III. Следующий уровень

В дальнем углу слизеринской гостиной, там, где изумрудный свет от озера пробивался сквозь толщу воды и ложился на стены неровными, живыми пятнами, мы с Теодором устроились в массивных кожаных креслах. Они были старые, тёмные, с высокими спинками и широкими подлокотниками — такими, в которых легко утонуть, если позволить себе расслабиться хоть на миг. Казалось, кресла помнят больше тайн, чем некоторые ученики: они скрипели негромко, словно недовольно, принимая нового хозяина, и мягко удерживали тело, не давая сразу подняться. Я опустилась в своё кресло, подогнув ноги и устроившись боком, и почти сразу почувствовала, как прохладная кожа приятно холодит сквозь тонкую ткань мантии. Это ощущение странным образом успокаивало — будто напоминало, что ты в Слизерине, где комфорт всегда идёт рука об руку с расчётом. В камине негромко потрескивали дрова — редкая роскошь для влажных подземелий, но профессор Снейп никогда не экономил на уюте своей гостиной. Огонь был ровный, не слишком яркий, и его языки отбрасывали на стены мерцающие блики. Серебряные канделябры ловили отражение пламени и дробили его на десятки искр, которые скользили по гобеленам, изображающим древние слизеринские символы. За толстыми стеклянными панелями слышался приглушённый, почти интимный шёпот воды — озеро дышало совсем рядом. Иногда в темноте за стеклом мелькало движение, и на секунду появлялись жёлтые или бледно-зелёные глаза, изучающие нас с ленивым любопытством, прежде чем снова исчезнуть в глубине. Всё это вместе создавало странную, почти медитативную атмосферу: немного сонную, немного опасную и очень по-слизерински уютную. Казалось, будто мы оказались не в школе, а в затерянном подводном мире, где время течёт иначе и ничто не требует спешки. Короста дремала у меня на коленях, свернувшись плотным тёплым клубком. Иногда она подрагивала усами или тихо поскрипывала зубами во сне. Я машинально гладила её по спинке, чувствуя под пальцами шерсть — неожиданно мягкую и чистую для крысы. Это однообразное движение помогало удерживать мысли в порядке, не давая им разбредаться слишком далеко. — Нет, ну правда, — Теодор раздражённо взъерошил свои тёмные волосы, окончательно превратив их в хаотичный беспорядок. Он откинулся в кресле и посмотрел в потолок, словно надеялся найти там сочувствие. — Макгонагалл явно перегибает палку с этими свитками по анимагии. Три фута пергамента о теоретических основах трансформации! Как будто мы все собираемся стать анимагами прямо завтра и устроить парад превращений во дворе. Он выразительно закатил глаза, но раздражение быстро сменилось живым интересом. Нотт подался вперёд, опершись локтями о подлокотники, и хитро прищурился: — Хотя… история про незарегистрированных анимагов всё-таки занятная. Помнишь, я рассказывал? Про тех двоих, которых поймали в прошлом веке? Я кивнула, не отрываясь от Коросты, продолжая гладить её ровными, успокаивающими движениями. В голове медленно всплывали обрывки воспоминаний: пересказы Теодора, строгие лекции Макгонагалл с её сухими формулировками, случайные упоминания в старых выпусках «Ежедневного пророка». Особенно отчётливо запомнился тот момент, где анимага вычислили по пустяку — почти незаметной детали, которую все остальные упустили, посчитав незначительной. — Ещё бы, — пробормотала я, почти машинально, — особенно часть, где их вычислили по… Фраза оборвалась сама собой. Мои пальцы, продолжая привычно гладить Коросту, скользнули по её передней лапке — и остановились. Там, где должна была быть крошечная, но ощутимая косточка пальца, была пустота. Знакомая пустота. Та, которую я ощущала десятки раз и каждый раз списывала на случайность, на «ну, крыса и крыса, мало ли что с ней было до меня». На этот раз списать не получилось. По спине пробежал холодок — резкий, неприятный, как от внезапно