III. В плену иллюзий

Рождественские каникулы растворились незаметно, словно их кто-то аккуратно стер ластиком, оставив после себя лишь запах старой бумаги и постоянное ощущение, что ты живёшь между книжных полок. Библиотека Хогвартса стала нашим временным убежищем, крепостью из манускриптов, архивов и забытых истин. Мы с Гарри и Гермионой добровольно ушли в это затворничество, будто искали ответы не только на вопросы о Блэке, но и на что-то куда более личное — то, что нельзя было произнести вслух. Древние фолианты лежали штабелями, газеты времён Первой магической войны расползались по столу, шурша, словно шептались между собой. Чернила въелись в пальцы, глаза слезились от напряжения, а время теряло форму — утро и вечер отличались лишь количеством свечей. Мадам Пинс поначалу смотрела на нас так, будто мы собирались устроить здесь подпольный турнир по взрывным заклинаниям. Трио из разных факультетов, да ещё и с подозрительно целеустремлёнными лицами — зрелище, мягко говоря, нетипичное. Но день за днём её недоверие сменилось сдержанным, почти уважительным молчанием. Теперь, заставая нас в самых дальних углах библиотеки ещё до рассвета, она лишь слегка кивала — как признают равных в профессиональном безумии. — Мерлиновы подштанники! — я театрально вскинула руки, резко отодвигая от себя очередную стопку книг и едва не устроив локальный книжный обвал. — Если я проведу здесь ещё один день, начну разговаривать цитатами из «Истории Хогвартса» и спорить сама с собой о реформах образовательной системы тысяча девятьсот какого-нибудь года! Гермиона медленно подняла голову от фолианта, сняла очки, потерла переносицу и посмотрела на меня с тем выражением лица, в котором тревожным образом сочетались усталость и неподдельный интерес. — Вообще-то, — начала она задумчиво, — это было бы весьма познавательно. Особенно если бы ты делала сноски. — О нет, — я застонала, запрокидывая голову, — только не очередная лекция! Я сюда пришла страдать красиво, а не становиться ходячей энциклопедией. Я выдержала паузу, а потом ухмыльнулась: — Хотя… знаешь, идея. Можно процитировать параграф о великих слизеринцах на следующем собрании факультета. Чисто ради эксперимента. Посмотреть, как Малфой станет ещё зеленее — в тон подземельям. — Ракель! — Гермиона попыталась придать голосу строгость, но уголки её губ предательски дрогнули. В этот момент она вдруг резко выпрямилась, словно в неё ударила молния из чистого восторга. — Нашла! — прошептала она громче, чем следовало, подпрыгивая на месте и едва не опрокидывая чернильницу. — Прецедент 1743 года. Гиппогрифа оправдали после нападения на волшебника! Доказали преднамеренную провокацию со стороны пострадавшего! — Прекрасно, — я наклонилась ближе, заглядывая в страницу. — Прямо как в случае с нашим белобрысым героем. Я выразительно приподняла бровь. — Только Малфой-младший, в отличие от гиппогрифа, ещё и переигрывает. «Я умираю… я умираю…» — я намеренно растянула слова, копируя его манерный, трагически надломленный голос. — Честное слово, ему бы не зелья сдавать, а на сцену. С таким талантом можно было бы собрать полный зал. — Тихо! — прошипела