III. Интерлюдия

POV: Теодор Нотт

Совы носятся под сводами Большого зала, как проклятые. Трепыхаются, режут воздух крыльями, ныряют между парящими свечами, будто им мало того, что у них есть небо — им нужно ещё и чужие головы, чужие завтраки, чужие нервы. Одна из них — с мокрыми от дождя перьями, пахнущими улицей и чем-то кислым — почти сбрасывает мне на голову воняющий свёрток. Я успеваю отшатнуться в последний момент, чувствуя, как край крыла цепляет волосы, оставляя неприятное, липкое ощущение, как будто меня пометили. Со стола Гриффиндора снова доносится смех — тот самый: визгливый, самодовольный, громкий ровно настолько, чтобы все знали, что смеются именно они. Поттер со своей компашкой размахивает письмами, как флагами. Томас что-то выкрикивает Лонгботтому в ухо, Грейнджер сияет так, будто ей подарили ещё один мозг на Рождество. Наверное, очередная победа их драгоценного Избранного. Или просто очередной повод показать, что мир должен крутиться вокруг их стола. Я морщусь и делаю медленный глоток какао. Горячее, густое. Обжигает язык — хорошо. Боль понятная, честная. Не такая, как та, что сидит в груди и не имеет ни формы, ни причины, которую можно назвать вслух. Зачарованный потолок сегодня тяжёлый, хмурый, с рваными вспышками молний. Серый слой облаков похож на грязную ткань, натянутую над школой. Иногда её будто бы пытаются разорвать — коротко, зло, ярко. Прямо как у меня в голове: постоянная гроза, которая никак не может разразиться по-настоящему. Ни очищения, ни ответа — только ожидание. Рядом Ракель оживлённо что-то рассказывает Селесте, размахивая руками так, будто дирижирует невидимым оркестром. Её движения — слишком живые для Слизерина. Слишком свободные. Здесь так не принято: мы экономим жесты, прячем эмоции, учимся выглядеть спокойными даже тогда, когда внутри всё скрипит и крошится. А она будто не знает правил — или знает и специально игнорирует. Её волосы — не морковные, как у большинства Уизли, а медные, огненные, с тёмными прожилками, будто металл в горне. Они рассыпаются по плечам и ловят свет свечей. Я вижу это боковым зрением и заставляю себя не поворачивать голову. Не смотреть напрямую. Опасно. Опасно не потому, что она заметит. Ракель и так ничего не осознаёт, потому что ей интереснее взорвать кабинет с братьями. Опасно потому, что я могу заметить слишком многое. Потому что от прямого взгляда у меня внутри будто щёлкает замок, который я держу закрытым с детства. — …ну а я ему говорила, что он получит от мамы! — говорит она, и её голос звучит так, словно она смеётся на грани драки. — Представляешь, Фред решил испытать новую шутку прямо в кабинете Макгонагалл! Она смеётся — звонко, как разбитое стекло, только приятнее. Намного приятнее. Этот смех цепляется за рёбра и проникает под кожу, будто находит какие-то старые шрамы и трогает их пальцами: больно, но хочется, чтобы не останавливалась. Уголок моего рта дёргается сам собой — предательская полуулыбка, которую я не контролирую. Я быстро опускаю взгляд на тарелку. Яичница и бекон уже остывают, жир застыл неприятной плёнкой. Я даже не притронулся. Нельзя. Нельзя показывать. Сердце пропускает удар, потом второй, словно спотыкается о собственный ритм, и я сжимаю челюсть так сильно, что начинают ныть скулы. Никто не должен видеть. Особенно Малфой, который сидит напротив и делает вид, что он тут главный павлин, распустивший хвост, а сам то и дело косится на Ракель. Я вижу этот взгляд. Изучающий. Оценивающий. Заинтересованный — как будто он рассматривает вещь в витрине и прикидывает, насколько она ему подойдёт. Любопытство в его серых глазах читается, как в открытой книге. Он даже не старается скрывать. И это меня бесит так, что хочется ткнуть его вилкой в руку — чтобы перестал держать её так расслабленно, чтобы испортить ему эту уверенность. Малфой привык получать всё, что захочет. Его с детства учили, что мир — это список доступных ему вещей. Слова, люди, места, правила. Он выбирает — и получает. Если не сразу, то позже. Если не честно, то как получится. Но не её. Только не её. Когда Распределяющая Шляпа отправила Уизли на Слизерин в начале первого курса, я думал, это чья-то больная шутка. Сбой древней магии. Ошибка, которую исправят на следующий день — скажут, что перепутали, что Шляпа «пошутила», что ей слишком много лет и она начала нести чушь. Мы все так думали. Даже Снейп на секунду застыл — лицо осталось каменным, но глаза… глаза были другими. Озадаченными. Как будто ему подкинули задачу, которую он не просил. Она тогда села за наш стол, подняв подбородок так, словно бросала вызов всему факультету сразу. Не было ни дрожи, ни попытки понравиться. Только прямой, упрямый взгляд. Как у человека, которому уже нечего терять. И теперь… Теперь она здесь, как проклятое солнце, которое пробивается сквозь наш вечный мрак. Чистокровная жизнь всегда была похожа на подводную пещеру — зеленоватый свет от озера, холод, вечная сырость в камне. Тишина, в которой слышен каждый шёпот, каждая интрига. Многие аристократы привыкли к этому полумраку. Научились в нём жить, дышать, существовать, не высовываясь. Быть рыбами, которые знают: в глубине безопаснее. А потом пришла она — и оказалось, что можно не прятаться. Можно смеяться громко. Можно спорить не потому, что надо победить, а потому, что хочется сказать. Можно не бояться выглядеть нелепо. Никто не признается вслух, но одной улыбкой она заставляет забыть, в каком дерьме мы все варимся. Потому что что-то плохое надвигается — это чувствуется в каждом письме, которое приходит с совами. В каждом слове отца — коротком, обрубленном, как будто за ним следят даже стены. В каждом «будь осторожен» вместо нормального «как ты». В том, как он избегает прямых вопросов и отвечает намёками, будто я не его сын, а чужой человек, которого можно случайно выдать. Не просто так Блэк сбежал из Азкабана. И не просто так отец пишет, что мне нужно «держаться своих» и «не поддаваться чужим влияниям». Он не говорит, что имеет в виду, но я знаю. Корвус всегда имеет в виду одно и то же: чистоту, линии крови, правила, которые написаны не в школьных учебниках, а в семейных портретах и шёпоте за закрытыми дверями. А среди ближнего круга ходят мрачные слухи. Глупцы многие и правда верят, что Сириус Блэк был тайным информатором Тёмного лорда. Какие же они идиоты. Они верят в любую историю, если она позволяет им не думать, что мир может быть сложнее их удобной ненависти. Ракель — сложнее. И именно поэтому она раздражает их и притягивает одновременно. Её язык острый, режет без предупреждения, не оставляя времени на защиту — и мне нравится. Мне нравится, как она огрызается Малфою, когда тот начинает свои чистокровные тирады. Привлекает и то, как она спорит с Блейзом о Квиддиче, хотя сама летает средне и прекрасно это знает. Она не боится — совсем. Не то что эти накрахмаленные чистокровные куклы вроде Паркинсон или Булстроуд, которые боятся сказать слово поперёк, чтобы не испортить свою драгоценную репутацию и не получить вечером письмо от матери с перечнем «как себя вести». Ракель плевать на чужое мнение. Она Уизли на Слизерине — её репутация была уничтожена в первую же секунду. И она это приняла. Более того — Ракель этим гордится. Я ловлю себя на мысли, что завидую. Не её смелости — это звучало бы красиво и неправдиво. Я завидую её свободе. Тому, что она может позволить себе быть собой, потому что у неё нет иллюзии, что кто-то даст ей место за столом за красивые глаза и правильную фамилию. — Эй, Тео, — она толкает меня локтем в рёбра так, будто проверяет: я вообще живой или уже окончательно превратился в одну из тех статуй, которыми Хогвартс любит набивать коридоры. Толчок получается удивительно точным — достаточно сильным, чтобы я дернулся, и достаточно «своим», чтобы не раздражать. Я чувствую тепло её руки даже сквозь плотную ткань мантии. — Не хочешь прогуляться до Библиотеки? Мне нужно найти кое-что по Древним рунам, а ты вроде недавно писал эссе на похожую тему. Я поднимаю взгляд — и на секунду забываю, как дышать. Совсем. Лёгкие сжимаются, будто кто-то аккуратно, но настойчиво сдавливает их ладонями. Воздух застревает где-то в горле, превращаясь в комок — не болезненный, нет, скорее… унизительный. Как будто моё тело решает предать меня именно сейчас, именно перед ней. Её глаза. Эти проклятые глаза. Голубые, как-то редкое небо, которое бывает после грозы: всё вымыто до резкости, до ясности, до почти болезненной яркости. В них мелькают золотистые искры — наверное, от свечей, парящих над столом, а может, просто потому, что она Уизли и внутри у неё будто вечный фейерверк, который не гаснет даже тогда, когда она молчит. А она действительно умеет молчать. Редко, но умеет. И в такие моменты кажется ещё опаснее. Я смотрю слишком долго. Опасно долго. Секунда