распахнувшегося окна зимой. Внутри что-то дрогнуло, и привычная уютная атмосфера гостиной вдруг показалась слишком тесной. Эта деталь больше не была мелочью. Она внезапно стала центром картины. Двенадцать лет. Я столько раз слышала эту историю, что она давно превратилась в заученную легенду, почти сказку с плохим концом. Взрыв на маггловской улице. Двенадцать погибших магглов — число, которое всегда повторяли с особым нажимом. Один обвиняемый — Сириус Блэк, предатель, безумец, убийца. И ещё один погибший — Питер Петтигрю, герой, который якобы попытался остановить Блэка. От Петтигрю, по официальной версии, осталось немного. Всего лишь палец. Оторванный мизинец, найденный на месте трагедии. Ни тела, ни следов борьбы — только палец. Тогда это казалось достаточным доказательством. В конце концов, что может остаться от человека после мощного взрыва? Палец. Я опустила взгляд на Коросту и непроизвольно сжала её чуть крепче. Она недовольно зашевелилась, но не проснулась. Я вглядывалась в её мордочку, в мелкие глаза, в настороженно подёргивающиеся усы. Она всегда была… странной. Не ласковой, как крысы у других учеников, но и не дикой. Слишком умной. Слишком осторожной. Слишком осознанной. Я вдруг вспомнила, как иногда ловила её взгляд — долгий, оценивающий, не животный. В такие моменты мне казалось, что на меня смотрит кто-то, кто понимает больше, чем должен. Тогда я отмахивалась от этой мысли. Фантазия, нервы, усталость. А теперь? Почему она вздрагивает от резких звуков сильнее обычного животного? Почему прячется не только от кошек, но и от людей — даже от других учеников, которые не представляют для крысы никакой реальной угрозы? Почему она так ловко избегает чужих рук, будто заранее просчитывает движение? Слова профессора Макгонагалл всплыли в памяти неожиданно чётко. Лекция об анимагах, произнесённая сухим, деловым тоном, как будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. Незарегистрированные анимаги. Мелкие привычки. Незначительные детали. Физические особенности, которые не всегда исчезают при трансформации. Шрамы. Увечья. Отсутствующие части тела. То, что магия не может или не хочет полностью скрыть. Оторванный палец. Меня словно окатило ледяной водой. Всё, что раньше существовало в голове разрозненными фактами, вдруг выстроилось в чёткую, пугающе логичную линию. Петтигрю считали мёртвым, потому что все были уверены: он погиб при взрыве. Никто не искал тело — никто не искал его вообще. Зачем искать того, кого официально похоронили? Но если он был анимагом… если мог исчезнуть в ту же секунду, сменив форму… если вместо трупа остался лишь палец, добровольно оставленный как доказательство собственной «гибели»… Он мог быть где угодно. Кем угодно. Крысой. Крысой без пальца. Я почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло — тихо, но окончательно. Как последний фрагмент мозаики, который долго не удавалось пристроить, вдруг идеально лёг на своё место. Сердце забилось быстрее, кровь прилила к лицу, и мне стало трудно дышать, несмотря на тёплый воздух гостиной. Не может быть. И всё же… всё сходилось. — Petrificus Totalus! — выпалила я, даже не осознавая движения собственного тела. Палочка оказалась в руке раньше, чем мысль успела оформиться до конца. Заклинание сорвалось с губ резко, на выдохе — не как тщательно выверенное, а как инстинктивное. Короста не успела ни пискнуть, ни дёрнуться: её крошечное тельце вытянулось и застыло, словно кто-то выключил в ней жизнь одним щелчком. Тишина ударила по ушам. Нотт дёрнулся так, что едва не выронил чашку с кофе. Тёмная жидкость опасно качнулась у самого края, и он в последнюю секунду поставил её на стол с глухим стуком. Несколько капель всё же выплеснулись на каменную поверхность, но он даже не обратил на это внимания — смотрел только на меня. — Ракель?.. — осторожно начал он. — Что за… — Тео, мне кажется, я сошла с ума, — перебила я его, почти не слыша собственного голоса. Слова прозвучали слишком тихо, слишком быстро, словно я боялась, что если скажу их громче, они станут реальностью. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы, сжимающие палочку, слегка дрожали — я ненавидела это ощущение, эту потерю контроля. — Как я раньше не сложила всё вместе? — продолжила я, уже торопливо, почти захлёбываясь. — Помнишь, ты рассказывал… про Петтигрю. Что от него нашли только палец. Один. Единственный. А теперь посмотри на Коросту. Я протянула ему застывшую крысу. Руки у меня были тёплые, даже горячие, а Короста — неприятно холодная, как камень. Теодор наклонился ближе, сначала без особого выражения, скорее из вежливости… а потом его лицо изменилось. Зрачки расширились. Брови медленно поползли вверх. Он замер. — Мерлинова борода… — выдохнул он, почти благоговейно. — У неё… нет пальца. Он осторожно, почти боясь прикоснуться, указал на переднюю лапку. — И сколько, говоришь, она у вас живёт? — Двенадцать лет, — ответила я едва слышно. Это число прозвучало между нами как приговор. — Ровно двенадцать. Перси нашёл её в саду через пару дней после… — я запнулась, — после той ночи. После взрыва. После того, как Петтигрю погиб. Я замолчала, делая вдох — медленный, контролируемый, как учил Снейп на окклюменции. Потом наклонилась ближе и понизила голос до шёпота, будто Короста всё ещё могла нас услышать. — И знаешь, что самое жуткое? Ты говорил, что анимаги сохраняют человеческий интеллект. Не частично — полностью. Теодор… она понимает. Реально понимает. Реагирует на имена. На разговоры. На новости. Парень резко выпрямился, словно мысль ударила его током. Лёгкая рассеянность, привычная для него, исчезла без следа — передо мной снова был Нотт, аналитик, слизеринец до кончиков пальцев. — Точно, — сказал он уже громче, слишком громко для гостиной. Потом спохватился и сбавил тон. — Помнишь, как она взбесилась, когда по радио обсуждали Блэка? Металась, шипела, будто её загнали в угол. Он посмотрел на меня внимательно, с той самой остротой, от которой обычно становилось не по себе. — Обычная крыса так не реагирует на новости, Ракель. И не замирает каждый раз, когда слышит определённые имена. Он осёкся на полуслове. — Того-Самого, — закончила я за него, чувствуя, как внутри сжимается холодный узел. — Да. Всегда. Как будто знает, что любое упоминание может быть опасным. Я сглотнула и добавила уже почти беззвучно: — И её поведение… Тео, она читает. Не как животное. Она сидит и следит глазами за строками. За газетами, за книгами. Когда думает, что никто не смотрит. Я раньше смеялась над этим. Думала — совпадение, привычка, чушь. Я посмотрела на неподвижную Коросту, и от этого взгляда по коже побежали мурашки. — А теперь я понимаю: она не притворялась крысой. Она просто была слишком хороша в этом. Теодор мгновенно насторожился. Его расслабленная поза исчезла, словно её и не было: плечи напряглись, взгляд стал острым, цепким. Он быстро окинул гостиную взглядом — один угол, второй, арка у входа, лестница, ведущая к спальням. Проверил привычно, по-слизерински, не оставляя слепых зон. К счастью, поздний час играл нам на руку. В дальнем конце гостиной у камина дремали двое первокурсников: учебники по зельеварению сползли им на колени, перья валялись на ковре, а головы то и дело клевали вниз. Потрескивание дров звучало почти оглушительно на фоне тишины, изумрудный свет от озера лениво скользил по стенам, делая тени гуще и глубже. Никто не смотрел в нашу сторону. Никто не слушал. — Инкарцеро, — прошептал Тео. Заклинание слетело с палочки легко, без лишних жестов. Магические путы мгновенно обвили Коросту, усиливая действие моего Петрификус Тоталус. Крыса осталась совершенно неподвижной — только кончики усов едва заметно дрогнули, словно рефлекс, который