III. Против течения

Пока Хогвартс ходил ходуном, словно старый шкаф, в который кто-то слишком резко врезался заклинанием, а вся магическая Британия захлёбывалась слухами, истериками и свежими передовицами «Ежедневного пророка» — «Петтигрю арестован!», «Сенсация десятилетия!», «Кто следующий?» — я, к собственному удивлению, чувствовала не панику, а странное, холодное спокойствие. То состояние, когда понимаешь: прятаться больше бессмысленно. И, что куда важнее, — скучно. Я решила сыграть в открытую. Без полумер, без осторожных намёков и, уж точно, без скромности. С изрядной долей наглости, тщательно отполированной до уровня «слишком хорошо воспитана, чтобы это выглядело хамством». Я написала Нарциссе Малфой. Не поздравление. Не благодарность. И даже не извинения за причинённые неудобства её фамильной гордости. Я написала ей с просьбой отменить казнь Клювокрыла. Если честно, я собиралась выжать из ситуации максимум возможного. Если уж включать слизеринскую натуру — то не на половину мощности, а сразу на полную, с характерным шипением и предупреждающим взглядом. На кону было не только спасение одного крайне недооценённого гиппогрифа, но и редкий, почти коллекционный шанс уколоть Малфоев. Аккуратно. Изящно. Так, чтобы формально придраться было не к чему — ни к тону, ни к словам, ни к формулировкам, — но чтобы осадок остался. Долгоиграющий. С привкусом неудобства. Главным рычагом давления стало грядущее освобождение Сириуса Блэка. Событие громкое, неудобное, скандальное и, что особенно приятно, — не обошедшееся без моего участия. До сих пор не укладывалось в голове, что именно я оказалась в числе тех, кто вытащил бывшего узника Азкабана из «ямы» и вернул его в мир живых — в юридическом, моральном и магическом смысле. Иногда мне казалось, что произошла ошибка кастинга: будто меня по недоразумению назначили героем истории, на которую я даже не подавала заявку. Я прекрасно понимала: рассчитывать на благодарность Нарциссы Малфой — занятие для отчаянных оптимистов и людей с серьёзными проблемами самооценки. Тёплые слова от бывшей Блэк за помощь её кузену были бы чем-то из области фантастики. Но, если быть честной, благодарность меня интересовала меньше всего. Мне нужен был результат. А выбора, по большому счёту, у меня не было. Можно было, конечно, попытаться зайти с другой стороны — надавить на её «человечность». Если она у неё вообще присутствует в функциональном состоянии. Напомнить, кем вырастет её сын, если из-за мальчишеской глупости погибнет ни в чём не повинное магическое существо. Намекнуть, что дети имеют неприятное свойство впитывать не только фамильные ценности, но и фамильные грехи. В конце концов, даже самые знатные фамилии не застрахованы от того, что их наследники унаследуют худшие черты родителей. Мы все это прекрасно знаем. Просто предпочитаем не произносить вслух — особенно в присутствии тех самых родителей. Письмо я писала не одна. Мы работали над ним вместе с Теодором. И, признаюсь, без него эта затея была бы либо слишком резкой, либо слишком эмоциональной — а значит, обречённой. Его чистокровное воспитание оказалось бесценным: Нотт умел формулировать мысли так, что даже завуалированный ультиматум звучал как вежливая рекомендация, произнесённая за чашкой чая. Он чувствовал грань между давлением и оскорблением так же тонко, как другие чувствуют фальшь в музыке. К тому же Тео знал эту семью изнутри. Понимал, на какие струны можно нажать, чтобы зазвучало именно то, что нужно, а какие лучше не трогать вовсе — чтобы не спровоцировать обратный эффект. Сначала он был против. Нотт сразу понял, насколько