IV. Бесконечное лето

— Мы так не договаривались, Трэверс! Это нарушение всех конвенций, писаных и неписаных! — возмутилась я, драматично всплеснув руками, отчего чашка с чаем на столике жалобно дзынькнула. — Ну прости, Ракель! — Селеста виновато поджала губы, выглядя при этом как нашкодивший котёнок, застигнутый над разбитой вазой династии Мин. — Откуда мне было знать, что родителям вдруг взбредет в голову устроить этот пафосный балаган в честь моего четырнадцатилетия? Они сообщили мне об этом за завтраком, между тостом с джемом и свежими сплетнями из «Пророка»! Я обиженно засопела и перевела тяжелый взгляд на ближайшую статую. Какой-то древнегреческий атлет с фиговым листком в стратегически важном месте смотрел на мир с выражением глубокой скорби и легкого презрения к смертным. Судя по надменному изгибу мраморных губ, идея бала ему тоже казалась полным провалом. Мы с ним ментально чокнулись бокалами с невидимым ядом. Уже четвёртый день я обитаю в поместье Трэверсов — месте, где слово «скромно» считается грязным ругательством, за которое, вероятно, моют рот мылом. Огромная, вылизанная до последнего листочка территория, где даже птицы, кажется, чирикают по утвержденному расписанию. Особняк таких размеров, что в его восточном крыле можно потерять не только совесть (если она вдруг завалялась), но и целый полк солдат, а найти их только к следующему лету. И, конечно, целая армия домовиков, которые материализуются из воздуха с пугающей скоростью, стоит только подумать о стакане воды. И родители… Ария и Карл. Я честно готовилась к худшему. Моё воображение рисовало картины инквизиции: холодные, чопорные аристократы с выражением лиц «фу, Уизли дышит нашим очищенным магией воздухом». Я ждала допросов с пристрастием, косых взглядов и, возможно, попыток незаметно измерить мой череп на предмет соответствия стандартам. Но реальность оказалась куда спокойнее, хотя и со своим колоритом. Меня не сверлили взглядами, не требовали отчета о финансах моей семьи и не измеряли уровень «приличия» зачарованным моноклем. Более того, родители Селесты выбрали самую удачную тактику — «вежливое игнорирование». Они скользили по мне взглядом, как по новому торшеру, который не совсем вписывается в интерьер эпохи Ренессанса, но выкидывать его лень, да и стоит он в темном углу. И это, признаться, было настоящим подарком судьбы. Лучшее отношение к «неправильной» Уизли со змеиного факультета — это когда её просто не замечают. Казалось, всё складывается идеально, как в самом сладком сне. Свежий воздух, отсутствие домашних заданий и вечно недовольного Снейпа, библиотека размером с небольшой стадион, в которой можно утонуть в фолиантах и быть найденной археологами только через пару столетий. Мы с Селестой вели исключительно растительный образ жизни: гуляли по лабиринту сада (стараясь не заблудиться навечно), загорали у декоративного пруда с золотыми рыбками, каждая из которых стоила дороже моей метлы, болтали ни о чём и методично выводили из себя портреты предков. Особенно нам нравилось приставать к прапрадеду Селесты, суровому мужчине в напудренном парике, с неудобными вопросами вроде: «А вы сами-то за кого голосовали в восемнадцатом веке? И правда ли, что вы мылись всего два раза в жизни?» Его возмущенное пыхтение было музыкой для наших ушей. Жизнь была прекрасна, как сливочное пиво в жаркий июльский день. Пока не грянула подстава эпических масштабов. Послезавтра в поместье Трэверсов будет бал. Официальный приём. В честь малого магического совершеннолетия Селесты. С оркестром, танцами и всей той светской мишурой, от которой у нормальных людей сводит скулы. И — сюрприз! — я, разумеется, приглашена. Не как декорация, а как гостья. Уизли на балу чистокровных снобов. Звучит как начало очень плохого анекдота или, что вероятнее, фильма ужасов, где я буду главной жертвой этикета. Почему я злюсь? О, у меня есть целый свиток причин, которым можно обмотать это поместье по периметру дважды. Во-первых, сюда съедутся сливки чистокровного общества. И когда я говорю «сливки», я имею в виду тех людей, которые даже моргают синхронно и с чувством собственного превосходства. Это не просто гости, а ходячие энциклопедии генеалогических древ, которые умеют кривить носы с таким достоинством, что это впору вносить в обязательную школьную программу Хогвартса как отдельную дисциплину. Для них я буду не просто подругой именинницы, а чем-то вроде экзотического зверька в зоопарке или неудачного эксперимента