Гермиона, озираясь по сторонам. — Эй… — голос Поттера прозвучал непривычно тихо, без обычной гриффиндорской бодрости. — Я тут нашёл статью… про моих родителей. Он держал в руках старый, пожелтевший номер «Ежедневного пророка», будто тот мог рассыпаться от неосторожного вдоха. Мы разом притихли и почти синхронно подались ближе. На колдографии Джеймс и Лили Поттеры выглядели так, словно мир только что согласился быть к ним благосклонным: молодые, сияющие, счастливые. Рядом стоял Сириус Блэк — ухоженный, самоуверенный, с той самой улыбкой человека, который точно знает, что ему всё сойдёт с рук. Он как раз шутливо поправлял галстук Джеймсу, а тот, судя по выражению лица, уже планировал какую-то глупость. — Гарри, — я мягко сжала его плечо, — твой отец определённо был тем ещё проказником. Посмотри на эту улыбку. Это лицо человека, который либо только что взорвал что-то в школе, либо собирается сделать это в ближайшие пять минут. Гарри фыркнул, почти против воли: — Думаешь? — Уверена, — кивнула я. — И готова поспорить, что как минимум половина седых волос у Макгонагалл — его личный вклад в историю Хогвартса. Остальное, вероятно, дело рук Фреда и Джорджа, но это уже другая эпоха. Гарри улыбнулся чуть шире. Всё ещё грустно, но уже теплее. Как будто воспоминание, пусть и чужое, стало чуточку ближе. После обеда мы отправились к Хагриду. Его хижина, обычно пахнущая чаем, дымком и чем-то подозрительно съедобным, сейчас будто утонула в вязкой тоске. Клык, который обычно сбивал меня с ног в порыве радости, лишь тихо поскуливал у камина, словно тоже понимал, что времена настали невесёлые. — Чайку? — Хагрид попытался улыбнуться, но его огромные руки дрожали так, что чайник опасно зазвенел. — Позволь, я, — мягко сказала Гермиона, перехватывая чайник с видом человека, спасающего мир от локального наводнения. Я задумчиво покрутила в руках печенье, разглядывая его так, будто именно оно должно было дать ответы на все вопросы мироздания. — А ведь Малфой-старший сам себя загнал в ловушку, — наконец произнесла я. — В смысле? — Гарри тут же подался вперёд, забыв про чай. Я выпрямилась и приняла выражение лица «слизеринка читает лекцию, всем приготовиться». — Смотрите. Во-первых, Люциус Малфой — член Попечительского совета. Во-вторых, его сын — официально пострадавшая сторона. В-третьих, он же активно участвует в разбирательстве. Слишком много ролей для одного человека, не находите? Это уже не влияние, это полноценный спектакль одного актёра. Гермиона буквально засветилась: — Ракель, это же прямое нарушение параграфа двенадцать «Кодекса магического правосудия»! Конфликт интересов в чистом виде! — Вот видишь, — я довольно улыбнулась. — Не зря же меня угораздило попасть в Слизерин. Иногда, чтобы победить дракона, нужно мыслить как змея. Желательно умная, ядовитая и с хорошим знанием законов. Хагрид шумно шмыгнул носом и кивнул: — Значит… не всё потеряно? — Абсолютно, — уверенно сказала я. — Просто пришло время напомнить Малфоям, что даже у чистой крови бывают пятна. Особенно если их хорошо потереть юридической тряпкой. Клык одобрительно гавкнул. Я расценила это как поддержку плана.

