, от которых говорят только правду… Где-то глубже раздался новый грохот, и у меня перехватило дыхание. — Когда вернёмся домой, — упрямо продолжала я, словно это было заклинание, — мы обязательно это сделаем. Назовём его «Сладкие проказы сестёр Уизли». Я сглотнула. — Фред и Джордж лопнут от зависти. А ты будешь смеяться. Я обязательно услышу, как ты смеёшься… Внезапно тьму прорезала птичья трель — чистая, высокая, невозможная для этого места. Она не просто звучала — раздвигала камень, холод и страх, будто кто-то вдохнул жизнь в саму темноту. На миг я перестала дышать, не доверяя слуху. В подземельях так не поют. Здесь обычно кричат. Или умирают. А потом сквозь звонкий перелив прорвался голос. — Ракель! Он ударил по мне сильнее любого заклинания. — Она жива! — закричал Гарри, и в этом крике было столько света, что у меня потемнело в глазах. — Джинни в порядке! Мир качнулся. Колени подкосились, и я осела прямо на груду камней, не чувствуя ни острых краёв, ни боли. Только пустоту, резко сменившуюся оглушающим облегчением. — Гарри… — выдох сорвался в нечто среднее между рыданием и смехом. — Гарри, ты правда… ты не врёшь?.. Она… она жива? — Фоукс здесь! — его голос дрожал от радости и усталости. — Феникс Дамблдора! Он поможет нам выбраться! Я закрыла лицо ладонями и рассмеялась — истерично, срываясь, сквозь слёзы, которые лились сами. — Конечно, — пробормотала я, — только ты, Поттер, мог притащить феникса в Тайную комнату. Позёр. Абсолютный. Каменная стена начала исчезать — не рушиться, а таять, словно её стирали из реальности песней. Звук феникса был тёплым, живым, и с каждым тактом воздух становился легче. Гарри появился первым — грязный, измотанный, с мечом в одной руке и палочкой в другой, будто всё это было его обычным вторником. А за ним… Я увидела её. Джинни. Бледная, осунувшаяся, дрожащая — но живая. Что-то внутри меня оборвалось и тут же сшилось заново. Я сорвалась с места, не помня ни боли, ни усталости, ни того, что руки едва слушались. Она врезалась в меня, как маленький снаряд, уткнулась лицом мне в плечо. — Прости… — всхлипывала она, цепляясь за мою мантию. — Прости-прости-прости… Я прижала её к себе так крепко, будто мир снова мог её отнять. — Тихо, мелкая, — прошептала я, гладя её по волосам, чувствуя, как дрожат собственные пальцы. — Всё. Всё закончилось. Теперь — правда — всё будет хорошо. — Я не хотела… — слова путались. — Том… он… он заставлял… — Знаю, — я прижалась щекой к её макушке. — Ш-ш-ш. Я тоже виновата. Должна была понять. Должна была быть рядом. Фоукс кружил над нами, его пение разливало тепло, словно кто-то зажёг солнце под землёй. Джинни вдруг отстранилась и уставилась на мои ладони. — Ракель… ты ранена! — Это? — я попыталась улыбнуться. — Да пустяки. Решила попробовать себя в каменщиках. Очень терапевтично. Рекомендую при семейных кризисах. Феникс опустился рядом, и его слёзы — тёплые, сияющие — упали мне на руки. Боль отступила, будто её просто стерли. — Спасибо, — тихо сказала я, глядя на птицу. — Но в следующий раз, чуть пораньше, ладно? Я тут уже начала драматический монолог третьего уровня. Гарри что-то говорил — про василиска, меч Гриффиндора, дневник. Я слушала вполуха, не выпуская Джинни из объятий. Но когда прозвучало имя… — Том Реддл? — я напряглась. — Надеюсь, эта тварь страдала. — Он… растворился, — Гарри показал дневник с зияющей дырой. — Я просто… воткнул клык. И всё закончилось. Я скривилась. — Жаль. Я бы растянула удовольствие. Джинни всё ещё дрожала. Я обняла её крепче, и она слабо улыбнулась — так, как улыбаются люди, вернувшиеся с края. Эта улыбка стоила всех бессонных ночей, всех страхов, всех разбитых пальцев. — А теперь, — я огляделась, наконец позволяя себе выдохнуть, — предлагаю выбраться отсюда. У меня есть список людей, которым срочно нужно надрать задницу. — Я бросила взгляд на Локхарта, всё ещё сидящего в углу с пустым выражением лица. — Начинается он с одного самовлюблённого профессора и заканчивается каждым, кто хоть пальцем тронет мою сестру. Я повернулась к Гарри и подмигнула: — Кстати, Поттер. Неплохой трофей. Может, повесим василиска в гостиной Слизерина? Для поднятия боевого духа.