даже магия не смогла полностью подавить. Теодор действовал дальше без колебаний. Одним плавным движением он направил палочку на свою старую кожаную сумку, небрежно стоявшую у кресла. — Mutabilis, — коротко бросил он. Сумка затрепетала, кожа потемнела и словно уплотнилась, вытянулась, швы исчезли. Через пару секунд на полу уже стояла тяжёлая металлическая клетка с мелкой решёткой и массивным замком — не школьная безделица, а серьёзное хранилище. — Быстро, — тихо сказал Тео, пододвигая клетку ко мне. — Пересаживай её сюда. И палочку не убирай. Если это действительно он, рефлексы могут сработать даже в таком состоянии. Мои руки дрожали сильнее, чем я хотела признать. Я осторожно подхватила Коросту — её тело было неприятно тяжёлым, слишком… человеческим на ощупь. Сердце колотилось так, что казалось, его услышит вся гостиная. Я опустила крысу в клетку и тут же захлопнула дверцу, щёлкнув замком резче, чем планировала. Смотреть ей в глаза я не рискнула. — Если мы правы… — мой голос сорвался до шёпота. — Тео… выходит, все эти годы в моём доме жил… — Преступник, — мрачно закончил он за меня. Его лицо потемнело, губы сжались в узкую, злую линию. Он быстро наложил на клетку ещё несколько защитных чар — сложных, не из школьной программы. Каждый жест был точным, экономным. Всполохи магии коротко мигнули и исчезли, замки щёлкнули, словно подтверждая: выхода нет. — Человек, который предал Поттеров, — продолжил он ровно, — подставил Блэка и двенадцать лет притворялся домашним питомцем. Жил среди детей. Слушал разговоры. Ждал. От этих слов по спине пробежала ледяная дрожь. — Он спал в нашей комнате… — прошептала я. — Был рядом, когда я переодевалась. Когда мы с Селестой говорили о личном. Теодор резко повернулся ко мне и крепко сжал мою руку. Его пальцы были тёплыми, уверенными — якорь в этом внезапно перекосившемся мире. — Не сейчас, — твёрдо сказал он. — Об этом — не сейчас. Нам нужно к Снейпу. Немедленно. Он проверит всё и… — Тео на секунду замолчал, подбирая слова, — если мы правы, он обеспечит, чтобы ты больше ни секунды не была рядом с этим существом без защиты. Я глубоко вдохнула, потом выдохнула, пытаясь загнать панику обратно внутрь. Всё происходящее казалось чужим, неправильным — словно я случайно пролистала книгу и оказалась сразу в середине кошмара. — А если мы ошибаемся? — спросила я тихо, до боли прикусив губу. — Если это просто… старая крыса. Необычная, но всё же крыса. Теодор поднял клетку на уровень глаз и внимательно в неё всмотрелся. Его взгляд был холодным, расчётливым — таким, каким смотрят не на животное, а на противника. — Тогда мы извинимся перед профессором за беспокойство, — медленно произнёс он. — И пойдём спать. Он сделал паузу и добавил уже тише: — Но что-то подсказывает мне, Ракель… совпадений здесь слишком много. Декан открыл дверь своего кабинета после первого же стука — резко, словно ждал именно этого. В коридор вылился приглушённый свет, пахнущий зельями, пергаментом и чем-то горьким, почти металлическим. Чёрные глаза Снейпа мгновенно сузились, цепко оценивая нас с ног до головы: два ученика Слизерина, поздний час, напряжённые лица — и металлическая клетка в руках Нотта. — Мистер Нотт. Мисс Уизли, — произнёс он холодно, без малейшей нотки приветствия. — Я надеюсь, у вас есть исключительно веская причина беспокоить меня в столь поздний час. Я ощутила, как Теодор рядом напрягся, словно струна. Но отступать было уже поздно. Сделала шаг вперёд — слишком резкий, почти вызывающий, — и начала говорить прежде, чем сомнение успело схватить за горло. — Профессор, — я заставила голос звучать ровно, почти официально, — мы обнаружили нечто… невероятное. И, честно говоря, были бы счастливы ошибиться. Теодор молча поднял клетку выше, выводя её из тени. Металл тускло блеснул, а неподвижное серое тельце внутри стало хорошо