растягивается в вечность, и я успеваю заметить, как в её взгляде появляется лёгкое недоумение — маленькая складка между бровей, едва заметный наклон головы. Она замечает, что я застыл. Что я смотрю так, будто увидел не человека, а заклинание, которое не должен был знать. В этих глазах можно утонуть и даже не попытаться выплыть. Просто позволить себе пойти ко дну — и, возможно, это было бы не так уж плохо. Возможно, там даже будет тихо. — С удовольствием, — хмыкаю я наконец, заставляя голос звучать равнодушно, почти скучающе. Так, как должен говорить человек, которому всё равно. Так, как я умею говорить лучше всего. Я встаю с лавки; затекшие ноги покалывает от долгого сидения. Мантия цепляет край скамьи, я раздражённо дёргаю её, делая вид, что это просто неловкость, а не попытка занять руки чем-то, кроме… того, чего им хочется. Протягиваю ей руку. Она хватается за неё, не задумываясь — естественно, как дышит. Как будто это не жест, не решение, не выбор. Как будто мир устроен так: если Тео протянул руку, Ракель за неё возьмётся. Привычный жест. Мы уже сто раз так делали. Для неё — ничего особенного. Просто друг помогает подняться. Для меня — всё. Каждое прикосновение — как удар электричества, тихий и точный, по нервам. Её ладонь тёплая, чуть шершавая на кончиках пальцев — следы постоянной войны с перьями, книгами, чернилами, закладками, которые всегда теряются в самый неподходящий момент. Я чувствую её пульс — быстрый, живой, упрямый. Чувствую, как её пальцы сжимают мои на долю секунды дольше, чем необходимо. Или мне это только кажется. Наверное, кажется. Потому что если не кажется — тогда всё становится слишком настоящим. А настоящее, как показывает опыт, всегда больнее. Я отпускаю её руку и прячу свою в карман мантии, сжимая в кулак, будто так можно удержать тепло. Будто можно спрятать не только ладонь, но и реакцию. Внутри всё ещё будто звенит — тонко, на границе слышимости. Малфой смотрит на нас с выражением лица, которое он считает нейтральным, а на деле оно всегда выдаёт его с головой: то ли насмешка, то ли недовольство, то ли привычная, холодная оценка чужих ошибок. Его взгляд скользит по нам лениво, но цепко — как нож по стеклу. Я бросаю на него предупреждающий взгляд: не лезь. Он хмурится — всего на мгновение, почти незаметно для всех, кроме меня — и возвращается к своему завтраку, демонстративно сосредотачиваясь на тарелке так, будто там происходит нечто крайне важное для судьбы магического мира. Ракель, конечно, ничего не замечает. Или делает вид, что не замечает. Она вообще умеет делать вид — так, что начинаешь сомневаться, где у неё искренность, а где только доброта, от которой не спрячешься. Она идёт рядом, слегка подпрыгивая на ходу — эта её привычка, которая выдаёт хорошее настроение. Край шарфа, завязанного кое-как, хлопает по плечу, прядь волос выбивается из-за уха, и она раздражённо сдувает её — беззлобно, без нервов, как человек, которому мир в целом нравится. Уизли что-то напевает себе под нос — мелодию, которую я не узнаю. Наверное, что-то маггловское. Её семейка обожает всё маггловское так, будто это ещё один способ доказать миру: «мы не боимся быть странными». Я никогда не понимал этого восторга. И я ловлю себя на мысли, что готов слушать это жужжание вечно. — Так, — говорит она, не прекращая шагать, — я ищу упоминание о связках символов. Знаешь, когда руна меняет смысл, если рядом стоит другая. Как… как будто они разговаривают. Не просто буквы, а… — она машет рукой, подбирая слово, — система. — Контекстные связки, — автоматически отвечаю я, радуясь хоть чему-то, что не связано с её голосом. — В старых трактатах это называют «соседними смыслами». Есть у Мейдена глава об этом. Только его держат в закрытом разделе, потому что половина студентов пытается использовать руны как игрушку для проклятий. Она прыскает. — Конечно держат. Хогвартс вообще любит всё интересное прятать так, будто мы тут не учиться пришли, а проходить испытания на выживание. — Мы и проходим, — бурчу я. — Просто нам не выдают диплом «выжил». Ракель смеётся — легко, как будто смех для неё такой же естественный жест, как схватиться за протянутую руку. Мы выходим в коридор. В Большом зале остаются шум, звон посуды, голоса, запах тостов и кофе. Здесь же воздух прохладнее, камень под ногами холодный и гладкий, стены будто впитывают звуки, делая всё тише — но не спокойнее.

