III. О насущном

Возвращение в Британию встретило нас всем, за что её так «любят»: промозглым ветром, серым небом и коллективной истерикой в прессе. После египетского солнца, песков и ленивых вечеров на крыше лондонская сырость ощущалась почти личным оскорблением. Казалось, даже воздух был недоволен тем, что мы вернулись. «Ежедневный Пророк» не подкачал. Каждая полоса, каждый разворот, каждый заголовок кричал, визжал и требовал паники. С колдографий на нас смотрел измождённый мужчина с безумным взглядом — Сириус Блэк, первый в истории беглец из Азкабана. Газета буквально сочилась намёками на конец света. — Хм-м… — протянула я за завтраком, лениво ковыряя тост и разглядывая фотографию. — Знаете, если честно, беглый преступник выглядит не таким уж страшным, если сравнивать его с Малфоем сразу после сна. — Ракель! — ахнула мама, уронив стопку тостов, будто они сами решили сбежать от происходящего. — Что? — искренне удивилась я. — Я просто провожу сравнительный анализ потенциальных угроз. Очень рационально. И, между прочим, крайне по-слизерински. — По-слизерински — не значит вслух, — пробормотала мама, подбирая тосты. — Спорно, — философски заметила я. Я как раз собиралась добавить что-нибудь ещё — например, предложить «Пророку» новый раздел «Уровень угрозы: от Малфоя до Тёмного Лорда», — как камин внезапно вспыхнул ярко-зелёным пламенем. Из него, отряхивая мантию с видом человека, который приходит туда, где его точно ждали, вышел Альбус Дамблдор. Настолько внезапно, что даже близнецы замолчали. На секунду. И это, пожалуй, было самым тревожным знаком. — Молли. Артур, — спокойно кивнул он. — Прошу прощения за неожиданный визит, но обстоятельства требуют немедленного обсуждения. — О, директор! — я отсалютовала ему надкушенным тостом. — Как считаете, Блэк тоже боится огромных змей? Может, стоит завести парочку для охраны Хогвартса? У меня уже есть опыт общения, могу провести вводный инструктаж. С экскурсионной частью. Мама издала звук, подозрительно похожий на предынфарктный. Дамблдор, к моему искреннему удивлению, слегка усмехнулся в бороду. Но радость длилась недолго — он почти сразу посерьёзнел. Оказалось, у Гарри случился… инцидент. — Его тётка, — осторожно пояснил директор, — миссис Мардж Дурсль… несколько вышла из-под контроля. Выяснилось, что эта самая Мардж довела Гарри до состояния кипящего котла своими оскорблениями. Результат — неконтролируемый выброс магии, в ходе которого женщина раздулась, как праздничный шар, и воспарила под потолок. — Впечатляюще, — прошептала я Джинни, прикрывая рот ладонью. — Хотя, если честно, я бы выбрала что-нибудь менее банальное. Например, превратила бы все её шляпки в жаб. Или заставила бы её говорить исключительно на парселтанге. Очень полезно для светских бесед. — Ты ужасна, — прошептала Джинни. — Я знаю, — с гордостью согласилась я. — Сейчас мистер Поттер находится в «Дырявом котле», — продолжил Дамблдор. — И должен оставаться там до начала учебного года. — Но почему?! — всплеснула руками мама. — Альбус, мы можем забрать его к себе! После всего, что он пережил, мальчику нужна семья! — И опыт выживания в экстремальных условиях, — добавила я. — После жизни с близнецами любой Тёмный Лорд покажется просто хобби-проектом. Фред и Джордж синхронно кивнули. — Мы бы сделали из него легенду, — заявил Фред. — Или выжившего, — уточнил Джордж. — Боюсь, это невозможно, — мягко, но твёрдо сказал Дамблдор. — В свете побега Блэка Гарри должен оставаться под постоянным наблюдением Министерства. — Ах да, — я понимающе кивнула. — Того самого Министерства, которое не заметило побег из самой охраняемой тюрьмы магической Великобритании. Абсолютно логично. Надёжность так и чувствуется. Фред и Джордж фыркнули одновременно. Папа закашлялся, срочно заинтересовавшись своей чашкой чая. Мама бросила на меня предупреждающий взгляд, но было уже поздно. Где-то глубоко внутри я чувствовала: спокойные каникулы закончились. Британия снова вступала в привычный режим — паника, заговоры, плохо охраняемые тюрьмы и ощущение, что что-то очень нехорошее уже идёт к нам… просто ещё не решило, с какой стороны.