рискованной может быть эта затея — и для меня, и для него. Малфои не прощают вмешательства, особенно когда оно подано красиво и с улыбкой. Но, как показала практика, перед Ракель Уизли ещё никто долго не сопротивлялся. И Теодор Нотт, при всём своём здравомыслии и холодной логике, исключением не стал. «Миссис Малфой, Прошу простить за внезапное обращение — я отдаю себе отчёт в том, что подобные письма редко приносят удовольствие адресату. Однако обстоятельства, к сожалению, не оставляют пространства для промедления, а потому требуют решения взвешенного, своевременного и, смею надеяться, мудрого. Я обращаюсь к Вам не только как представительница факультета Слизерин, для которого понятия расчёта и дальновидности всегда были не пустым звуком, но и как человек, искренне заинтересованный в судьбе Вашего сына и в сохранении той самой справедливости, о которой так часто говорят — и так редко демонстрируют — в стенах Хогвартса. Недавние события, связанные с арестом Питера Петтигрю, создали уникальное окно возможностей. Ситуация, безусловно, сложная и во многом неудобная для магического сообщества, однако именно в такие моменты появляется шанс действовать не импульсивно, а разумно — так, чтобы предотвратить ущерб невинному существу и одновременно продемонстрировать благоразумие тех, кто обладает влиянием и правом выбора. Речь идёт о гиппогрифе Клювокрыле — существе, которое в сложившихся обстоятельствах может оказаться под угрозой не по своей вине. Своевременное вмешательство позволит избежать непоправимого вреда и покажет, что решения, принимаемые в подобных ситуациях, основываются не на эмоциях и не на желании наказать, а на трезвом анализе и ответственности. Позвольте напомнить детали инцидента, произошедшего в начале учебного года на занятии по уходу за магическими существами. Профессор Хагрид, как свидетельствуют показания учеников, предоставил всем участникам урока чёткие и недвусмысленные инструкции по обращению с гиппогрифом. Тем не менее, Драко, руководствуясь собственной оценкой ситуации и, вероятно, недооценив последствия своих действий, допустил поведение, которое и привело к произошедшему. Я подчёркиваю это не с целью возложить вину, а для того, чтобы отделить безрассудство от умысла — и, что не менее важно, человека от существа, которое оказалось крайним в этой цепочке решений. В ближайшем будущем ожидается освобождение Сириуса Блэка — событие, имеющее значение не только с точки зрения торжества справедливости, но и с позиции репутации всех семей, так или иначе оказавшихся вовлечёнными. Я позволю себе отметить, что приложила определённые усилия, чтобы этот процесс стал возможен. Именно поэтому считаю уместным напомнить: сейчас у нас есть шанс действовать так, чтобы избежать лишних потерь и ненужных осложнений. Ваше решение относительно судьбы Клювокрыла может стать примером истинной мудрости и дальновидности. Оно способно продемонстрировать, что забота о будущем Вашего сына проявляется не только в защите фамильных интересов, но и в умении различать ответственность и ошибку, силу и жестокость, принципиальность и упрямство. Я убеждена, что совместными усилиями возможно прийти к решению, которое сохранит честь семьи Малфой и обеспечит благополучие всех, кого затронули эти события. Прошу Вас рассмотреть возможность отмены любых мер, способных причинить вред Клювокрылу. Уверена, что подобное решение будет воспринято как проявление благоразумия, предвидения и истинного достоинства — качеств, которые традиционно ассоциируются с Вашей фамилией. С уважением и искренней признательностью, Ракель Уизли».