***

Письмо пришло три дня назад — в тот серый, вязкий вечер, когда в Хогвартсе рано зажигают факелы, а камень в коридорах кажется ещё холоднее обычного. Я как раз возвращался из библиотеки: пергамент под мышкой, чернила на пальцах, в голове — скучная, спасительная мысль о том, что ближайшие пару часов можно будет занять себя чем-то, что зависит только от меня. Заклинания. Теория. Сухие формулы, которые не бьют по лицу и не требуют «правильного» ответа. Сова нашла меня у входа в гостиную Слизерина. Обычная сова. Не редкая полярная, не кричащая, не бросающаяся в глаза. И всё равно на неё сразу посмотрели. На меня посмотрели — тоже. Потому что конверт был не обычный. Плотный, тяжёлый, чуть шершавый пергамент, пахнущий дымом и чем-то старым — как библиотечный шкаф, в который никто не заглядывал десятилетиями. А на клапане — фамильная печать Ноттов: змея, обвивающая кинжал. Чернила на сургуче были тёмные, почти чёрные, но если наклонить к свету, проступал красный отлив. Как кровь, которая успела подсохнуть. Как символично. Как предсказуемо. Я даже не удивился. Только почувствовал то самое знакомое сжатие под рёбрами — не страх даже, а ожидание удара, которое приходит раньше боли. Тело помнит лучше головы. Оно всегда успевает первым. Сова переступила лапами, будто торопила. Я механически погладил её по перьям — чисто чтобы сделать вид, что мне всё равно. Чтобы руки были заняты. Чтобы не выдать, как дрожат пальцы. Внутри — один лист. Плотный пергамент, ровно отрезанный, без помарок. Почерк отца — размашистый, тяжёлый, как он сам. Он всегда пишет так, будто каждая буква — приказ, не терпящий возражений. Даже когда речь о погоде, даже когда он сообщает что-то «просто для сведения». Чернила давили на бумагу, оставляли след, словно он специально вдавливал перо, чтобы показать: это не слова. Это клеймо. Я развернул пергамент и прочитал. «Теодор, Не так давно тебе исполнилось четырнадцать. Пора обсудить твоё будущее. Я уже провёл необходимые расчёты и консультации. Наиболее подходящие кандидатуры для помолвки — Дафна Гринграсс и Вивьен Беллетруа. Обе из достойных семей, обе обладают приемлемой магической силой и подходящей родословной. Коэффициент совместимости высок, риск рождения сквибов минимален. Ты встретишься с ними обеими в конце августа. Решение будет принято к концу года. Не позорь честь Рода. Корвус Нотт». Я перечитал письмо дважды. Потом ещё раз. Не потому что не понял — всё было предельно ясно. Слова врезались в мозг так же чётко, как ремень в кожу: просто, прямолинейно, без лишних сантиментов. «Твоё будущее» — как будто у меня оно вообще есть. Как будто я — человек, а не линия в родословной книге. Я перечитывал, потому что пытался найти хоть намёк на то, что моё мнение имеет значение. Хоть слово. Хоть одно грёбаное слово. Ничего. Конечно же, ничего. «Я уже провёл расчёты и консультации». Он пишет это так, словно речь идёт о покупке лошади. Или о новой метле. Присмотрел, взвесил, проверил «качество», сверился с таблицами — и готово. Два варианта. Две фамилии. Две девочки, которых я должен буду назвать не просто знакомыми, не просто однокурсницами, а… частью своей жизни. Не по выбору. По приказу. Меня передёрнуло от слова «коэффициент». Как будто я — арифмантическое выражение. Как будто можно заранее вычислить, сколько во мне должно остаться «Нотта», сколько допустимо примеси чужой крови и какая вероятность, что ребёнок окажется «не тем». Я вдруг поймал себя на мысли, что отец даже не спросил, хочу ли я вообще детей. Хочу ли жениться. Хочу ли… жить хоть как-то иначе, чем он запланировал. Смешно. Корвус Нотт никогда не интересовался моим мнением. Зачем? Я всего лишь наследник. Продолжение рода. Инструмент для сохранения чистоты крови и приумножения семейного состояния. Моя задача — заткнуться, кивнуть и сделать то, что мне говорят. А если я попытаюсь открыть рот — получу по лицу. Или, если у него особенно хреновое настроение, Круциатус в придачу. Даже на расстоянии письмо пахло им — тем же холодом, которым пропитаны стены нашего поместья. Там нет места голосам, не разговаривают — там объявляют. Там не спорят — признают. В поместье даже тишина не «мирная». Тишина там — дисциплина. Рука у Корвуса тяжёлая. Я это знаю с пяти лет. Помню тот день до смешного ясно: длинный стол, который казался бесконечным, и я — маленький, с ногами, которые не доставали до пола. Свечи горели ровно, без копоти. Серебро блестело так, что в нём отражались огни. Домовые эльфы двигались бесшумно, словно тени. И пустое место напротив. Пустое не первый день. Не первый месяц. Я тогда