III. Поворот судьбы

Морозное декабрьское утро искрилось так, будто кто-то щедро рассыпал по двору Хогвартса горсть бриллиантов. Свежевыпавший снег хрустел под ногами, воздух был прозрачный, колкий и бодрящий — из тех, что моментально приводит мысли в порядок и заставляет жалеть только об одном: что нос не снабжён встроенным согревающим заклинанием. Я торопилась к выходу из подземелий, на ходу поправляя зелёно-серебристый шарф, который упорно пытался задушить меня при каждом порыве ветра. У стены, как и ожидалось, стоял Теодор. Он выглядел так, будто был неотъемлемой частью архитектуры: спокойный, сосредоточенный и с видом человека, которого ничто в этом мире не удивляет. В руках — массивный фолиант с потрёпанным корешком и страницами цвета старого пергамента. — Дай угадаю, — я подкралась сзади и заглянула ему через плечо, — очередной таинственный гримуар из семейной библиотеки, который нельзя выносить за пределы поместья, читать при лунном свете и упоминать при посторонних? Он заметно вздрогнул — совсем чуть-чуть, но я это уловила — и тут же усмехнулся, закрывая книгу пальцем. — «Древнейшие рода и их секреты», — сообщил он. — И нет, не спрашивай, где я его достал. Ради всеобщего спокойствия. — О, — я моментально оживилась, снова заглядывая на страницу, — здесь точно есть глава про Блэков. Кстати, раз уж мы заговорили о тёмных семейных тайнах… Обещай не смеяться, но вчера я случайно превратила домашнюю работу Малфоя по зельям в стаю бумажных журавликов. Теодор медленно повернулся ко мне. — Случайно, — переспросил он с подозрительно спокойным выражением лица. — Абсолютно, — с серьёзным видом кивнула я. — Они были очень агрессивно настроены. Гонялись за ним по всей гостиной, пикировали на голову, пытались клевать за уши. Настоящий кошмар чистокровной аристократии. — И ты хочешь сказать, — он приподнял бровь, — что такое сложное трансфигурационное заклинание произошло само собой? — Ну… — я сложила руки за спиной и одарила его самой невинной улыбкой из арсенала семьи Уизли, — скажем так, мне немного помогли близнецы. Чисто теоретически. В гипотетическом смысле. — Конечно, — парень устало закатил глаза. — И чисто теоретически, Снейп уже в курсе? — Не-а, — я подмигнула. — Малфой слишком гордый, чтобы признаться, что его идеальную домашку съели бумажные птицы. К тому же, он пытался выглядеть грозно, размахивая пергаментом, а это только усугубило ситуацию. — Каждый день ты меня поражаешь, — ухмыльнулся он. — Иногда я искренне удивляюсь, как ты до сих пор не стала легендой школьных коридоров. — О, у меня всё впереди, — самодовольно отозвалась я. Теодор захлопнул фолиант и убрал его под мантию. — Кстати, — добавил он, когда мы тронулись с места, — ты обещала рассказать про прошлый год. Про Локхарта. — А, — я усмехнулась. — Трагедия одного самовлюблённого идиота и одной очень упрямой сломанной палочки? Это длинная история. Мы неспешно брели по заснеженной дороге в сторону Хогсмида. Солнце играло в сосульках, превращая их в хрустальные призмы, слепящие глаза. Наше дыхание поднималось в воздухе мягкими облачками пара, а под ногами скрипел снег — тот звук, который почему-то всегда делает зиму настоящей. — Тео, — начала я, перепрыгивая через замёрзшую лужу и едва не поскользнувшись, — всё началось даже не с этого напыщенного павлина с платиновым клювом. История началась с дневника. Я сказала это так, будто речь шла о чём-то бытовом — старой тетради, забытом учебнике, ерунде. Но внутри неприятно сжалось. — Того самого? — уточнил Нотт, не глядя на меня, но мгновенно