***

Последний день каникул выдался именно таким, каким он и должен быть по всем негласным законам вселенной: шумным, суматошным и слегка нервным. Косая аллея гудела, как растревоженный улей — совы носились над головами, дети тянули родителей за рукава, продавцы перекрикивали друг друга, а воздух был пропитан запахом пергамента, зелий и неизбежных трат. Близнецы почти сразу застряли в магазине приколов Гэмбола и Джейпса. Я даже не пыталась их вытаскивать — по моим подсчётам, к вечеру у них должен был появиться как минимум один новый экспериментальный продукт, два прототипа и один предмет, официально запрещённый в трёх странах и одном школьном уставе. Мама тем временем героически сражалась с Джинни и вешалками в магазине мантий. Судя по её лицу, битва была не на жизнь, а на цвет, фасон и «чуть подлиннее, потому что ты ещё растёшь». Я воспользовалась моментом и нырнула во «Флориш и Блоттс» — и почти сразу врезалась в знакомую копну каштановых волос. — Ракель! — Гермиона радостно ахнула и крепко обняла меня. — Наконец-то! Я так соскучилась! Твои письма из Египта были просто потрясающими… особенно описание магической библиотеки и этих проклятий! — Да уж, — усмехнулась я. — Особенно та часть, где близнецы пытались запереть Перси в пирамиде. Кстати, он до сих пор вздрагивает при виде иероглифов. И, кажется, начал подозревать, что древнеегипетская письменность была создана специально, чтобы его нервировать. Гермиона рассмеялась — искренне, до блеска в глазах. — У меня есть немного времени до встречи с родителями, — заговорщически сказала она. — Может, зайдём к Флориану Фортескью? Я угощаю. От такого предложения отказываются только люди без души. Кафе-мороженое оказалось забито до отказа: смех, звон ложек, детские восторженные возгласы и взрослые, которые делали вид, что зашли «просто посидеть». Нам удалось отвоевать маленький столик в дальнем углу — стратегически удачное место, где можно было спокойно говорить, не рискуя быть подслушанными особо любопытными ушами. Перед нами тут же появились внушительные порции. У меня — шоколадно-малиновое с орехами (идеальный баланс между «я взрослая» и «мне всё ещё можно»), у Гермионы — карамельное с кусочками печенья, выложенное так аккуратно, будто его сервировали по учебнику. — Расскажи ещё про пирамиды! — глаза Гермионы буквально светились. — В письмах ты писала про древние проклятия, но так и не объяснила, как они работают. — О, ты бы видела эти гробницы, — я оживилась, зачерпывая мороженое. — Билл показывал нам места, куда обычных туристов и на километр не подпускают. Египетская магия совсем другая — медленная, тяжёлая, будто пропитанная временем. Там было одно проклятие, которое превращало грабителей в поющих скарабеев. — Поющих? — переспросила Гермиона, забыв про ложку. — Именно. Представь: три тысячи лет подряд исполнять «God Save the Queen» на древнеегипетском. С идеальной дикцией. Думаю, это самое жестокое наказание в истории магии. — Гермиона! Ракель! Мы обернулись. У входа стоял Гарри — растрёпанный, улыбающийся и выглядящий так, будто впервые за долгое время ему действительно было спокойно. Уже через минуту он устроился рядом с нами, с огромной порцией бананового мороженого с карамельной крошкой. — Я так рад вас видеть, — выдохнул он. — В «Дырявом котле» жутко скучно. Там даже стены, кажется, зевают. — Ещё бы, — кивнула я. — Ни одного приличного чудовища для разнообразия. Хотя, говорят, в подвале живёт очень древний упырь с отличным чувством юмора. Он, правда, шутит исключительно про смерть и налоги. Гермиона закатила глаза, но улыбку сдержать не смогла. — Только ты, Ракель, можешь