***

Кабинет нумерологии сиял витражными переливами, словно кто-то решил устроить в Хогвартсе скромный фестиваль «Дискотека средневековых ведьм». Солнечные лучи, пробиваясь сквозь цветные стёкла, расписывали старинный паркет такими замысловатыми узорами, что по ним впору было гадать на судьбу или, на худой конец, искать спрятанные руны. В воздухе витал характерный аромат пергамента, свежих чернил и той особой магии, которая всегда предшествует уроку, где тебе либо станет очень интересно, либо очень стыдно за пропущенную тему. Профессор Вектор, элегантным взмахом палочки заполнив доску замысловатыми символами, выглядела так, будто вот-вот откроет нам величайшую тайну Вселенной — или хотя бы объяснит, зачем мы всё это считаем. — Сегодня, — в её голосе звенело едва сдерживаемое воодушевление человека, искренне любящего цифры, — мы погрузимся в таинственный мир лунной арифметики. Небесные светила и их влияние на магические расчёты… Где-то на задних партах кто-то обречённо вздохнул. Я же проскользнула за наш привычный стол, мысленно хихикая над тем, как незаметно это стало традицией: я, Нотт и его светлость Хорёк собственной персоной, склонившиеся над учебниками, словно так и было задумано с момента основания школы. — Надо же, Уизли не опоздала, — протянул Малфой, не поднимая глаз от пергамента. — Может, стоит отметить этот день в календаре? Желательно красным. — Конечно, — бодро согласилась я, раскладывая свои записи. — Отметь как «день, когда Малфой сказал что-то, не упомянув своего отца». Исторический момент, я бы даже сказала. Он скосил взгляд на мой свиток и слегка поморщился — всегда приятно видеть, как человек морально спотыкается. — Впечатляющая работа, — Теодор склонился ближе, разглядывая аккуратные формулы. — Даже последнее затмение учтено. Ты серьёзно подготовилась. — Уизли, признавайся, — Малфой картинно прищурился, — кто тебе помогал? Неужели ты… — он сделал драматическую паузу, — научилась пользоваться библиотекой? — Представь себе, — я невинно хлопнула ресницами, — некоторые умеют читать без сопровождения домовых эльфов и без инструкции из трёх пунктов. Кстати, как твои успехи в завязывании шнурков? Всё ещё путаешь бантик с узлом? Малфой фыркнул, явно жалея, что профессор Вектор сейчас слишком увлечена лунными циклами, чтобы снять с меня баллы. — Восхитительно, — невозмутимо вставил Теодор, методично раскладывая перья и чернильницу. — Особенно если учитывать, что он до сих пор путает левую и правую стороны. Луна, знаешь ли, сбивает с толку. — Предатель, — процедил Малфой. — Реалист, — пожал плечами Нотт. Мы с головой погрузились в работу. Удивительно, как быстро забываются старые распри, когда перед тобой лежит пергамент, исписанный формулами, а над душой не висит непосредственная угроза чьей-нибудь язвительной реплики… хотя нет, висит. Просто становится привычной. Нумерология обладала странным примиряющим эффектом. Малфой, при всей своей врождённой невыносимости и хронической любви к собственному отражению, обладал по-настоящему острым чутьём на магические числа. Он видел закономерности там, где другие видели хаос, и это бесило ровно настолько же, насколько и впечатляло. Теодор привносил в процесс холодную методичность и внимание к деталям, словно был живым воплощением слов «проверим ещё раз, на всякий случай». А я… ну, я просто обожала взрывать им мозги нестандартными решениями и смотреть, как трещит по швам их идеально выстроенная логика. — Если применить здесь тройной множитель… — я задумчиво покусывала кончик пера, уставившись в формулу так, будто она могла моргнуть первой. — Это безумие, — отрезал Малфой, даже не поднимая глаз. — Именно поэтому сработает, — я довольно подмигнула. — Как говорит профессор Флитвик: «В магии главное — вовремя сделать что-нибудь