различимо. — Незарегистрированный анимаг, — отчётливо произнёс он, глядя Снейпу прямо в глаза. — Предположительно — Питер Петтигрю. На долю секунды произошло невозможное. Выражение лица Снейпа изменилось. Его глаза распахнулись шире обычного, зрачки дрогнули, словно имя ударило его физически. Это длилось меньше мига. Уже в следующую секунду лицо снова стало каменным, отточенным до привычной маски. — Объяснитесь, — сухо сказал он и отступил в сторону, жестом приказывая войти. Кабинет встретил нас полумраком и тяжёлым запахом настоек. Мы переступили порог, дверь закрылась за спиной сама, почти с упрёком. Мы с Нотт коротко переглянулись; он едва заметно кивнул — говори. — Это была моя крыса, профессор, — начала я. — Вернее… изначально она принадлежала моему брату, Перси. Но последние недели она жила у меня. В нашей семье. Ровно двенадцать лет. Я сделала паузу, позволяя цифре осесть в воздухе. — Она появилась сразу после той ночи. В Годриковой лощине. Снейп не перебивал. Он стоял, скрестив руки, взгляд был прикован к клетке, словно он уже видел не крысу — а человека. — У неё отсутствует палец, — ровно добавил Теодор. — На передней лапе. Точно такой же, какой был найден на месте предполагаемой гибели Петтигрю. Единственное, что от него осталось. Я подошла ближе и поставила клетку на край стола. Металл тихо звякнул о дерево. — И поведение, профессор, — сказала я тише, но настойчиво. — Она читает, следит за заголовками, реагирует на имена, на новости, на разговоры. Не как животное. Нотт подхватил, не давая мне сбиться: — Особенно на имя Сириуса Блэка. После сообщений о его побеге крыса стала… паниковать. Пряталась, пыталась сбежать, вела себя так, словно понимает, что происходит. В кабинете повисла тишина — плотная, вязкая, словно воздух внезапно загустел и стал давить на грудь. Даже камин перестал потрескивать, будто магия замка затаила дыхание вместе с нами. Снейп молча обошёл стол, его шаги были почти неслышны, и наклонился к клетке, изучая крысу так, словно перед ним лежал не живой организм, а редкий, опасный ингредиент для зелья. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым, но я видела — он взвешивает. Сопоставляет. Проверяет гипотезу на прочность, как всегда делал, прежде чем нанести решающий удар. Мгновение — и сомнений в его глазах больше не осталось. Снейп выпрямился и медленно достал палочку. Движение было выверенным, точным до жестокости. Не резким — уверенным. Его голос прозвучал низко и твёрдо, словно приказ, не допускающий обсуждений: — Отойдите. Мы с другом синхронно сделали шаг назад. Я едва успела вдохнуть, когда он взмахнул палочкой. Заклинание было сложным, многоступенчатым — рука Снейпа двигалась плавно, почти изящно, будто он выводил в воздухе формулу. Серебристая дуга вспыхнула и обрушилась на клетку. На столе больше не было крысы. На её месте, сдавленно хрипя и судорожно втягивая воздух, сидел человек. Низкий, рыхлый, с обвисшими плечами и редкими, сальными прядями волос, липнущими ко лбу. Его лицо было отвратительно знакомым — в нём всё ещё угадывались крысиные черты: вытянутый нос, мелкие, бегающие глазки, длинные передние зубы, слишком заметные для человеческой улыбки. Меня будто толкнули в грудь. Я отшатнулась к стене, прижимая ладони к себе, пытаясь удержать дыхание. Теодор, не задумываясь, шагнул вперёд, встал между мной и Петтигрю, его рука уже лежала на палочке в кармане мантии. — Incarcero, — чётко и без эмоций произнёс Снейп. Магические верёвки вспыхнули в воздухе и мгновенно оплели Петтигрю, с силой вдавив его в стул. Он попытался вскрикнуть — и в тот же миг получил второе заклинание. — Petrificus Totalus! Тело Питера застыло, как статуя. Только глаза метались в панике, блестя от ужаса, как у загнанного зверя, который внезапно понял, что бежать больше некуда. — Мисс Уизли, вы в порядке? — спросил Снейп, бросив