посерьёзнев. — Который попал к твоей сестре? — Да, — я нахмурилась, автоматически засунув руки в карманы мантии. — Джинни… она стала другой. Не сразу, нет. Сначала почти незаметно. Перестала смеяться, начала избегать разговоров, часто пропадала одна. Я тогда списала всё на поступление в Хогвартс: новая школа, чужие лица, первый отрыв от дома… обычный стресс первокурсника. Я фыркнула, но смех вышел кривым. — Хотя, если честно, учитывая, что я училась в Слизерине, а она — в Гриффиндоре, можно было ожидать фейерверков, семейных драм и минимум одного скандала с участием мамы. — Помню тот год, — тихо сказал Теодор после паузы. — Ты тоже изменилась. Я покосилась на него. — В каком смысле? — В прямом, — он пожал плечами. — Ты всё время ходила напряжённая, почти не спала, огрызалась чаще обычного. И, что особенно настораживало, перестала подкладывать взрывающиеся конфеты в карманы Малфою. — Ты это заметил? — я искренне удивилась, притормаживая шаг. Парень остановился тоже и посмотрел на меня с выражением, которое у него появлялось редко — внимательным и слишком проницательным. — Ракель, ты единственная слизеринка, способная часами препираться с Малфоем, называть его хорьком в лицо и при этом уходить без проклятия в спину. Когда ты внезапно замолкаешь — это сразу бросается в глаза. — Ой, да брось, — я толкнула его плечом, стараясь не показать, как сильно меня это задело. — Я просто копила силы для более масштабных пакостей. Например, для превращения его идеально уложенных волос в птичье гнездо. Искусство требует пауз. — А потом случилось нападение на Криви, — спокойно сказал он, не купившись на смену тона. Я тяжело выдохнула и пнула подвернувшийся снежный ком так, что он рассыпался белой пылью. — Знаешь, что самое мерзкое? — проговорила я, глядя под ноги. — Я ведь видела, что с Джинни что-то не так. Чувствовала. Но была слишком занята тем, чтобы доказать всем — и себе тоже, — что слизеринка-Уизли не шутка и не ошибка сортировочной шляпы. Он вдруг остановился и положил ладонь мне на плечо. Не резко, не навязчиво — просто так, чтобы я почувствовала, что он рядом. — Ты не виновата, — тихо сказал Теодор. — Никто не мог предугадать такое. Даже взрослые. — Могла! — я резко развернулась к нему. — Должна была! Она моя младшая сестра, Тео! А я вместо того, чтобы следить за ней, играла в войну с Малфоем и изображала из себя… Я осеклась, заметив знакомую витрину. — О, смотри! — слишком бодро воскликнула я, указывая на «Сладкое королевство». — Новые кислотные драже! Спорим, если подсунуть их Драко, он наконец освоит оттенки, выходящие за рамки зелёного и серебряного? Теодор несколько секунд молча смотрел на меня, потом медленно покачал головой. — Только не говори, что собираешься продолжить вендетту против его гардероба. — Ну что ты, — я невинно захлопала ресницами. — Я всего лишь расширяю его цветовой кругозор. Это почти благотворительность. Колокольчик над дверью «Сладкого королевства» звякнул тонко и радостно, будто сам был рад нашему появлению. Внутри было тепло и тесно, воздух густо пропитался ароматами карамели, топлёного шоколада и чего-то пряного, почти искрящегося — так пахнет только магия, замешанная на сахаре и шалостях. — О, смотри, шоколадные котлы с огненным виски! — я тут же прилипла к витрине. — Близнецы будут в экстазе. В прошлый раз после таких они умудрились сварить конфеты, от которых человек начинал говорить задом наперёд. Причём с абсолютной уверенностью, что так и надо. — И, разумеется, испытания проводила ты, — без особого удивления заметил Теодор, перебирая мятные