говорить о монстрах так, будто это домашние питомцы. — А что? — я невинно похлопала ресницами. — Они харизматичные. И с ними никогда не бывает скучно. Правда, Гарри? — О да, — хмыкнул он. — Особенно когда изо всех сил стараешься не встретиться с ними взглядом и не умереть. — Видишь? — я торжественно указала на него ложкой. — Отличная тренировка реакции, самоконтроля и базового инстинкта самосохранения. Кстати, раз уж мы заговорили о питомцах… Но договорить я не успела. Потому что в следующий миг что-то большое, рыжее и явно не согласное с правилами общественного поведения промчалось мимо нашего столика, сдувая салфетки, задевая стул и едва не отправляя на пол вазу с цветами. Воздушный вихрь, когти, хвост — и только рыжая спина мелькнула между посетителями. — Эй! — возмущённо пискнула Гермиона, едва удержав свой стакан. А уже через секунду из соседнего магазина донёсся пронзительный, отлично поставленный крик: — ЖИВОГЛОТ! НЕМЕДЛЕННО ВЕРНИСЬ! Мы переглянулись. Взгляд Гермионы изменился мгновенно — из «я просто ем мороженое» в «это судьба, и я её догоню». — Это… кот? — уточнил Гарри, уже поднимаясь. — Это знак, — мрачно заявила я. — Бежим. В «Волшебном зверинце» царил контролируемый хаос: клетки дрожали, совы ухали, какие-то пушистые комки спорили между собой на неизвестном диалекте, а посреди всего этого, на самом видном месте, восседал он. Огромный. Рыжий. С приплюснутой мордой, как будто его в детстве слегка приложило о философский камень. Лапы у него были кривоваты, взгляд — умный и подозрительный, а выражение морды такое, словно он видел слишком многое и был не в восторге от человечества. Он сидел на прилавке, свесив хвост, и смотрел на нас так, будто это мы вторглись в его магазин. — Он… — Гермиона застыла, — он просто великолепен… Кот лениво потянулся, зевнул, демонстрируя клыки, которые явно не предназначались для декоративных целей, и с поразительной грацией спрыгнул прямо ей на плечи. Устроился. Замурлыкал. Решил, что вопрос закрыт. — Ну всё, — вздохнула я. — Теперь он никуда не уйдёт. Это захват территории в чистом виде. — Ты только посмотри на него, — Гермиона была на грани слёз счастья. — Он… он такой необычный! — Необычный — это мягко сказано, — кивнула я. — Он выглядит так, будто однажды подрался с Гремучей ивой… и выиграл. Частично. Продавщица схватилась за голову: — Он совершенно неуправляемый! Гоняется за крысами, шипит на сов, вчера попытался съесть клетку с жабами! — Очаровательно, — тут же сказала Гермиона и полезла за кошельком. Я наклонилась к Гарри и прошептала: — Всё. Конец. У неё уже тот самый взгляд. «Я его спасу, даже если он разрушит половину Хогвартса». — О чём ты говоришь? — Гермиона уже гладила кота, который всем своим видом демонстрировал, что теперь это его человек. — О будущем, — хмыкнула я. — Представь: пять рыжих Уизли и один рыжий кот размером с небольшого тигра. Малфой этого не переживёт. — Почему? — удивилась Гермиона. — Потому что у него и так патологическая аллергия на всё рыжее. А теперь у нас будет ещё и кот. Я ставлю галлеон, что Драко начнёт видеть рыжий цвет в кошмарах и кричать «Уизли!» во сне. Кот вдруг приоткрыл один глаз и издал звук, подозрительно похожий на смешок. Такой, знаете, низкий, довольный, слегка зловещий. — По-моему, — задумчиво сказал Гарри, — этот кот слишком хорошо вас понимает. — Конечно понимает, — фыркнула я. — Он уже всё про нас понял. Смотрите: оттенок шерсти идеально совпадает с фирменной рыжестью Уизли. Я прищурилась: — Поздравляю, Гермиона. Только что ты официально стала владелицей почётного Уизли. Живоглот замурлыкал ещё громче — явно в знак согласия.