на меня быстрый, цепкий взгляд поверх очков. — Да… — я сглотнула, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. — Просто… это странно. Осознавать, что твой домашний питомец оказывается человеком, который… Я не договорила. Слова застряли где-то между страхом и отвращением. Снейп и не собирался задерживаться на объяснениях. Он резко развернулся, подошёл к камину и бросил в огонь горсть летучего пороха. — Малфой-мэнор! Пламя взметнулось, окрасившись в насыщенный изумрудный цвет, и в нём проступило лицо Люциуса Малфоя. Его волосы были, как всегда, безупречно уложены, выражение — раздражённо-снисходительное, будто его вырвали из важного разговора. — Северус? — протянул он. — Право слово, сейчас не самое подходящее время. Мы с Нарциссой… — Люциус, — резко перебил его Снейп. В его голосе было нечто новое — напряжение, граничащее с возбуждением, едва сдерживаемое, как перед долгожданным ударом. — У меня в кабинете находится живой Питер Петтигрю. Наступила короткая, звенящая пауза. Я никогда прежде не видела Люциуса Малфоя таким. Его глаза расширились, губы разжались, идеально выстроенная маска холодного аристократа дала трещину. — Повтори, — выдохнул он требовательно. — Петтигрю. Живой. В моём кабинете, — отчеканил Снейп, не отводя взгляда от пламени. — И нам нужно немедленно связаться с Фаджем. До того, как об этом узнает Дамблдор. Лицо Люциуса исчезло из камина так стремительно, будто его выдернули назад силой. — Через минуту буду, — донёсся его голос из зелёного пламени. Огонь погас. — Профессор, — я всё-таки решилась подать голос, потому что молчание в кабинете стало давить сильнее любых заклятий. — Почему так важно опередить директора? Дамблдор ведь всегда стоял за справедливость… разве нет? Снейп медленно повернулся ко мне. Его взгляд был острым, внимательным и — что меня насторожило сильнее всего — уставшим, как у человека, который слишком хорошо знает цену высоким словам. Он не ответил сразу. Вместо этого неторопливо сложил руки на груди, словно выстраивая не аргументы, а стратегию. — Потому что, мисс Уизли, — произнёс он наконец, чётко, с расстановкой, — справедливость — вещь благородная, но крайне непрактичная, если ей не указать верное направление. Он бросил короткий взгляд на обездвиженного Петтигрю и продолжил, понизив голос: — Дамблдор мыслит категориями морали. Министерство — категориями удобства. А истина… — уголок его губ дрогнул в подобии усмешки, — истина слишком часто становится разменной монетой. Особенно когда затрагивает старые войны, старые ошибки и людей, которых уже объявили чудовищами или мучениками. Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. — Если Дамблдор узнает первым, — продолжил Снейп, — он попытается поступить правильно. Публично. Открыто. И этим самым даст Министерству время опомниться, выстроить линию защиты и превратить процесс в фарс. Петтигрю могут «потерять», Блэка — снова объявить опасным, а дело — утопить в бумагах и комиссиях. Он говорил спокойно, почти равнодушно, но в этой спокойствии чувствовалась холодная, выверенная злость. Теодор, всё это время молчавший, тихо кивнул, подтверждая каждое слово: — Сейчас у нас редкое преимущество, — сказал он. — Петтигрю у нас. Живой, связанный, подтверждённый. Если действовать быстро и через нужных людей, Блэку можно обеспечить настоящий суд, а не очередной спектакль для публики. Он бросил взгляд на Снейпа: — И лишить Министерство возможности переписать историю так, как им удобно. Снейп одобрительно посмотрел на парня, чуть заметно кивнув. — Приятно видеть, мистер Нотт, что вы понимаете, как работает власть, — сухо сказал он. — Сейчас мы не спасаем мир. Мы выбираем, кому позволим первым рассказать правду — и в какой редакции. Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то предостерегающее: — Запомните, мисс Уизли: в подобных делах важно не только то, что вы знаете, но и когда и кому вы это позволяете узнать. Не прошло и минуты, как изумрудное пламя в камине взметнулось вверх резким, почти агрессивным вихрем. Из него, один за другим, шагнули два человека, будто вырванные из совершенно другого мира. Первым появился Люциус Малфой. Безупречно одетый, как всегда, — тёмная мантия сидела на нём идеально, серебряная трость тихо коснулась пола, когда он сделал шаг вперёд. Его лицо было холодным и собранным, словно он не сорвался среди ночи, а просто вышел из гостиной собственного дома, заранее зная, что именно увидит. Лишь едва заметное напряжение в плечах выдавало, что новость всё же застала его врасплох. Следом буквально вывалился Корнелиус Фадж. На нём был наспех накинутый домашний халат, перекошенный на одно плечо, а на голове — неизменный котелок, который он, по-видимому, схватил машинально и так и не удосужился снять. Волосы Министра торчали в разные стороны, лицо было бледным, а глаза широко распахнуты от плохо скрываемого ужаса. — Мерлинова борода… — выдохнул Фадж, едва взглянув на связанную фигуру на полу. Он сделал неуверенный шаг вперёд, уставившись на обездвиженного Питера Петтигрю так, словно тот мог исчезнуть в любую секунду. — Это действительно он?.. Но… как такое вообще возможно? Люциус тем временем медленно оглядел кабинет, не торопясь. Его взгляд скользнул по Снейпу, задержался на фигуре Петтигрю — холодный, оценивающий, — а затем остановился на нас с Теодором. В серых глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Или, быть может, на интерес — гораздо более опасное. — Полагаю, — протянул он ровным, отстранённым тоном, — что именно эти юные слизеринцы сыграли ключевую роль в столь… впечатляющем открытии. Министерству стоило бы это учесть. — Да-да, разумеется! — поспешно подхватил Фадж, словно боялся упустить нить происходящего. Он нервно сжал поля котелка, перекладывая его из рук в руки. — Несомненно, благодарность, награды… всё это потом. Северус, ты уже вызвал авроров? Снейп стоял в тени, почти сливаясь со стеной. Его лицо было спокойным, голос — ровным и холодным, как сталь: — Я жду вашего распоряжения, Министр. Фадж торопливо кивнул, будто опасался, что кто-то передумает. — Да, да, конечно. Немедленно. Снейп коротко кивнул в ответ и шагнул к камину. Он бросил летучий порох, и уже через несколько минут кабинет наполнился резкими вспышками зелёного пламени. Одна за другой из камина выходили фигуры в мантиях с эмблемой Министерства магии — авроры, сосредоточенные, настороженные, с палочками наготове. Воздух словно сгустился от напряжения и магии. Последним появился Аластор Грюм. Он тяжело ступал, глухо постукивая деревянной ногой по полу, а его магический глаз вращался с пугающей скоростью, оглядывая кабинет сразу в нескольких направлениях. Мужчина медленно обошёл Петтигрю по кругу, изучая его так, будто видел перед собой не человека, а особо опасный артефакт. — Поразительно, — прорычал он хрипло. — Двенадцать лет. Двенадцать лет морочил головы всему магическому миру… — его взгляд на мгновение скользнул в нашу сторону. — И в итоге его вычислили дети. Я выпрямилась. Подняв подбородок, я посмотрела Грюму прямо в глаза и твёрдо произнесла: — Я бы попросила. Мы прежде всего слизеринцы. Кингсли Шеклболт, высокий, широкоплечий и внушительный даже на фоне остальных авроров, склонился над Петтигрю. Его движения были неторопливыми и уверенными — такими, какими действуют люди, привыкшие иметь дело с по-настоящему опасными противниками. Он внимательно осмотрел серебристые нити заклинаний, которыми Снейп опутал пленника, и провёл вдоль них кончиком палочки. Магия мягко отозвалась, едва заметно дрогнув, но не ослабла. Кингсли удовлетворённо кивнул, словно подтверждая собственные выводы, и выпрямился. Из внутреннего кармана его мантии появился массивный металлический