леденцы с почти академической сосредоточенностью. — А кто же ещё? — я выпрямилась с видом человека, выполнившего свой долг перед наукой. — Кто-то обязан проверить безопасность. Правда, профессор Снейп оказался не в восторге, когда я на зельеварении вместо «измельчите корень валерианы» бодро выдала: «етьчлемзи ьнерок ынаирелав». Нотт тихо рассмеялся — не громко, но искренне. — Иногда мне кажется, что ты уникальная. В тебе удивительным образом уживаются слизеринская расчётливость и чисто гриффиндорская склонность к саморазрушению. — Я просто многофункциональна, — фыркнула я, ссыпая сладости в корзинку. — И вообще, кто решил, что слизеринцам запрещено веселиться? Вот, например… Я осеклась на полуслове. У самого входа воздух дрогнул, будто на мгновение стал гуще. Очень знакомое искажение. — Гарри здесь, — тихо сказала я, не глядя на Теодора. — Под мантией. Он едва заметно кивнул: — Значит, что-то стряслось? — Сейчас узнаем, — я сделала вид, что разглядываю витрину, и негромко произнесла в пустоту: — Поттер, если ты меня слышишь, дуй к дальней полке с шоколадными лягушками. Мы неспешно направились туда. По пути я прихватила горсть разноцветных драже и бросила их в корзину. — Всё равно хотела купить. Малфой в последнее время выглядит слишком бледным — ему бы не помешало немного… оттенков. — Уизли, — Теодор покачал головой с укором, который совсем не звучал всерьёз. У дальней полки с шоколадными лягушками уже маячила Гермиона. Она стояла чуть боком, с предельно сосредоточенным видом перебирая коллекционные карточки, но я слишком хорошо знала этот её взгляд — напряжённый, цепкий, совсем не про знаменитых волшебников. В тот же миг кто-то едва ощутимо коснулся моего локтя. Лёгкий, почти невесомый сигнал — Гарри. — Что случилось? — прошептала я, не отрывая взгляда от витрины, словно всерьёз размышляла, нужна ли мне ещё одна лягушка. — В «Трёх мётлах», — ответил он так же тихо, в голосе слышалось напряжение. — Фадж, Макгонагалл… и ещё несколько человек. Они говорят о Блэке. Я на секунду застыла, словно меня окатили холодной водой. Даже не поворачиваясь, я уловила, как напрягся Теодор — его осанка изменилась, плечи чуть закаменели. Он знал о Блэке больше, чем говорил вслух, и это знание сейчас явно дало о себе знать. — Нам нужно это услышать, — сказала я твёрдо, уже не сомневаясь. — Тео, ты с нами? Он раздумывал ровно одно мгновение, после чего кивнул: — Конечно. Кто-то ведь должен проследить, чтобы ты не превратила Министра магии в канарейку. — Прошу заметить, — возмутилась я шёпотом, — это было бы крайне неуважительно по отношению к канарейкам. Даже под мантией-невидимкой я почувствовала, как Гарри беззвучно усмехнулся. Гермиона аккуратно убрала карточки на место и шагнула ближе — разговоры закончились, началось дело. Мы двинулись к выходу. Я на ходу выложила на прилавок деньги за сладости и, не удержавшись, тихо бросила в сторону пустоты рядом с собой: — Кстати, Поттер, имей в виду: если на следующей неделе Малфой внезапно засияет всеми цветами радуги, ты меня не знаешь. В «Трёх мётлах» стоял привычный для выходного Хогсмида гул: смех, звон кружек, глухие обрывки разговоров, смешанные с запахом пряного сливочного пива и мокрых мантий. Людей было столько, что мы едва протиснулись внутрь. Свободный столик нашёлся лишь в дальнем углу — не слишком броский, но удачно расположенный: учительский стол был достаточно близко, чтобы улавливать разговоры, и при этом мы не мозолили глаза. — Сливочного пива? — предложила я, уже поднимаясь со скамьи. — Ты уверена, что оно дойдёт до стола в