неожиданное». Желательно так, чтобы потом никто не понял, как это вообще получилось. — Он говорит это в те моменты, — сухо заметил Теодор, — когда ты случайно левитируешь его вместо подушки. Или вместо табурета. Или вместо здравого смысла. Тем не менее он уже склонился над расчётами, быстро пробегая глазами по строкам. — Хотя… погодите, — его брови слегка приподнялись. — Если сместить коэффициент и пересчитать фазу луны… это действительно может сработать. — Конечно может, — я торжествующе улыбнулась, откинувшись на спинку стула. — А теперь давайте посмотрим, как наш белобрысый друг попытается найти в этом ошибку. Для спорта. Или для души. — Я не ищу ошибки, — проворчал Малфой, углубляясь в формулы с таким видом, будто они лично его оскорбили. — Я проверяю качество работы. — О да, — протянула я, наклоняясь ближе, — именно поэтому ты сейчас высунул язык от усердия. Очень профессионально. Прямо-таки эталон слизеринской концентрации. — Я не…! — он тут же втянул язык обратно, замер и метнул в мою сторону убийственный взгляд. Мы с Теодором синхронно фыркнули, стараясь не рассмеяться вслух. — Если бы нас сейчас видели со стороны, — задумчиво добавил Нотт, — никто бы не поверил, что мы не репетируем групповую терапию. — Или ритуал призыва демонов, — невинно уточнила я. — Но, согласись, для последнего у нас слишком хорошие расчёты. Малфой только скрипнул зубами и снова уткнулся в пергамент. К концу урока наша работа выглядела так безупречно, что её впору было обрамлять в золото и вешать в коридоре с подписью «Случай, когда Слизерин не переругался и всё равно победил». Формулы сошлись, коэффициенты встали на свои места, а расчёты выглядели настолько аккуратно, будто их выводил не живой человек, а педантичный дух пергамента. Профессор Вектор задержалась у нашего стола дольше обычного. Это уже само по себе было тревожным знаком — или крайне обнадёживающим. — Превосходно, — произнесла она, поправляя очки и внимательно пробегаясь взглядом по нашим вычислениям. — Особенно применение тройного множителя. Очень… смело. Она улыбнулась — редкое и почти сакральное явление. — Тридцать баллов Слизерину. Я довольно выпрямилась, будто лично изобрела арифмантию заново. — Видишь, Хорёк, — я легонько толкнула Малфоя локтем, — иногда стоит доверять гениальным идеям рыжих. Мы не только веснушки носим, между прочим. — Скорее, стоит опасаться их безумия, — он демонстративно закатил глаза. — Оно заразное. Я уже чувствую первые симптомы. — Поздно, — фыркнула я. — Ты учишься с нами третий год. Реабилитации не подлежишь. Мы начали собирать вещи, аккуратно сворачивая пергаменты. Я наклонилась ближе и заговорщически понизила голос: — Кстати о безумии… знаете, что я видела вчера вечером? — Если это снова начинается со слов «Крэбб и магия», — едко заметил Теодор, — я заранее против. — Именно так и начинается, — радостно кивнула я. — Крэбб пытался наложить лёгкие чары на свою сову. Малфой насторожился: — И? — Теперь она летает задом наперёд, — я широко улыбнулась, — и поёт гимн Хогвартса. — Это ещё терпимо, — пробормотал он. — На русском языке. Теодор подавился воздухом и закашлялся, судорожно хлопая себя по груди: — Ты… ты шутишь. — Клянусь своей коллекцией карточек от шоколадных лягушек, — торжественно заявила я, подняв руку. — И заметь, это серьёзная клятва. У меня там редкий Бертольд Чокнутый с автографом. Я задумчиво порылась в сумке и добавила, уже совершенно будничным тоном: — Кстати, Малфой, не хочешь обменять своего Мерлина на моего Дамблдора? У меня их уже три, а коллекция требует баланса. — Обменять легендарного волшебника на этого… — начал он с таким видом, будто я предложила ему выменять фамильный герб на лягушачью лапку, но осёкся под моим пристальным взглядом. — …Ладно. Но только потому, что у меня