***

В кабинете Дамблдора было слишком тепло и слишком светло — так бывает в местах, где только что закончился кошмар, но тело ещё об этом не знает. Меня колотило, будто я всё ещё стояла по колено в холоде подземелий. Мамины руки сомкнулись вокруг нас с Джинни намертво, как спасательный круг, и в этом объятии было столько ужаса, что он давил сильнее любых заклятий. Она держала нас так, словно боялась: моргнёт — и мы снова исчезнем. — Мои девочки… — мама всхлипывала, слова тонули в слезах, которые падали нам на волосы. — Мои храбрые… мои… Папа стоял рядом, белый, как Кровавый Барон в плохой день. Он снова и снова протирал очки, будто надеялся, что вместе с влагой исчезнет и пережитый страх. Но руки дрожали, и стекла снова мутнели. — Мам, — я попыталась улыбнуться, хотя губы плохо слушались, — ты нас сейчас задушишь эффективнее любого василиска. Экономия магических ресурсов, между прочим. Мама всхлипнула ещё громче и сжала нас крепче. Где-то у стены профессор Снейп издал странный звук — не то кашель, не то издевательское фырканье. Он быстро отвернулся, словно рассматривал потолок, но я бы поклялась: это был смех. Макгонагалл поспешно промокнула глаза клетчатым платком, стараясь сохранить профессорскую осанку, а профессор Спраут откровенно рыдала в углу, даже не пытаясь скрыться. Появление директора было похоже на включённый Люмос в темноте — внезапное, мягкое и почти болезненно яркое. Его взгляд задержался на нас, и в этот момент что-то окончательно щёлкнуло внутри: мы правда вернулись. — Полагаю, — произнёс он тихо, а глаза за очками-половинками искрились, как рождественская гирлянда, — нам всем не терпится услышать эту историю. Мистер Поттер? Пока Гарри говорил — путано, сбивчиво, но честно, — я не выпускала Джинни из рук. Она прижималась ко мне, как раньше, в детстве, когда гроза была слишком громкой. Я слушала и одновременно мысленно составляла список: первое — научиться распознавать одержимые предметы, второе — выучить заклинание против гигантских змей, третье — убедить Хагрида, что акромантул — не «милый паучок», четвёртое — никогда, никогда больше не оставлять сестру одну со своими страхами. — …и тогда Фоукс принёс Шляпу… — закончил Гарри. — Потрясающе, — пробормотала я. — Феникс, доставляющий головные уборы. Прямо логистика мечты. Осталось открыть службу «Птицы Дамблдора Экспресс». Джинни фыркнула мне в плечо — тихо, неожиданно. Этот звук был лучше любого лечебного зелья. Я почувствовала, как напряжение наконец отпускает её, уходит, будто долгий спазм. — Мисс Уизли, — строго сказала Макгонагалл, но в уголках её глаз плясали искры, — вам обеим срочно в больничное крыло. — Нет! — я тут же вцепилась в Джинни. — Я её не оставлю. А вдруг в замке ещё завалялся какой-нибудь древний артефакт с кризисом личности? Или дальний родственник василиска выползет? Или, не дай Мерлин, Пивз устроит поэтический вечер? — Ваши руки… — начала Макгонагалл. — А что с ними? — я посмотрела на ладони — грязные, исцарапанные, с засохшей кровью, которую даже феникс не смог убрать полностью. — Пустяки. Вот когда Фред и Джордж учили меня летать — это было действительно опасно. — Молли, Артур, — мягко вмешался Дамблдор, — проводите девочек к мадам Помфри. А мы с мистером Поттером… Мы уже выходили, когда я обернулась и поймала взгляд Гарри. — Эй, Поттер! — крикнула я. — В следующий раз, когда решишь спасать мир, предупреждай заранее. Я подготовлю саркастические комментарии и возьму бутерброды. Он улыбнулся. Усталой, кривой, живой улыбкой.