***

Пока я ждала ответ от Нарциссы Малфой — ответ, который теоретически должен был прийти, практически — мог потеряться между фамильной гордостью, серебряными гербами и вечным «мы вам сообщим» — жизнь в Хогвартсе неожиданно вошла в фазу редкого, почти подозрительного умиротворения. Того состояния, когда ты каждую минуту ждёшь, что где-нибудь взорвётся котёл, воскреснет древнее зло или, на худой конец, Филч объявит внеплановую проверку коридоров. Но нет. Ничего не происходило. И это настораживало. Последние учебные деньки тянулись лениво и сладко, как растаявшая ириска. Учёба формально ещё существовала, но воспринималась всеми как нечто символическое. Мы ходили на занятия, кивали, записывали первые две строчки, а дальше либо рисовали на полях, либо планировали каникулы, либо делали вид, что внимательно слушаем, пока профессор не отворачивался. Солнце щедро заливало двор, траву, каменные стены замка, и казалось, что сам Хогвартс решил немного выдохнуть после года непрерывных катастроф. Мы сидели на газонах, спорили, кто из профессоров первым сбежит на каникулы (ставки делались на Флитвика — маленький, юркий, исчезнет незаметно), и радовались редкому ощущению, что мир хотя бы временно не горит. Я проводила время с друзьями и ловила себя на том, что улыбаюсь без причины. И, признаться, чувствовала себя слегка… важной. Не в плохом смысле. Скорее в духе: да, я влезла в политику, в дела Министерства и семью Малфоев — и всё ещё жива. Гарри в эти дни был отдельным феноменом. Если бы счастье излучало свет, его можно было бы использовать вместо Люмоса. Он был мне безумно благодарен — настолько, что пару раз я ловила себя на мысли, что ещё немного, и он начнёт кланяться. Когда Сириуса Блэка нашли в заброшенной деревне, доставили в Министерство и, наконец-то, сделали то, что следовало сделать тринадцать лет назад — разобрались, — магическая Британия испытала коллективный неловкий кашель. Газеты резко сменили тон, чиновники внезапно вспомнили, что «следствие — дело сложное», а некоторые авроры явно начали подыскивать себе новые оправдания. Разбирательство было громким, нервным и крайне неудобным для половины зала. Зато финал оказался тем редким чудом, когда справедливость не только появилась, но и задержалась достаточно долго, чтобы все её заметили. Сириуса официально оправдали. Почти сразу после этого Поттер получил письмо. Настоящее. Бумажное. От крёстного отца. Я не видела текста — Гарри держал его так, будто оно могло испариться от лишнего взгляда, — но мне хватило выражения его лица. Глаза у него загорелись иначе, чем раньше. Не восторженно, не истерично, не с привычной осторожностью. А спокойно. Уверенно. Как у человека, которому впервые в жизни пообещали, что он не один — и это не ложь. Они договорились, что после полугодового лечения Сириуса от последствий Азкабана — а это, мягко говоря, не спа-курорт с травяным чаем — он возьмёт опеку над Гарри. Официально. По-настоящему. И, цитирую Поттера, «они заживут». Я тогда лишь приподняла бровь. Потому что прекрасно понимала, что «заживут» в его исполнении означает: сомнительные решения, внезапные путешествия, много смеха, немного опасности и ощущение дома, которого у него никогда не было. И именно это делало меня безумно счастливой за него. Гарри слишком рано узнал, что такое одиночество. И если судьба наконец решила компенсировать это слегка потрёпанной, упрямой, саркастичной, но настоящей семьёй — я была только за. Даже если эта семья включает человека с репутацией «самого опасного беглеца десятилетия». Этот период навсегда остался у меня в памяти. Особенно один день. Мы с Селестой возвращались в гостиную Слизерина, обсуждая мою поездку к ней в начале июля. Она рассказывала про поместье, бесконечные коридоры, фамильные портреты и родственников, которые смотрят так, будто оценивают тебя на предмет «достойна ли ты вообще дышать этим воздухом». — Главное, — говорила Селеста, — не пугайся. Они сначала холодные, потом отстранённые, потом снова холодные, но уже привыкшие к твоему существованию. — Очаровательно, — отозвалась