два Мерлина. — Вот и отлично, — довольно сказала я. — Видишь, сегодня ты не только научился доверять рыжим, но и сделал шаг к эмоциональному росту. — Я это отрицаю, — буркнул Малфой, но карточку всё же протянул. Теодор покачал головой: — Когда-нибудь я напишу научную работу о том, как Уизли ломает психику Слизерина. — Не забудь указать меня в источниках, — подмигнула я. Мы вышли из класса всё ещё на взводе, но в том самом хорошем смысле, когда спор уже давно перестал быть настоящей враждой и превратился в интеллектуальный пинг-понг. Коридор гудел голосами учеников, но мы уверенно пробивались сквозь поток, продолжая пикировку, словно репетировали особо ядовитую сцену для театра трёх актёров. Теодор шёл чуть позади — стратег, наблюдатель и снайпер по совместительству. Он почти не повышал голос, зато время от времени бросал короткие, грубоватые и идеально выверенные комментарии, после которых Малфой заводился ещё сильнее. Это было почти научное зрелище: аристократическая бледность медленно, но верно приобретала розоватый оттенок возмущения, а губы сжимались так, будто он пытался удержать внутри сразу три фамильных проклятия и одно письмо отцу. Я не удержалась и с философским видом произнесла: — Господа, а вам не кажется, что нам пора узаконить этот хаос? Может, организуем клуб дебатов? Представляете лица окружающих, когда они узнают, что мы втроём не пытаемся друг друга проклясть, а просто… разговариваем? — Только через мой труп, — фыркнул Малфой, не сбавляя шага. — Это, в принципе, можно устроить, — я повернулась к нему с самой доброжелательной улыбкой из своего арсенала. — Но боюсь, профессор Снейп не одобрит внеплановые жертвы ради внеклассной деятельности. Теодор хмыкнул, засунув руки в карманы мантии: — Я бы всё-таки не рекомендовал доводить дело до трупов. Труп Малфоя негативно скажется на успеваемости факультета. Он бросил на Драко косой взгляд и добавил с ленивым ехидством: — Кто тогда будет так выразительно злиться из-за твоих нестандартных решений? Это же половина образовательного процесса. Малфой резко остановился и развернулся: — Я не злюсь. — Конечно, нет, — тут же согласилась я. — Ты просто интенсивно выражаешь внутреннее несогласие всем телом. Очень по-слизерински, между прочим. Эмоциональная сдержанность уровня «вот-вот взорвусь». Нотт тихо фыркнул: — Запишем это как ещё одно доказательство того, что Уизли опаснее любого проклятия. Особенно в замкнутом пространстве. Мы двинулись дальше по коридору, и мне вдруг пришло в голову, что если кто-нибудь со стороны увидел бы нас сейчас — рыжую язву, аристократичного сноба и умного циника, — он бы ни за что не поверил, что это Слизерин.

***

Январский ветер был таким, что, казалось, он пришёл не просто подуть, а лично проверить, достоин ли ты жить дальше. Он пробирал до костей, под мантию, под свитер и, по ощущениям, даже под самоуважение. Тем не менее трибуны квиддичного поля были забиты до отказа — хогвартская логика в действии: чем холоднее, тем интереснее зрелище. После памятного инцидента с тремя окоченевшими первокурсниками на прошлой тренировке — они тогда так промёрзли, что ещё неделю чихали снежинками и извинялись за это перед профессором Спраут — профессор Флитвик наложил на зрительские места целую систему согревающих чар. Заклинания работали исправно, но это не мешало профессору Снейпу кутаться в свою неизменно чёрную мантию так, будто он всерьёз рассматривал возможность переквалифицироваться в дементора на полставки. Вид у него был соответствующий: мрачный, холодный и явно питающийся чужим счастьем. — Делаешь ставки? — шепнула Селеста, плотнее заматываясь в зелёный шарф, который уже давно напоминал кокон. — Конечно, — фыркнула я, поправляя перчатки. — На то, что Малфой будет больше следить за своей внешностью, чем