***

В «Дырявом котле» царил проверенный временем хаос, который возникает только тогда, когда семейство Уизли собирается в одном месте и пытается одновременно сделать что-то организованно. Второй этаж был фактически объявлен их территорией: чемоданы громоздились у стен, мантии свисали с перил, а по коридору с завидной регулярностью носились рыжие головы, выкрикивая имена, проклятия и фразы вроде «кто взял мой учебник по Трансфигурации?!». Утро начиналось бодро. Слишком бодро. — Я точно помню, что оставляла носки на стуле! — орала Джинни из одной комнаты. — Они не могли уйти сами! — вторил ему Фред. — Могли, — философски заметил Джордж. — Носки — существа кочевые. Ночью мигрируют в поисках лучшей жизни. Мама где-то внизу уже начинала заводиться, папа пытался одновременно пить чай и читать «Пророк», а я ловко лавировала между чемоданами, стараясь не наступить ни на чей локоть, котёл или чью-то гордость. Именно в этот момент Перси поймал меня в коридоре. Буквально. Перегородил путь, выпрямился, как на приёме у Министра, и с таким видом, будто собирался сообщить мне государственную тайну, произнёс: — Ракель, задержись. Это уже было подозрительно. Он выглядел непривычно взволнованным: значок старосты школы он нервно теребил пальцами, будто тот внезапно стал жечь ладонь, а в руках держал клетку с дремлющей Коростой. Крыса, к слову, выглядела так, словно пережила несколько эпох, одну войну и по меньшей мере три смены Министра магии. — О нет, — я сделала шаг назад и скрестила руки на груди. — Даже не думай. Перси моргнул. — О чём ты? — Если ты собираешься всучить мне свою крысу, — я кивнула на клетку, — то ответ — нет. Категорическое, окончательное и юридически неоспоримое «нет». — Но почему?! — искренне возмутился он. — Короста очень умная! И спокойная! И… — Перси, дорогой брат, — я перешла на тот особый, ласково-терпеливый тон, которым обычно разговаривают с людьми, уже стоящими на краю пропасти. — Ты вообще представляешь себе слизеринские подземелья? Он нахмурился, но промолчал. — Там холодно, сыро и полно змей. Настоящих. Не символических. Не «о, какая милая эмблема». А реальных, шипящих, с характером. Коросту там сожрут в первую же ночь, даже не спросив имени. — Это преувеличение, — попытался возразить Перси. — Нет, — отрезала я. — Это статистика выживаемости грызунов в экстремальной среде. Он прижал клетку к груди. — Но… это же не престижно? — Вот именно, — оживилась я. — Ты представляешь лицо Малфоя, если я заявлюсь в гостиную Слизерина с потрёпанной крысой? Он и так считает нас биологической аномалией, а тут ещё это. — При чём тут Малфой? — раздражённо спросил Перси. — При том, — я наклонилась к нему ближе, — что половина моего факультета спит с террариумами. Вторая половина мечтает о них. Ты хочешь, чтобы Короста стала чьим-то полдником? Я сделала паузу и добавила уже тише, но убийственно: — И потом… ты видел нового кота Гермионы? Перси вздрогнул. — Того рыжего? — Того самого, — кивнула я. — Он выглядит так, будто может проглотить Коросту целиком. Даже не жуя. Просто… хлоп — и всё. Я бы не стала рисковать. В клетке Короста сонно пошевелилась, будто подтверждая мои слова. — Оставь её в этом году дома, — мягче сказала я. — Честно. Ей бы уже на пенсию. Вязать носочки, вспоминать молодость, пугать садовых гномов. Перси задумался. Но в этот момент из комнаты близнецов повалил густой фиолетовый дым с характерным запахом чего-то запрещённого, экспериментального и явно не одобренного Министерством магии. — ФРЕД! ДЖОРДЖ!!! Вопль мамы был таким, что дрогнули стены, а Короста в клетке открыла один глаз. Я воспользовалась хаосом, ловко нырнула в сторону и исчезла за поворотом коридора, мысленно кивая крысе: «Прости, старушка. В Слизерине тебе точно не место. Там даже мыши ходят с амбициями». До вокзала