не понимал правил. Дети всегда сначала не понимают правил — это взрослые считают, что мы «должны». Мне казалось логичным спросить. Вопрос был обычный, глупый, детский: — Почему мама больше не приходит к нам в столовую? Я даже не успел договорить нормально. Удар был такой силы, что я вылетел из-за стола и врезался спиной в стену. Воздух выбило из лёгких. В глазах потемнело. Я помню вкус крови — металлический, горячий — и то, как мгновенно стало стыдно за слёзы, которые сами выступили от боли. Не потому что «плакать нельзя», а потому что я уже видел: отец презирает слабость. Потом он встал. Не резко — спокойно. Как будто ударил не ребёнка, а прихлопнул муху. Подошёл, присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и сказал так тихо, что это стало ещё страшнее: — Твоя мать мертва, Теодор. Она была слаба. Не повторяй её ошибок. И всё. Ни траура. Ни разговоров. Ни «мне жаль». Слово «мать» прозвучало как обвинение, а «мертва» — как полезное уточнение, не более. Тогда я не знал, какие у неё были «ошибки». Я и сейчас не уверен, что знаю. Но я понял главное: любая попытка спросить — наказуема. Любая эмоция — опасна. Любая привязанность — уязвимость, за которую тебя обязательно ударят. Я не повторял. Я научился молчать. Научился держать лицо каменным, когда он говорит. Научился не показывать эмоций, не задавать вопросов, не спорить. Стал улыбаться там, где хочется сжать зубы. Учился говорить «да, отец» так, чтобы голос не дрожал. Учился смотреть прямо, даже когда внутри всё сжимается и хочется отвернуться. Учился быть удобным. Потому что спорить с Корвусом Ноттом — всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Бесполезно и больно. И, что хуже всего, лавина даже не заметит сопротивления. Она просто пройдёт по тебе — и пойдёт дальше, оставив то, что осталось, под снегом. И вот теперь — письмо. Я сидел в общей гостиной, сжимая пергамент так, будто мог раздавить его голыми пальцами. Края бумаги впивались в кожу, и костяшки уже побелели — не от усилия даже, а от того напряжения, которое распирало меня изнутри. Пламя в камине потрескивало лениво, отбрасывая на потолок жёлтые блики. Вокруг текла чужая жизнь: кто-то громко хохотал над шуткой, которую завтра никто не вспомнит; двое спорили над шахматной доской, обвиняя друг друга в жульничестве; первокурсники, вытянув языки, выводили домашнее задание, словно от этого зависела судьба мира. Обычный вечер. Обычная школа. Обычная иллюзия, что всё «как у всех». И только у меня внутри что-то надрывно тянулось и рвалось — медленно, с той тупой, тягучей болью, которую чувствуешь, когда старая рана снова раскрывается, хотя ты был уверен, что она давно затянулась. Дафна Гринграсс. Моя одноклассница, которую невозможно представить растрёпанной или растерянной. Слишком правильная для того, чтобы позволить себе «не так». Высокомерная — не тем дешёвым высокомерием, когда пытаются показать превосходство, а тем, что впитано с молоком кормилицы: тихая уверенность, что мир устроен правильно только тогда, когда чистокровные наверху, а остальные — где-то внизу, у края ковра, чтобы не пачкать вид. Она никогда не повышает голос. Девушка умеет говорить «как положено»: вежливо, спокойно, с улыбкой — и этой улыбкой можно было бы резать, если бы она не была такой пустой. Дафна смотрит на людей так, как смотрят на фарфор: с оценкой, не с теплом. Она идеальна — и именно поэтому пугает. Потому что идеальность в ней не живая, не тёплая, а выточенная, как клинок. Девушка будет идеальной женой для кого-то вроде меня. Послушной. Покорной. Удобной. Гринграсс родит наследников. Будет вести дом, контролировать прислугу и списки приглашённых, устраивать приёмы с безупречной сервировкой и такими же безупречными разговорами о политике, родственных связях и выгодных союзах. Никогда не задаст лишнего вопроса. Никогда не посмотрит на меня так, как… Как Ракель. Эта мысль ударила больнее, чем хотелось признать. Я даже не произнёс её вслух — будто имя могло прожечь воздух. Я резко вдохнул, будто это могло выбросить из головы саму память. Вивьен Беллетруа. Француженка. Её имя в письме стояло сухой припиской, вторым вариантом, запасным ходом на шахматной доске, где я был фигурой, а не игроком. Я даже не знал, как она выглядит. И, если честно, от этого становилось только хуже: незнание превращало её в нечто безликое, в идеальную куклу из витрины чистокровных браков. Наверное, такая же, как и все «правильные»: идеально причёсанная, идеально одетая, идеально бесцветная. Очередная девочка, воспитанная так, чтобы в нужный момент улыбнуться, в нужный — промолчать, в нужный — стать чьей-то женой. Не потому что она хочет. Потому что так надо. Пергамент снова зашуршал в моих пальцах. Я почувствовал, как в груди поднимается то знакомое, обжигающее: гнев. Он не вспыхивал — набирал силу, как вода, наполняющая закрытый сосуд. Чем дольше держишь, тем неизбежнее взрыв. Я поднялся слишком резко, так что стул чуть не отъехал назад. Несколько взглядов скользнули по мне — лениво, без интереса. В слизеринской гостиной никто не привык вмешиваться в чужие дела. Здесь любопытство проявляют иначе: запоминают, отмечают, откладывают на потом. Я пошёл к лестнице. Шаги гулко отдавались в коридоре подземелий. Здесь всегда было холоднее, чем надо, и тише, чем комфортно. Камень тянул сыростью, факелы горели ровно, без пляшущих теней, будто и им было приказано держаться прилично. Я дошёл до нашей комнаты, толкнул дверь, вошёл и захлопнул её за собой. Малфой был на тренировке. Слава Мерлину. Потому что я не хотел, чтобы кто-то видел, как ломается то, что во мне держалось на привычке — на той самой маске безразличия, которая так хорошо работает в обычные дни. Но гнев — единственная эмоция, которую я никогда не умел прятать до конца. Особенно когда дело касается отца. Я посмотрел на письмо. И что-то внутри меня сорвалось. Первым полетел стул. Я не помню, как схватил его — только то, как дерево с треском встретилось со стеной. Звук был громким, удовлетворяющим, будто воздух на секунду стал легче. Одна ножка отломилась и покатилась по полу, глухо стукнув о плинтус. Потом книги. Я смёл их с полки одним движением — не выбирая, не разбирая, что именно летит вниз. Том по истории магии упал корешком и распахнулся, страницы задрожали, как крылья раненых птиц. Какая-то тонкая брошюра, вероятно, конспект, разлетелась листами. Чернила, подписи, аккуратные заметки — всё превратилось в мусор. Чернильница. Она разбилась о край стола, и густая чёрная жидкость поползла по дереву, как живая. Капли стекали на пол, оставляя кляксы — уродливые, несмываемые. Я смотрел на них секунду и почувствовал почти злость на то, что они выглядят слишком… уместно. Потом я перевернул тумбочку. Пнул кровать так, что матрас дёрнулся, а деревянная рама жалобно скрипнула. Схватил что-то с полки — не важно что — и швырнул в стену. Зеркало. Я разбил его почти нарочно, словно хотел уничтожить отражение, которое не мог изменить. Осколки посыпались дождём. Один задел руку — тонкая, горячая линия боли, и тут же — кровь. Но я не почувствовал ничего. Ни боли, ни страха. Только то, что внутри меня кричало без слов: Нет. Нет. НЕТ. Я крушил всё, что попадалось под руку, и каждый удар был как попытка убедить мир, что он не имеет права. Что он не может так просто — одним письмом — взять и решить, кем я буду, с кем я буду жить, кого я буду держать за руку и кому буду обязан улыбаться на приёмах. Но всё это, конечно, ничего не меняло. Корвус Нотт принял решение. А значит, так и будет. Когда ярость схлынула, будто её кто-то одним движением вычерпал из меня, я остался стоять посреди разгрома — и впервые ощутил, насколько тяжёлыми стали руки. Насколько пустой оказалась голова. Я медленно опустился на пол и прислонился спиной к стене. Комната выглядела так, будто в ней действительно взорвалась бомба: мебель перевёрнута, книги валяются на полу, осколки стекла блестят в тусклом свете магических факелов. На столе растекалась чернильная лужа, а у меня на руке кровь тонкой дорожкой шла к запястью. Я смотрел в пространство и чувствовал себя выжженным изнутри. Как будто сопротивление — это роскошь, которую у меня никогда не было. Я достал из потайного кармана пачку сигарет. Маггловские. Это было почти детским вызовом — не тем, которым впечатляют других, а тем, которым пытаются доказать себе, что хоть что-то всё ещё принадлежит тебе. Отец презирал всё, что связано с магглами: их технологии, их образ жизни, само их существование. Он мог часами говорить о «грязи», «упадке» и «необходимости порядка». Но алкоголь и табак — «это другое». У Корвуса были акции в маггловских производствах: табачных, винокуренных. В нашем поместье существовала целая комната, забитая ящиками сигарет и бутылками виски — как склад чужих пороков, превращённых в чистую прибыль. «Бизнес есть бизнес», — говорил он ровным голосом. — «Пусть магглы травят себя. Мы на этом заработаем». Я щёлкнул зажигалкой. Огонёк дрогнул на секунду, и табак загорелся. Первый вдох обжёг лёгкие. Дым был горьким, тяжёлым, царапал горло, заставляя морщиться. Но в этом было что-то правильное: боль, которую я выбираю сам, всегда проще переносить, чем