я. — Прямо мечта, а не каникулы. Я как раз собиралась добавить что-нибудь язвительное про аристократическое гостеприимство, когда из ниоткуда выскочил Гарри. Он налетел на меня с такой скоростью, что я едва устояла на ногах, и тут же сжал в объятиях так, будто боялся, что я исчезну. — СПАСИБО! — выдохнул он мне куда-то в плечо. — Поттер, — прохрипела я, — либо ты меня отпускаешь, либо я падаю в обморок и порчу твою счастливую статистику. Он отстранился, всё ещё сияя, как человек, которому одновременно подарили семью, надежду и пожизненный запас пирогов моей мамы. — Я серьёзно, — сказал он. — Я этого никогда не забуду. Селеста смотрела на нас с лёгким изумлением и выражением лица, которое ясно говорило: что ж, сегодня у гриффиндорцев разрешены объятия без предупреждения. А я просто улыбнулась. Потому что в тот момент поняла: ради таких дней можно пережить и Малфоев, и Министерство, и общественное мнение, и даже экзамены. Хотя экзамены — это, конечно, уже на грани героизма. Ответного письма от миссис Малфой я так и не дождалась. Ни пергамента с идеальным наклоном букв, ни выверенного до последней запятой «дорогая мисс Уизли», ни ледяного послевкусия аристократического одобрения, от которого хочется немедленно вымыть руки и перечитать «Историю падения древних родов». Честно говоря, я уже почти смирилась с мыслью, что моё письмо либо: а) сожгли в камине Малфой-мэнора как потенциальную угрозу чистокровному порядку, б) разобрали на семейном совете под лозунгом «кто пустил Уизли к перьям и чернилам», в) отдали домовому эльфу в качестве салфетки. Но Малфои, как выяснилось, не любят отвечать письмами. Они предпочитают живые сцены, каминный свет и драматические паузы. Разумеется. Драко нашёл меня в гостиной Слизерина перед самым отбоем — в то волшебное время суток, когда большинство студентов либо уже спят, либо делают вид, что спят, а на самом деле обсуждают чужие жизни шёпотом, достойным разведывательных операций. Огонь в камине лениво потрескивал, зелёные отблески воды за окнами делали лица окружающих подозрительно потусторонними, и вся обстановка буквально кричала: «Сейчас будет что-то важное». Он подошёл без привычного фырканья, без язвительного комментария и — что насторожило сильнее всего — без свидетелей. Сел рядом. Просто сел. И уставился в огонь, словно надеялся, что пламя подскажет ему, как разговаривать с Уизли без внутреннего кризиса идентичности. Я напряглась мгновенно. Слишком спокойно. Слишком тихо. Через пару секунд он протянул руку и аккуратно положил мне на колени небольшой свёрток. Я посмотрела сначала на свёрток. Потом на него. Потом снова на свёрток — с тем выражением лица, с каким обычно смотрят на подозрительные артефакты с пометкой «не вскрывать без присутствия аврора и экзорциста». — Что это? — осторожно спросила я, автоматически перебирая в голове варианты: проклятие замедленного действия, фамильный артефакт, тест на лояльность или просто очень дорогая форма пассивной агрессии. — Расслабься, — фыркнул он, но как-то… устало. — Оно не кусается. И не взрывается. Пауза. — По крайней мере, не должно. — О, это сразу внушает доверие, — пробормотала я. — Продолжай. — Матушка попросила передать, — сказал он, глядя всё ещё в камин. — Небольшая благодарность. Лично от неё. За то, что её кузен вернулся в семью. Я моргнула. Потом ещё раз. — Подожди, — медленно произнесла я. — Ты сейчас серьёзно сказал слова «благодарность» и «Уизли» в одном предложении? — Сам не верю, — отозвался он сухо. — День вообще странный. Под его внимательным, почти напряжённым взглядом я всё же развернула свёрток. Делала это медленно, аккуратно, внутренне готовясь к любым сюрпризам — от кровавых клятв до миниатюрного проклятого гобелена с генеалогическим древом. Но внутри оказался серебряный ягнёнок. Изящный, тонкой работы, с холодным благородным блеском и изумрудными глазами, в которых отражался огонь камина. Он выглядел так, будто его делали не для демонстрации богатства, а… с намерением. С какой-то мыслью. Я приподняла бровь. — Можно переводчика с чистокровного? — спросила