Кингс-Кросс нас сопровождал настоящий министерский кортеж. Не просто пара машин — целая процессия: внушительные, безупречно отполированные автомобили, от которых так и веяло официальностью, секретностью и бюджетом, одобренным в трёх инстанциях. Они скользили по улицам слишком гладко, слишком синхронно, словно город сам расступался перед ними. Я прильнула к окну, разглядывая отражения фонарей на лакированных дверцах. — Надо же, — протянула я задумчиво, — а Министерство не боится, что это выглядит слишком… показательно? Мама тут же повернулась ко мне: — Ракель! — Что? — я невинно пожала плечами. — Если уж охранять детей, то можно было и без эффекта «мы везём национальное достояние». Магглы, между прочим, тоже глаза имеют. Ответом мне стало только укоризненное сопение. Спорить никто не стал — возможно, потому что я была не так уж неправа. Поездка дальше проходила в тягостной тишине. Даже Фред и Джордж вели себя подозрительно спокойно, что само по себе было тревожным сигналом. Обычно в таких случаях либо они что-то задумали, либо мир стоял на пороге катастрофы. Я предпочитала верить в первое. Когда машины остановились, и мы, наконец, оказались в суете вокзала, напряжение слегка спало. Барьер на платформу 9¾ принял нас привычно, без фокусов, и Хогвартс-экспресс уже пыхтел на путях, источая запах пара, угля и надвигающихся учебных будней. И тут Перси изменился. Стоило ему заметить в толпе знакомую фигуру, как он мгновенно распрямился, пригладил волосы и забыл обо всём на свете. — Пенни! — выдохнул он с таким искренним восторгом, что я едва не поперхнулась воздухом. — О-о, — я наклонилась к близнецам и прошептала, — смотрите-ка. Наш Персиваль только что выронил свой значок старосты… где-то между сердцем и коленями. Любовь, господа, страшная сила. Фред тихо прыснул, Джордж одобрительно кивнул. Пенелопа Кристал стояла у вагона, аккуратная, собранная, с идеально отполированным значком старосты Когтеврана. Увидев Перси, она буквально засияла — и это было настолько искренне, что даже мне пришлось признать: да, тут всё серьёзно. Сам же Перси, обычно образец дисциплины и чёткости, внезапно превратился в неловкого подростка с внезапно отказавшей логикой. — Я… — он кашлянул, — невероятно рад встрече. Ты… ты сегодня особенно хороша. Я закатила глаза. — Мерлин великий, — пробормотала я себе под нос. — Кто-нибудь, срочно, дайте этому человеку словарь комплиментов. «Особенно хороша» — это не признание, это пункт из отчёта. Мама уже третий раз окликала Перси, прося помочь с багажом, но он явно находился в альтернативной реальности, где существовали только он, Пенелопа и неопределённое будущее с идеально заполненными отчётами. — Может, подарим ему книгу «Как ухаживать за ведьмами и не выглядеть так, будто ты сдаёшь экзамен»? — задумчиво произнесла я, наблюдая за этой сценой. Фред фыркнул: — С практическими заданиями. — И приложением «Что не говорить никогда», — добавил Джордж. Я снова посмотрела на Пенелопу. Она улыбалась Перси с таким мягким терпением, что стало ясно: ей нравится даже этот его неуклюжий, канцелярский вариант. — Ладно, — вздохнула я, — возможно, он ей подходит. По крайней мере, никто другой не будет так искренне восхищаться её аккуратностью. И, надо признать, это было… даже немного мило. Хогвартс-экспресс уже вовсю гудел, пыхтел и наполнялся голосами, смехом и чемоданами, которые явно не собирались добровольно помещаться на багажные полки. Платформа за окнами постепенно растворялась в дыме, а вместе с ней — ощущение каникул. Мы лавировали по коридору, уворачиваясь от локтей, совиных крыльев и чьих-то особенно тяжёлых котлов, пока не добрались почти в самый хвост поезда. — Если дальше будет только кочегар, — пробормотала я, — я официально объявлю этот вагон зоной повышенного философского одиночества. Но