за снитчем. Хотя нет… это даже не ставка, это почти пророчество. Матч выдался на редкость бодрым. Когтевранцы, судя по всему, каникулы провели не за какао у камина — их охотники двигались с такой отточенной синхронностью, что наш бравый капитан Флинт начал нервно покусывать губу. Зрелище, надо признать, было специфическое: с его габаритами и прикусом это выглядело так, будто он собирался загрызть собственную метлу. Счёт прыгал, как пьяный домовой эльф после рождественской вечеринки в гостиной Гриффиндора: 30:20… 50:40… 70:90… Трибуны то взрывались криками, то стонали в унисон. Малфой кружил над полем, высматривая снитч с видом трагического героя баллады. Хотя я готова была поклясться, что добрую половину времени он тратил на то, чтобы эффектно развернуться к трибунам, поймать нужный свет и продемонстрировать особенно выгодный профиль. Где-то в глубине души он, видимо, надеялся, что снитч сам впечатлится и прилетит к нему из уважения. — Роджерс с квоффлом! — гремел над полем магически усиленный голос Ли Джордана. — Красивый пас Брэдли… о, отличный удар бладжером от Деррика! Квоффл у Флинта, Флинт летит к кольцам… Я прищурилась, наблюдая за Малфоем, и задумчиво протянула: — Знаете, мне иногда кажется, что если бы Драко тратил на поиски снитча столько же времени, сколько на укладку волос, мы бы уже выиграли Кубок школы. Дважды. И ещё получили приз за артистизм. Панси, сидевшая рядом, резко вдохнула и подавилась тыквенным соком: — Не всем же быть такими неряхами, как ты, Уизли. Я медленно повернулась к ней, окинула оценивающим взглядом её идеально уложенные локоны, затем снова посмотрела на поле. — Панси, дорогая, — сказала я с мягкой улыбкой, — между «ухоженностью» и «романтическими отношениями с зеркалом» есть тонкая, но очень важная грань. И Малфой её не просто перешёл — он там уже прописку оформил. Внезапно по трибунам прокатился единый восторженно-шокированный вздох — тот звук, который обычно издают люди, когда понимают, что сейчас будет либо триумф, либо крайне нелепая травма с последующим месяцем в Больничном крыле. Малфой, верный себе и своей врождённой тяге к театральности, вынырнул из ниоткуда и в своей фирменной манере «а давайте сделаем это максимально драматично» выхватил снитч буквально из-под носа Чанг. Причём не просто поймал — нет, это было бы слишком обыденно. Он умудрился при этом повиснуть на метле вниз головой, вытянув руку с золотым шариком так, словно позировал для обложки журнала «Самые невыносимо красивые ловцы Британии». С трибун это выглядело так, будто по полю пролетела белобрысая летучая мышь с завышенной самооценкой. — Слизерин побеждает со счётом сто семьдесят — сто сорок! — объявил Ли Джордан таким тоном, будто лично проглотил снитч и не был этим доволен. Слизеринская трибуна взорвалась криками, свистом и таким количеством зелёных шарфов в воздухе, что казалось — сейчас начнётся стихийное бедствие локального масштаба. Панси визжала так, будто Малфой только что спас её котёнка из огня, Дафна аплодировала с безупречно вежливым видом, а Флинт радовался так, словно ему только что пообещали пожизненный запас мясных пирогов. — Ну что, — я повернулась к Трэверс, перекрикивая шум, — кто там делал ставки на «эффектное появление Малфоя»? Селеста задумчиво прищурилась, наблюдая, как Малфой, всё ещё не спеша возвращаться в нормальное положение, принимает поздравления и явно наслаждается тем, что на него смотрят примерно все. — Технически, — протянула она, — никто не ставил на «акробатическое представление с элементами Квиддича и кризисом самовосприятия». — Жаль, — вздохнула я. — Это был бы самый надёжный выигрыш в истории ставок. В этот момент Малфой наконец выровнялся, послал трибунам самодовольную улыбку уровня «да, я знаю, что вы впечатлены». — Он