предмет — тяжёлые наручники, покрытые тонкой, почти изящной вязью рун, мерцающих приглушённым голубоватым светом. — Антимагические кандалы, — спокойно пояснил он, защёлкивая их на запястьях Петтигрю. Замки щёлкнули сухо и окончательно, словно ставя жирную точку. — Полностью блокируют любую попытку трансформации и использования магии. Он поднял взгляд на Фаджа, и в его голосе прозвучала профессиональная жёсткость: — Министр, настоятельно рекомендую немедленную транспортировку в специальную камеру для особо опасных преступников. Здесь ему оставаться нельзя. Фадж тем временем метался по кабинету, словно пойманная в ловушку птица. Он шагал из угла в угол, сжимая котелок так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Да-да, конечно, разумеется! — торопливо бормотал он, бросая нервные взгляды то на связанного Петтигрю, то на авроров. — И… нужно немедленно остановить поиски Блэка! Отозвать дементоров с территории школы… — он резко остановился и всплеснул руками. — Мерлин, что скажет пресса? А родители? Как я всё это объясню? Паника буквально проступала в каждом его движении. В этот момент вперёд шагнул Люциус Малфой. Он сделал это неспешно, уверенно, словно вся комната невольно подстраивалась под его ритм. Его голос прозвучал мягко, почти вежливо, но в нём ощущалась несомненная власть. — Если позволите, Министр, — произнёс он, глядя Фаджу прямо в глаза, — я бы предложил прежде всего допросить нашего… гостя. Под Веритасерумом. Он едва заметно улыбнулся уголком губ. — Министерству, полагаю, будет крайне полезно услышать всю правду из первых уст. Без домыслов и… неприятных сюрпризов позже. Снейп, не говоря ни слова, уже двигался к шкафу у стены. Он открыл дверцу и достал оттуда хрустальный флакон с мутноватой, вязкой жидкостью. В тусклом свете ламп она переливалась неохотно, словно сама не желала выдавать свои секреты. Лицо декана оставалось совершенно бесстрастным. Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. — Профессор, — произнесла я, стараясь удержать голос ровным, — могу я задать вопрос? О Сириусе Блэке. Что с ним будет? Снейп повернулся ко мне медленно. Его взгляд был острым, внимательным, но в голосе неожиданно прозвучала усталость — глубокая, почти горькая. — Думаю, мисс Уизли, — отчётливо сказал он, — мистеру Блэку предстоит получить не только свободу, но и значительную компенсацию за годы незаконного заключения. Он произнёс это без тени радости. Его губы сжались в тонкую линию, а пальцы чуть сильнее стиснули край мантии, словно само признание этой истины давалось ему с трудом. — Компенсацию?.. — простонал Фадж, растерянно оглядываясь. — Это же… это же колоссальные суммы! Прецедент! — Абсолютно необходимо, — холодно перебил Люциус Малфой, небрежно поправляя манжеты. — Более того, при грамотной подаче этот инцидент может сыграть вам на руку, Министр. Он говорил спокойно, почти доверительно: — Героическое разоблачение. Торжество справедливости. Ошибка, которую Министерство мужественно исправило. Пресса обожает подобные истории. Фадж заметно оживился, в глазах мелькнул интерес, но тут же он настороженно нахмурился, бросив быстрый взгляд на Малфоя. — И восстановление честного имени древнего рода, — негромко добавил Теодор Нотт, до этого молча стоявший в тени. — Блэки по-прежнему влиятельны, хоть и малочисленны. Их поддержка может оказаться весьма… своевременной. Я наблюдала за этой словесной партией, поражаясь тому, с какой лёгкостью Малфой-старший и Нотт направляют разговор в нужное русло. Ни давления, ни угроз — только намёки, логика и расчёт. Настоящие слизеринцы. Мастера политических шахмат. — Полагаю, — глухо вмешался Грюм, шагнув вперёд и тяжело стукнув деревянной ногой по полу, — нам стоит поторопиться с допросом. Петтигрю может знать слишком много. И чем быстрее мы узнаем все детали, тем лучше будет для всех нас.