ту, которую мне назначают. Я выдохнул. Дверь открылась. Я даже не повернул голову сразу — услышал шаги, остановку на пороге, короткую паузу, в которой человек оценивает увиденное. Потом тишина стала плотнее. Малфой. Он замер на пороге, и его серые глаза быстро скользнули по комнате: перевёрнутая мебель, разбитое зеркало, книги на полу, чернильные пятна, отломанная ножка стула. Потом взгляд остановился на мне. Я сидел на полу, прислонившись к стене, с сигаретой в руке. Молча. Не объясняя. Не извиняясь. Даже не пытаясь выглядеть так, будто «всё под контролем». — Мерлин, Нотт, — выдохнул Малфой и прикрыл дверь за собой, — что, к чёрту, здесь произошло? Похоже, тут прошёлся тролль. Я затянулся и выдохнул дым в сторону, не глядя на него. Пепел упал на пол и добавил ещё один штрих к картине разрушения. Я мог бы пошутить. Мог бы сказать что-нибудь ядовитое. Мог бы отмахнуться. Но сил на игры не осталось. — Письмо от отца, — сказал я ровным, почти безразличным тоном. Как будто говорил о погоде. Как будто моя жизнь не рассыпалась на куски прямо сейчас. Малфой молчал секунду — слишком умный, чтобы сразу лезть с вопросами, и слишком близкий, чтобы уйти. — И что он… — начал он и осёкся, глядя на мою руку. — Ты ранен. Я посмотрел на кровь так, будто видел её впервые. — Пустяки. Малфой двинулся вперёд неторопливо, словно проверяя, не сорвусь ли я снова. Под подошвами хрустели корешки, трещали осколки — стекло, кажется, от рамки, которую я швырнул в стену. Он переступал осторожно, но не брезгливо: просто так, как ходят по чужой ярости — аккуратно, не наступая на самое острое. Остановился рядом. Не сел — будто не хотел признавать ситуацию дружеской, домашней. Но и не остался у двери, как сделал бы любой нормальный человек, если бы увидел разгром и чьё-то лицо на грани. Он выбрал середину: достаточно близко, чтобы я чувствовал его присутствие, и достаточно далеко, чтобы успеть уклониться, если я решу ударить. — И что на этот раз? — спросил он. В голосе не было привычной насмешки. Не было того ленивого «ну давай, удиви меня», с которым он обычно принимает чужие проблемы. Только ровное, осторожное любопытство. Малфой умел читать людей — не потому что был особенно добрым или тонким, а потому что в его доме тоже учат замечать слабости. Он видел по моим пальцам, сжимающим сигарету слишком крепко, по тому, как я дышу — коротко и неровно, — что я уже на границе. Ещё шаг — и снова полетит мебель. Я затянулся глубже. Дым ударил в горло, и вместе с ним пришло ложное спокойствие: никотин растёкся по венам, притупил острые углы чувств, как будто кто-то накрыл их влажной тканью. На секунду стало проще говорить. — Помолвка, — выдохнул я. Слово прозвучало сухо, как приговор. — Пора выбирать невесту. Отец уже составил список. Тишина повисла между нами, густая и неприятная. Малфой не спросил «серьёзно?» и не сделал вид, что это смешно. Он просто молчал — потому что понимал. Конечно, понимал. Его ждёт то же самое. Может, не в этом году, может, не так резко, не в такой форме — Люциус умеет улыбаться, когда режет. Но рано или поздно Малфой тоже получит письмо или услышит это за ужином: «Ты женишься на той, кого я выберу. Возражения не принимаются». И там тоже будет список, и там тоже всё будет «как надо». Он шевельнулся — едва заметно, почти только плечом. — Кто? — спросил он наконец, будто выплёвывая слово. Я усмехнулся. Получилось плохо: криво, зло, с привкусом горечи, который даже дым не смог перебить. — Дафна Гринграсс. — Я выдержал паузу, чтобы услышать, как в голове щёлкает очередной замок. — И какая-то француженка. Высокая магическая совместимость, подходящая родословная, низкий риск сквибов — всё, как надо. Малфой фыркнул почти неслышно, но не в насмешку — скорее в знак узнавания. Он пожал плечами, делая вид, что это просто разговор о чужой судьбе, не имеющей к нему отношения. — Дафна неплохая, — сказал он. — Мозги у неё есть. Не будет мешать. В этом и была суть. — Именно, — я стряхнул пепел на пол, даже не глядя, куда он падает. — Идеальная жена. Будет сидеть дома, рожать наследников и не задавать вопросов. Мечта любого чистокровного. Слова должны были звучать шуткой — такой, какую принято бросать в слизеринской гостиной, когда хочется показать, что ты циник и тебе всё равно. Но получился яд. Малфой это услышал. Он посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно. Его глаза сузились — не от злости, а от догадки. И я понял, что он что-то осознал. Не конкретный факт — настроение. То, что между строк. То, о чём я не говорил вслух и не собирался говорить никому. Что-то, что я