первоначальном виде? — усмехнулся Теодор. — Без превращений, побочных эффектов и фейерверков? — За кого ты меня принимаешь? — я изобразила искреннее возмущение. — Я — образец самоконтроля. Хотя… однажды близнецы показали мне одно заклинание… — Ракель, — Гермиона бросила на меня тот самый взгляд, который означал «не здесь и не сейчас». — Всё, всё, — я примирительно подняла ладони. — Никаких экспериментов. По крайней мере, сегодня. Я направилась к барной стойке, двигаясь ближе к стене — туда, где, как я чувствовала, держался Гарри под мантией. Мадам Розмерта в этот момент как раз проходила мимо, ловко ведя за собой поднос с парящими кружками. Она направлялась к столу, за которым сидели Фадж и профессора, и мне пришлось притормозить, чтобы не столкнуться с ней. Когда я возвращалась назад с пивом, шаг вдруг сбился. Разговор за учительским столом стал различимым — слишком отчётливым, чтобы его игнорировать. — …он был их Хранителем Тайны, — голос Макгонагалл дрожал, будто она с трудом держала себя в руках. Я аккуратно поставила кружки на стол, стараясь не звякнуть ни дном, ни ручкой. В тот же миг Нотт едва заметным движением провёл пальцами по краю столешницы — воздух вокруг нас стал плотнее. Заглушающее заклинание легло мягко и точно, отсекая лишние звуки с нашей стороны. — Блэк предал их, — продолжала Макгонагалл. — Он был лучшим другом Джеймса Поттера… Рядом со мной словно сгустилось пространство. Я не видела Гарри, но ощущала его присутствие слишком ясно — он замер, будто перестал дышать. — И не только это, — вмешался Фадж, понизив голос. — Джеймс и Лили сделали его крёстным отцом Гарри. Теодор резко выпрямился. Его лицо изменилось — глаза широко распахнулись, взгляд стал острым, сосредоточенным. Я знала это выражение: так он смотрел на страницы древних манускриптов, когда натыкался на нечто, способное перевернуть всё. — Что? — прошептала я, наклоняясь к нему. Он едва заметно качнул головой и беззвучно ответил: — Потом. История, которую мы услышали дальше, не укладывалась в голове — словно кто-то нарочно собирал все возможные ужасы в один рассказ и читал его ровным, будничным тоном. Предательство. Убийство. Взрыв, унёсший жизни двенадцати магглов одним-единственным заклинанием. И вишенка на этом безумии — от Петтигрю остался всего лишь палец, аккуратно найденный среди обломков, как окончательная точка в чужой судьбе. — Министр, — вдруг негромко спросила мадам Розмерта, подаваясь вперёд, — а правда, что Блэк был шафером на свадьбе Поттеров? Я прикрыла глаза. Это уже было слишком. Каждое новое слово впивалось в сознание, как заклинание, от которого невозможно уклониться. Круциатус без палочки и без милосердия. Рядом со мной воздух дрожал — Гарри дышал тяжело, неровно, словно каждая фраза вытесняла из лёгких кислород. — Поттер, — прошептала я в пустоту, — что бы ты сейчас ни чувствовал… Я не успела договорить. Он уже двинулся к выходу. Я узнала этот звук шагов — быстрых, жёстких, без колебаний. Так Гарри ходил только в одном случае: когда внутри у него всё кипело и любое слово могло стать последней каплей. — Идём, — коротко сказала я, бросив взгляд на остальных. Снаружи метель разошлась не на шутку. Снег хлестал по лицу, ветер выл между домами, будто подслушал наш разговор и решил добавить драмы. Гарри сорвал с себя мантию-невидимку. Его лицо было белым — не просто бледным, а мёртвенно светлым, словно весь цвет остался там, внутри паба. — Поттер, — начала я осторожно. — Не надо, — резко перебил он. — Просто… не надо. Я уже собиралась отступить, когда Теодор внезапно