я, вертя фигурку в руках. — Потому что пока это выглядит как «мы не прокляли тебя из жалости». — Твоё имя означает «ягнёнок», — пояснил он. — Матушка любит подобный символизм. Он на мгновение замолчал, потом добавил тише: — Считает, что если уж выражать признательность, то не словами. Они ненадёжны. — Очаровательно, — хмыкнула я. — То есть это не «ты тронула моё сердце», а «ты полезна, но мы не скажем это вслух»? — Скорее, — он усмехнулся, — «ты сделала то, чего от тебя не ожидали». — Это моя коронная фраза, — довольно кивнула я. — Можешь быть довольна собой, — продолжил он уже серьёзнее. — Матушка уговорила отца отменить суд над гиппогрифом. Всё. Без показательных жестов, без шума. Просто… закрыли вопрос. Он бросил короткий взгляд в сторону, будто проверял, не подслушивает ли кто. — Твоё письмо действительно произвело впечатление. Я несколько секунд молчала. Смотрела на подарок. Потом на Малфоя. Потом снова на ягнёнка, как будто он мог вдруг объяснить мне происходящее человеческим языком. — То есть… — медленно начала я. — Клювокрыл жив, свободен и не стал жертвой фамильной гордости? — Именно, — подтвердил он. — И, полагаю, никогда не узнает, насколько близко был к дипломатическому апокалипсису. Следующее произошло само собой. Я рассмеялась — громко, от души и абсолютно неприлично для уважающей себя слизеринки. Тем смехом, после которого портреты на стенах делают вид, что ничего не видели, а факультетская гордость тихо выходит покурить. И, не дав ни мозгу, ни инстинкту самосохранения даже шанса вмешаться, я просто двинулась вперёд и обняла Малфоя. Да. Обняла. Без предупреждения. Без письменного согласия. Без нотариально заверенного разрешения Нарциссы Малфой. С демонстративным плевком на личное пространство, чистокровные традиции и весь свод негласных правил «как правильно взаимодействовать с Драко Малфоем, чтобы выжить». — Да! — выдохнула я сквозь смех, сжимая его мантию. — Я знала! Я знала, что ваша семья ещё не окончательно сошла с ума! Отстранившись, я всё ещё держала его за рукав — на случай, если он решит сбежать, позвать адвоката или начать отрицать произошедшее. — Мерлин, спасибо. Правда, — добавила я уже чуть тише. — Хагрид будет счастлив. Он, возможно, даже расплачется. Или обнимет кого-нибудь. Я прищурилась. — Берегись. Он обнимает как медведь с эмоциональной травмой. Драко застыл. На долю секунды он выглядел так, будто его только что телепортировали в параллельную реальность, где Уизли обнимают Малфоев, гиппогрифы живы, а Министерство иногда признаёт ошибки. Потом он медленно, очень осторожно положил руку мне на плечо. Неуверенно. Почти с опаской. Как человек, который впервые гладит опасного зверя и очень надеется, что тот сегодня в хорошем настроении. — Не за что, — сказал он тихо. — И… Он запнулся. Драко Малфой. Запнулся. Если бы кто-то в этот момент сделал колдографию, она бы стоила состояния. — Ты поступила правильно, — наконец произнёс он, будто признавая что-то крайне неприятное, но неизбежное. — Как, впрочем, всегда делаешь. Даже если мне это категорически не нравится. Я усмехнулась — уже без привычной бравады. Почти серьёзно. Почти по-взрослому. — Иногда, Малфой, — сказала я, — правильные поступки выглядят крайне неудобно. Пожала плечами. — Особенно если тебя с детства учили, что честь семьи важнее чьей-то жизни. Или здравого смысла. Или совести. Выбирай по вкусу. Он посмотрел на меня внимательно. Без привычной иронии, без защитной маски высокомерия. Просто посмотрел — так, будто впервые видел во мне не раздражающую Уизли, а человека, с которым… неприятно, но приходится считаться. — Ты странная, Уизли, — наконец сказал он. — И наглая. Особенно учитывая, что ты осмелилась написать моей матушке. Короткая пауза. — Но твоим упрямством можно гордиться. Я театрально вздохнула, закатив глаза: — Самый страшный грех из всех возможных, — протянула я. — Быть упрямой, живой и иметь собственное мнение. Я пожала плечами. — Но я уже смирилась. И, как видишь, мир пока не рухнул. Хотя вы очень старались. Он фыркнул. Тихо. Почти улыбнулся.