прятал от всех, включая самого себя. Он мог бы спросить: «Ты хочешь этого?» или хуже — «А что ты хочешь на самом деле?» Но не спросил. И правильно. Потому что на такие вопросы я отвечаю не словами. На такие вопросы у меня давно выработался другой язык — кулак, проклятие, удар. Любой способ заставить человека отступить. Я опустил взгляд на сигарету, на тлеющий кончик. Пепел дрожал, удерживаясь на тонкой грани, как и я сам. Спорить с папочкой бесполезно. Я знал это лучше, чем кто-либо. Это знание не было философским выводом — оно было выжжено на коже, в памяти, в рефлексах. Шрамы на моей спине были тому доказательством. Некоторые — ровные, от ремня, оставленные с холодной методичностью. Некоторые — рваные, от проклятий, которые жгут изнутри и потом долго зудят в дождь. Все — от отца. От Корвуса Нотта. От его правильности, его чистоты, его представлений о том, кем я должен быть. — Я не собираюсь спорить, — сказал я тихо и раздавил окурок о пол. Словно этим жестом мог раздавить всё остальное: письмо, список, чужие фамилии, саму мысль о том, что мою жизнь можно разложить по пунктам и подпунктам. — Я сделаю то, что он скажет. Как всегда. Это была правда. И ложь одновременно. Потому что снаружи — да: я умею быть послушным. Я умею улыбаться на приёмах и говорить правильные вещи. Умею кивать, когда нужно кивать. Умею соглашаться так, чтобы никто не увидел, как внутри всё скручивается в тугой узел. Но внутри меня всё ещё бушевала ярость. Не та горячая вспышка, что заставила меня разгромить комнату, — эта ярость быстро выгорает и оставляет после себя только усталость и пустоту. Нет. Другая. Холодная. Жёсткая. Неумолимая. Та, что тлеет годами, копится, откладывается слой за слоем — как пепел, который не уносит ни одно проветривание. Та, что ждёт своего часа молча и терпеливо. Когда-нибудь я выберусь из-под контроля Корвуса Нотта. Когда-нибудь я перестану быть его продолжением и стану собой — кем бы это «собой» ни оказалось. Когда-нибудь я буду свободен. Но не сейчас. Сейчас я всё ещё его марионетка. И он дёргает за ниточки, как ему вздумается — уверенный, что я не смогу их оборвать. Малфой поднялся с пола без лишних слов, будто внутри него щёлкнул какой‑то невидимый механизм: если уж всё разлетелось, значит, надо собрать. Он наклонился, поднял первую попавшуюся книгу, отряхнул ладонью пыль и поставил её на край стола, аккуратно, корешком к корешку, как будто порядок в мелочах мог удержать от распада всё остальное. Я не помогал. Даже не сделал вид. Просто сидел, прислонившись к стене, и смотрел, как он приводит комнату в порядок. Смотрел, как будто это и правда могло что‑то изменить. Как будто, если вернуть на место вещи, можно вернуть назад слова. Или то, что до них было. — Кстати, — сказал Малфой, не оборачиваясь, и на секунду мне показалось, что он нарочно выбирает именно такой тон: равнодушный, будничный. — Уизли спрашивала о тебе сегодня. Хотела узнать, почему ты не пришёл на Зельеварение. Снова заваливала всех тупыми шутками, от которых у меня вянут уши. От его «кстати» внутри что-то дёрнулось, будто меня поймали на крючок. В груди сразу сжалось — неприятно, больно, резко, так, что на мгновение стало трудно вдохнуть. — И что ты ответил? — Что ты плохо себя чувствуешь, — Малфой пожал плечами, всё ещё занятый осколками. — Она выглядела обеспокоенной. Даже хотела зайти проведать, но я сказал, что ты спишь. Я закрыл глаза и откинул голову назад, в холодную, шероховатую стену. Ракель. Конечно, она беспокоилась. Конечно, она захотела прийти. Потому что она такая — заботливая, внимательная, слишком добрая для этого места, для этих коридоров, для людей, которые умеют ценить только то, что можно забрать силой. Слишком хорошая… и от этого — ещё опаснее для меня. Потому что стоит мне только подумать о ней, и сразу становится ясно, насколько всё уже решено не мной. А я… Женюсь. Заведу детей. Буду жить правильной, предсказуемой жизнью чистокровного волшебника — с фамильными традициями, с одобрением отца, с улыбками на приёмах и пустотой там, где должно быть что-то настоящее. И буду смотреть со стороны, как Ракель Уизли живёт своей жизнью. Рядом с каким‑нибудь «Героем» — по типу Поттера. Смелым, прямым, таким, которому не нужно выбирать между «надо» и «хочу». Без меня. Потому что я слишком труслив, чтобы пойти против отца. Слишком сломлен, чтобы бороться. И слишком влюблён, чтобы забыть. Если на втором курсе я ещё пытался убедить себя, что это пройдёт, что это просто глупость, что это не имеет значения — то сейчас я больше не вру себе. Я принял. Не как решение. Как приговор.