заговорил: — Вообще-то, надо. Есть кое-что, что ты должен услышать. То, о чём не думает даже Министр. Я резко повернулась к нему: — Та книга… — медленно произнесла я. — Там было что-то про крёстных? Теодор молча кивнул и достал из сумки фолиант — тот самый, с потёртыми углами и страницами, пахнущими старой магией и временем. — Это трактат о магических связях, — сказал он, раскрывая книгу. — Очень древний. И здесь есть целая глава, посвящённая крёстным родителям. — И что в ней такого? — спросил Гарри. Его голос всё ещё был тихим, но в нём появилось что-то новое. Сквозь боль и злость пробивалось внимание. Желание понять. — Всё, — Теодор остановился на заложенной странице. — Магическое крёстничество — это не просто символ или традиция. Это одна из самых древних форм магии. Почти первородная. Когда чистокровный волшебник становится крёстным, — продолжил он, — между ним и ребёнком формируется связь. Абсолютная. Неразрывная. — Как Непреложный обет? — осторожно уточнила Гермиона. — Сильнее, — слова вырвались у меня прежде, чем я успела их обдумать. И в тот же миг я поняла, что Нотт ведёт именно к этому. — Гораздо сильнее, да? Он кивнул: — Непреложный обет можно обойти. Формулировки, лазейки, хитрость — всё это работает. Но магия крёстничества… — он сделал паузу, — она не знает исключений. Это как закон тяготения. Его не нарушают. Его просто принимают. — Что это значит на практике? — Гарри поднял голову. Теперь в его голосе была сталь. Теодор перевернул страницу: — Это значит, что крёстный отец физически не способен причинить вред своему крестнику. Ни напрямую, ни косвенно. Магия просто не позволит. Это всё равно что пытаться дышать под водой без жаброслей. Не вопрос желания. Вопрос невозможности. — Но тогда… — Гарри осёкся на полуслове, будто боялся закончить мысль вслух. — Именно, — я мягко, но уверенно подхватила. — Если Блэк и правда твой крёстный отец, он не мог желать тебе смерти. Это не вопрос чувств или мотивов — магия просто не позволила бы. Это против её самой основы. — И не только, — Нотт говорил спокойно, но в его тоне чувствовалась тяжесть знаний, которые не хочется проверять на практике. — В трактатах сказано: любая попытка навредить крестнику оборачивается для крёстного физической болью. Причём не символической — настоящей. Такой, что человек может потерять рассудок. Гермиона нахмурилась, быстро прокручивая услышанное: — Но тогда… как он мог предать Джеймса и Лили? Он ведь должен был понимать, что их смерть напрямую угрожает Гарри. Я почувствовала, как по позвоночнику скользнул холод, будто кто-то аккуратно провёл ледяным пальцем между лопаток. — Вот именно, — тихо сказала я. — Это и есть ключевой момент. Потому что если он не мог хотеть смерти Гарри… — …то вся версия о предательстве начинает трещать по швам, — закончил Теодор. — Значит, в этой истории есть пробел. И очень важный. Гарри молчал. Он стоял, уставившись в снежную пелену, словно пытался разглядеть в ней ответы. Его пальцы по-прежнему были сжаты, но теперь это была не слепая ярость. В его позе появилась собранность, напряжённая, холодная. Решение уже формировалось. — Нам нужна дополнительная информация, — наконец сказал он. — О, — я тут же оживилась, — у меня как раз есть одна идея! Правда, она включает несколько нарушений школьного устава, возможное вмешательство в частную жизнь преподавателя и… — Ракель, — хором перебили меня Теодор и Гермиона. — Да бросьте вы, — я закатила глаза. — Как будто у вас есть план лучше, чем заглянуть в кабинет Люпина. Он был их другом, верно? Значит, знает куда