что, поклонился? — уточнила Селеста. — Конечно, — кивнула я. — Если уж ловить снитч, то так, чтобы потом об этом рассказывали внукам. И желательно с жестами. Где-то рядом Панси восторженно вздохнула: — Он был великолепен… — Несомненно, — согласилась я. — Особенно в роли декоративного элемента квиддичного поля. Я перехватила Малфоя сразу после матча — пока его ещё не успели окончательно разобрать на восторженные вопли, рукопожатия и взгляды «моя семья будет гордиться мной до скончания веков». Он как раз шёл, окружённый слизеринцами, с видом человека, который только что доказал миру свою исключительность и теперь терпеливо позволяет этому миру собой восхищаться. Я молча сунула ему в руку шоколадную лягушку, прежде чем он успел открыть рот, и, не снижая темпа, потрепала его по волосам — аккуратно, но достаточно демонстративно. — Молодец, Малфой, — сообщила я тоном старшей сестры, подводящей итоги учебного года. — Кубок должен быть наш. Он застыл. Лягушка медленно таяла у него в ладони, причёска была слегка растрёпана — трагедия национального масштаба, — а на лице читалось выражение человека, которого одновременно похвалили, унизили и выбили из привычной системы координат. — Ты… что… — начал он, но я уже развернулась и ушла, оставив его переваривать произошедшее, свою гордость и, возможно, экзистенциальный кризис. Библиотека встретила меня тишиной, запахом старых книг и Гарри Поттером, который сиял так, словно это он только что поймал снитч, спас мир и получил благодарственное письмо от Министерства. — Представляешь, у меня получилось! — зашептал он, сияя. — Не совсем Патронус, конечно, но такое серебристое облако… — Дай угадаю, — я оторвалась от увесистого тома «Магическое законодательство в отношении волшебных существ: от Мерлина до наших дней» (книга была настолько тяжёлой, что при желании ею можно было отбиться от тролля), — Люпин был в восторге? — Он сказал, что для первой попытки это потрясающий результат! — Ну конечно, — я закатила глаза, возвращаясь к чтению. — Великий Гарри Поттер не может делать что-то наполовину. Либо ничего, либо сразу почти идеально, с лёгким сиянием и моральной победой в комплекте. Гарри смущённо почесал затылок: — Я просто… хотел научиться. — Вот именно, — фыркнула я. — А потом «просто» изгонишь дементоров взглядом. Вот увидишь, к концу года ты будешь вызывать целый парад Патронусов. С фейерверками, оркестром и объявлением через маггловские громкоговорители: «Внимание, на поле появляется Патронус номер один!» Гарри слабо улыбнулся, но эта улыбка продержалась ровно столько, сколько нужно, чтобы я поняла — сейчас будет что-то важное. Его глаза быстро посерьёзнели, словно кто-то щёлкнул невидимым выключателем. — Я спросил его… про отца. Я тут же отложила книгу так аккуратно, будто она могла обидеться, если её швырнуть, и выпрямилась: — Ну? Не томи. Макгонагалл опять вспоминала его имя так, будто это заклинание повышенной опасности? — Ракель, он сначала удивился, что я вообще знаю про Мародёров, — Гарри понизил голос до библиотечного шёпота, того самого, который всё равно слышит мадам Пинс за три стеллажа. — А потом… ты бы видела его лицо. Он начал рассказывать так, будто снова стал студентом. Они однажды заколдовали все доспехи на третьем этаже, чтобы те распевали рождественские гимны. Хором. — Великолепно, — я усмехнулась. — Вот откуда у замка психологическая травма. Неудивительно, что доспехи до сих пор скрипят с осуждением. — Макгонагалл была в ярости, — добавил Гарри с лёгкой улыбкой. — Ещё бы, — фыркнула я. — Хотя если сравнивать с тем, что устраивают мои братья, это вообще выглядит как утренник для младшей группы. Почти невинно. Гарри оживился, подался вперёд так резко, что чернильница опасно качнулась: — И ещё! Он подтвердил всё, что мы видели