нам повезло. Одно из купе оказалось почти пустым. Почти — потому что на сиденье у окна дремал мужчина, укутанный в потёртую, явно видавшую лучшие времена мантию. Он сидел, слегка наклонив голову, будто поезд укачал его слишком быстро, и дышал ровно, глубоко, так спят люди, давно не позволявшие себе по-настоящему расслабиться. Над его головой на багажной полке притулился старый чемодан, изрядно потрёпанный жизнью и, судя по всему, путешествиями. Полустёртая надпись всё же читалась: «Профессор Р. Дж. Люпин». Я приподняла бровь. Сам мужчина выглядел так, словно жизнь регулярно устраивала ему контрольные без предупреждения. Осунувшееся лицо, тонкие морщины — не возрастные, а усталые, — и каштановые волосы, в которых серебро пробивалось слишком рано, слишком настойчиво. Он не был старым, но выглядел… измотанным. Как человек, который слишком многое пережил и не привык этим делиться. — Наконец-то, — прошептала я, усаживаясь у окна и аккуратно задвигая чемодан под сиденье. — Преподаватель, который не тратит час на укладку волос перед выходом из дома. После Локхарта это просто глоток свежего воздуха и здравого смысла. Гарри слабо усмехнулся, Гермиона осторожно взглянула на спящего мужчину, словно боялась его разбудить. — Думаешь, он будет вести Защиту? — тихо спросила она. — Очень надеюсь, — ответила я. — По крайней мере, он ещё не попытался продать нам автобиографию с автографом. Уже внушает доверие. Поезд дёрнулся и плавно тронулся. Платформа осталась позади, и вместе с ней — летняя беззаботность. За окном сначала мелькали солнечные дома и поля, но довольно быстро свет начал тускнеть. Облака сгущались, небо наливалось свинцом, а пейзажи становились всё более размытыми, словно кто-то медленно стирал краски с картины. В купе стало тише. Даже разговоры в коридоре звучали глуше, будто поезд постепенно погружался в другое настроение. Живоглот тем временем решил, что это пространство требует немедленного контроля. Он важно занял свободное сиденье, разлёгся, вытянув лапы, и начал методично осматривать коридор, время от времени сверкая янтарными глазами с выражением абсолютного превосходства. — Гермиона, — заметила я, наблюдая за этим зрелищем, — по-моему, он планирует государственный переворот. — Что? — она подняла голову от книги. — Такой взгляд я видела только у Малфоя, — пояснила я. — Обычно в тот момент, когда он уверен, что придумал что-то гениальное и подлое одновременно. Гермиона фыркнула: — Не думаю, что Живоглот интересуется политикой. — О, ты недооцениваешь котов, — я кивнула в сторону Живоглота, который как раз презрительно посмотрел на проходящего ученика. — Готова поспорить, к концу года он захватит власть в Гриффиндорской башне. Начнёт с мягкой силы: лежать на подушках, выдавливать всех остальных и устанавливать культ личности. Живоглот, словно услышав, медленно моргнул и ещё удобнее устроился на сиденье. — Видишь? — торжественно прошептала я. — Уже начал. В этот момент дверь купе с характерным металлическим лязгом отъехала в сторону, будто сама решила поучаствовать в драме, и на пороге возникло трио слизеринцев. Я подняла взгляд — и на секунду действительно не узнала их. Крэбб и Гойл за лето заметно вытянулись, словно кто-то поливал их не водой, а чистым тестостероном. Плечи раздались, челюсти стали ещё массивнее, а выражения лиц окончательно застыли где-то между «мы здесь» и «мы не уверены зачем, но нас позвали». Они выглядели как живые шкафы, в которых хранились исключительно угрозы и обиды. Но настоящим сюрпризом был Малфой. Он больше не походил на того идеально вылепленного фарфорового мальчика, каким был в прошлом году. Что-то в нём изменилось — не резко, не демонстративно, а глубже. Как будто лето прошло не мимо, а через него. — Надо же, Поттер, — протянул Драко с привычной интонацией, но