больше, чем рассказывает. Гермиона скептически приподняла бровь: — И каким образом ты это предлагаешь сделать? Просто постучать и вежливо спросить? — Ну… — я задумчиво покрутила в пальцах край шарфа, — постучать — это, конечно, смело. Но я больше за вариант «тихо войти, быстро посмотреть и уйти так, чтобы никто не понял, что мы вообще существовали». Классика. Проверено временем. И близнецами. — То есть взлом, — сухо уточнила Гермиона. — Я предпочитаю термин «внеплановый исследовательский визит», — парировала я. — С элементами приключения. Гарри молчал дольше обычного. Он смотрел не на меня и не на Гермиону. Его взгляд был прикован к Теодору. В этом взгляде не было враждебности — скорее настороженность, как у человека, который вдруг понял, что в уравнении появилась лишняя переменная. — Нотт, — резко спросил он, — а ты вообще зачем нам помогаешь? Теодор медленно перевёл взгляд на Гарри. Уголок его губ дёрнулся — не в улыбке, а в чём-то холодном, почти ленивом. — Я не герой, Поттер, — сказал он ровно. — И уж точно не член вашего фан-клуба. Я бросила на него быстрый взгляд, но он даже не посмотрел в мою сторону. — Я помогаю не тебе, — продолжил он. — И не ради истины, справедливости или чего там ещё обычно вдохновляет гриффиндорцев на самоубийственные поступки. Он наконец повернулся ко мне — всего на секунду, но этого хватило. — Я делаю это ради Ракель. Гарри нахмурился: — Ради неё? — Именно, — Теодор усмехнулся чуть резче. — Потому что если оставить её одну с этой историей, — он кивнул в сторону снежной метели, словно там скрывалась вся правда о Блэке, — она полезет туда, куда не стоит. Без плана. Без страховки. И с характерным энтузиазмом. — Я слышу, между прочим, — возмутилась я. — И поэтому, — невозмутимо продолжил он, — кто-то должен следить, чтобы она не влипла в проблемы крупнее, чем очередное взыскание или зелье для отращивания бровей. Я открыла рот, собираясь возразить, но… не стала. Потому что, как ни неприятно было это признавать, он был прав. Гарри несколько секунд молча смотрел на Теодора, затем коротко кивнул: — Ясно. — Вот и отлично, — я хлопнула в ладони с таким энтузиазмом, будто только что не разобрала по косточкам одну из самых мрачных тайн волшебного мира. Воздух сразу стал чуть легче, или, по крайней мере, мне так хотелось думать. — Значит, решено. Расклад такой: Нотт — наш голос разума, Гермиона — ходячая совесть с функцией внутреннего суда, Поттер — трагический герой с врождённой склонностью к эпичным страданиям, а я… — Причина, по которой мы все получим отработку, — не поднимая глаз, сухо уточнила Гермиона, словно зачитывала давно утверждённый приговор. — …двигатель прогресса, — невозмутимо закончила я, делая вид, что альтернативных версий не существует в природе. — Иногда с побочными эффектами, но всё великое начиналось с хаоса. Итак, — я обвела всех взглядом, — кабинет Люпина. Кто за? Повисла короткая пауза. Теодор медленно выдохнул, словно пересчитывал в уме все жизненные ошибки, начиная с момента рождения. Он поправил перчатки — жест аккуратный, почти педантичный, как будто порядок снаружи мог хоть немного компенсировать происходящее внутри. — Мерлин, — пробормотал он, — за что мне всё это… — За дружбу со мной, — я сложила руки за спиной и улыбнулась самой невинной улыбкой, на какую только была способна. Той, от которой у преподавателей начинало дёргаться веко. Он поднял на меня взгляд — долгий, изучающий, с усталой иронией и оттенком обречённости, который появляется у людей, уже смирившихся со своей судьбой. Потом тихо фыркнул. — Именно.