на карте. Они реально облазили весь замок. Каждый тайный ход, каждый лаз, каждый подозрительный сквозняк. Но главное — он сказал, что они с Сириусом были как братья. Неразлучны с первого курса. Понимаешь? — Понимаю, — я медленно постучала пером по пергаменту. — И именно поэтому вся официальная версия выглядит так, будто её писал человек, который прогулял логику, здравый смысл и базовую психологию. Поттер кивнул, глаза загорелись: — Вот именно! — Лучший друг, почти член семьи, крёстный отец… и вдруг — предатель? — я наклонила голову. — Нет, Поттер. Так не бывает. Даже у слизеринцев предательства обычно сложнее и с продуманной мотивацией. — И теперь понятно, как он проникает в замок, — Гарри понизил голос ещё сильнее, заметив строгий взгляд проходящего мимо старосты Когтеврана. — С таким знанием тайных ходов… — Да он, небось, с закрытыми глазами найдёт дорогу из подземелий на Астрономическую башню, — пробормотала я. — Но тогда возникает главный вопрос… Я развернула свежий свиток с заметками и нахмурилась: — Зачем? Если он правда хотел тебя убить — что само по себе звучит абсурдно, учитывая, что он твой крёстный, — у него были сотни возможностей. И гораздо удобнее, чем ломиться в гостиную Гриффиндора, где на каждом шагу портреты, старосты и особо бдительные рыжие. Мы замолчали. Библиотека снова наполнилась шелестом страниц и далёким кашлем мадам Пинс, но внутри у меня всё гудело, как перед хорошо сваренным зельем. — Гарри, есть кое-что… странное, — я резко выпрямилась, так что перо едва не вылетело у меня из пальцев. — Все дружно твердят, какой Блэк опасный безумец, но почему-то никто не задаётся самым логичным вопросом: как он вообще сбежал из Азкабана? За всю историю тюрьмы — первый раз. Даже не «один из», а буквально «эксклюзив». Гарри нахмурился: — Думаешь, это так важно? — Не знаю, — я задумчиво накрутила рыжий локон на палец. — Но это звучит примерно как новость «Малфой внезапно полюбил магглов». Теоретически возможно… но только если у него температура под сорок и временная амнезия. Хотя нет — даже тогда он сначала уточнил бы, как магглы относятся к его причёске. Гарри фыркнул, но тут же снова посерьёзнел: — Двенадцать лет в Азкабане… Люпин говорил, что люди там сходят с ума за считанные месяцы. А Блэк не только не сломался, но и умудрился всё спланировать. — Причём спланировать так, — подхватила я, — что сумел пробраться в самую защищённую школу магии в Британии. Дважды. Мимо дементоров, которые, по словам Министерства, должны чувствовать его за милю. Выходит, либо они плохо работают, либо Министерство слегка… как бы это помягче… врёт. — Думаешь, он использует какое-то тёмное заклинание? — тихо спросил Гарри. — Может, — протянула я. — А может, дело вовсе не в тёмной магии. Иногда, знаешь ли, самая страшная сила — это мозги. Особенно если они у тебя есть и ты умеешь ими пользоваться. Я уже собиралась развить мысль, как внезапный грохот заставил нас обоих подскочить. Невилл, пытаясь достать книгу с верхней полки, обрушил на себя целую башню фолиантов. Пыль взметнулась, книги разлетелись, а мадам Пинс материализовалась рядом так стремительно, будто её вызвали экстренным заклинанием. — Тише! — прошипела она, глядя на Невилла так, словно подумывала добавить его в раздел «особо опасные разрушители библиотек». — Вот видишь, — шепнула я, торопливо собирая свои записи, — даже мысли здесь падают слишком громко. Я посмотрела на Гарри внимательнее, чем позволяла шутливая манера: — Продолжим позже. И, Гарри… будь осторожен. Особенно на тренировках по Квиддичу. — Ты думаешь…? — Я думаю, — перебила я, — что если вокруг тебя кружит человек, которого считают безумцем, лучше не облегчать ему задачу, летая на высоте десяти метров без страховки. Даже если ты Поттер. Особенно если ты Поттер.