я уловила едва заметную фальшь. Ухмылка была на месте, а вот уверенность — не совсем. — Говорят, ты неплохо повеселился этим летом. Что, правда превратил свою тётку в воздушный шар? Гарри напрягся — я заметила это краем глаза. Но ответить не дала. Я оторвалась от «Ведьмополитена» — того глянца, который мама вручила мне с выражением «может, хоть это сделает из тебя нормальную девушку» — и окинула Малфоя медленным, откровенно изучающим взглядом. — О, привет, Малфой, — сказала я легко. — Как прошло лето? Судя по твоему виду, ты наконец-то открыл для себя существование расчёски, которая не превращает тебя в статую античного бога с комплексом превосходства. Неплохо выглядишь. Повисла пауза. Не эффектная, не театральная — а неловкая. Та, в которой человек внезапно понимает, что сценарий пошёл не по плану. Драко замер. Его волосы, обычно зализанные назад с хирургической точностью, теперь свободно падали на лоб, смягчая резкие линии лица. Это не делало его добрее — но делало живее. И, к моему собственному удивлению, выглядело это… интересно. Даже слишком. — Это что сейчас было, Уизли? — он попытался вернуть привычный холодный тон, но голос едва заметно дрогнул. — Ты делаешь мне комплимент? Я лениво пожала плечами, беззастенчиво копируя его манеру держаться. — Я просто отмечаю очевидное. Когда ты не пытаешься выглядеть точной копией своего отца, выходит на удивление… сносно. Почти как настоящий человек. Не экспонат из музея чистокровных традиций, а живой экземпляр. Крэбб и Гойл переглянулись так, будто я только что перешла на язык русалок и предложила обсудить поэзию. А Малфой… Малфой выглядел сбитым с толку. Его бледные щёки слегка порозовели — едва заметно, но достаточно, чтобы я это отметила. В серых глазах мелькнуло что-то непривычное: растерянность, сомнение… и, клянусь Мерлином, тень благодарности. — Я… — начал он и замолчал. Я не удержалась: — Поразительно, — картинно прижала руку ко лбу. — Исторический момент. Драко Малфой потерял дар речи. Мне нужно срочно зафиксировать дату для будущих мемуаров. Назову главу «День, когда мир дал трещину». Именно в этот момент Живоглот решил напомнить о своём существовании. Он медленно потянулся во весь свой внушительный рост, выгнув спину так, словно демонстрировал силу и авторитет, и смерил слизеринское трио взглядом профессионального хищника. Янтарные глаза задержались на Малфое особенно долго. Драко невольно сделал шаг назад. — Что это за… существо? — спросил он, пытаясь вернуть высокомерие, но оно ускользало, как мыло в ванной. — О, это Живоглот, — улыбнулась я сладко. — Новейшее пополнение в рядах рыжей армии. Мы расширяем сферу влияния. Скоро весь Хогвартс будет наш. Начнём с коридоров и психологического давления. Малфой машинально провёл рукой по волосам, будто только сейчас осознал, что они выглядят иначе. Его взгляд снова встретился с моим — и на мгновение маска окончательно соскользнула. Это была не ухмылка. Не насмешка. Это была короткая, почти неуловимая улыбка. Настоящая. Молчание нарушил особенно громкий, хриплый храп профессора Люпина. Звук был таким внезапным, что даже я вздрогнула. Драко повернулся, нахмурился и настороженно посмотрел на спящего мужчину. — Кто это? — спросил он тише, чем раньше. — Новый преподаватель, — я демонстративно вернулась к журналу. — Профессор Люпин. И я бы на твоём месте не стала его недооценивать. Обычно самые потрёпанные учебники оказываются самыми интересными. Малфой задумался. Его привычная маска превосходства дала трещину, и сквозь неё проступило чистое, неподдельное любопытство. — Пойдёмте, — наконец сказал он Крэббу и Гойлу. — Здесь становится слишком… людно. Но прежде чем выйти, он бросил на меня ещё один быстрый взгляд. Не надменный. Не враждебный. Тёплый. И это, пожалуй, пугало куда сильнее любой ухмылки.