по смешению красок. «Смотрите, живая Уизли в естественной среде обитания аристократов! Не кормить, руками не трогать, при вспышках может шипеть». Во-вторых, этот проклятый дресс-код. Мне придётся напялить на себя платье, которое по своей конструкции напоминает скорее средневековое орудие пыток, замаскированное под шёлк и кружева. В нём невозможно ни нормально поесть (один лишний эклер — и корсет выстрелит пуговицей в глаз какому-нибудь лорду), ни вдохнуть полной грудью, ни, подозреваю, убежать в случае глобальной катастрофы. Я буду передвигаться с грацией парализованной утки, молясь Мерлину, чтобы не запутаться в подоле и не рухнуть к ногам какого-нибудь важного старикашки, словно поверженный рыцарь. В-третьих, от меня ожидают манеры уровня королевского приёма. Нет, я не дикарка, выросшая в лесу с волками. Мама нас дрессировала… в хорошем смысле этого слова. «Локти со стола, Ракель!», «Джинни, не чавкай!», «Фред, вынь жабу из супа!». База этикета у меня есть, спасибо Молли Уизли. Плюс три года выживания в змеином гнезде Слизерина научили меня главному: улыбаться самой лучезарной улыбкой, когда хочется вцепиться собеседнику в глотку, и хранить ледяное молчание, когда внутри всё кипит и требует высказать всё, что я думаю об умственных способностях оппонента. Я знаю, какой вилкой есть рыбу, а какой — десерт, и даже помню, что салфетку не затыкают за воротник, если ты старше пяти лет. Но вот танцы… Это не те пляски у костра после победы в квиддиче и не хаотичные прыжки под «Ведуний», которые мы устраиваем в гостиной факультета, когда старосты не видят. Это разные танцы. Старинные. Сложные. Смертельно опасные для репутации. С поклонами под углом ровно сорок пять градусов, с шагами, выверенными до миллиметра, с поворотами, от которых кружится голова, и партнёрами, чьи ноги стоят дороже всего имущества моей семьи. И главное — с полным, абсолютным отсутствием возможности импровизировать. Ты либо танцуешь менуэт, либо позоришься на веки вечные. А вот здесь, как говорится, и начинается трагедия, потому что моя грация заканчивается там, где начинается музыкальный такт. — Какова вероятность, что меня вообще никто не пригласит на танец? — буркнула я, скрестив руки на груди с видом человека, который уже мысленно трансфигурировал себя в портьеру. Я всерьез прикидывала шансы провести весь вечер в стратегическом слиянии с мрамором какой-нибудь несущей колонны, притворяясь крайне реалистичным элементом декора. Селеста посмотрела на меня с той снисходительной жалостью, с какой целители в Мунго смотрят на пациентов, утверждающих, что они Наполеон Бонапарт, перед тем как мягко, но решительно разрушить их иллюзии. — Минимальная. Я бы даже сказала — отрицательная. — Она безжалостно смахнула невидимую пылинку с рукава. — Во-первых, приглашены многие наши. Во-вторых, Теодор точно позовёт тебя, потому что он воспитанный, а ты — его подруга. А в-третьих, — она подняла указательный палец с менторским видом профессора Макгонагалл, — согласно «Кодексу приличий», леди, достигшая четырнадцати лет, обязана подарить хотя бы один танец кавалеру. Отказ без веской причины — вроде внезапной смерти или потери конечности — считается оскорблением рода. — Великолепно, — простонала я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Значит, выбор невелик: либо Тео, либо какой-нибудь несчастный, которому я в ритме вальса раздроблю плюсну, и он навсегда останется хромым напоминанием о моей грации. Я с опаской покосилась на подругу: — Надеюсь, Нотт меня не убьёт, если я отдавлю ему ноги? Или, что хуже, не вызовет на дуэль прямо посреди бального зала? Я слышала, его отец очень трепетно относится к целостности семейных конечностей. — Не переживай, — слишком бодро отмахнулась Селеста. В её голосе проскользнула подозрительная весёлость, с которой обычно сообщают, что зелье взорвётся через три секунды, но бежать уже поздно. — Эту проблему мы решили. Завтра к нам приедет танцмейстер. Я напряглась всем телом, словно кошка, почуявшая запах ветеринарной клиники. — …что значит «танцмейстер»? — В смысле — настоящий, дипломированный мучитель… то есть, наставник, — поправилась она, явно наслаждаясь моментом и моим вытягивающимся лицом. — Месье Этьен де Лавальер. Имя прозвучало так весомо, будто его обладатель завтракает исключительно устрицами, носит монокль даже в душе и способен испепелить взглядом за недостаточно глубокий книксен. — Француз, — добила меня Селеста контрольным выстрелом. — Строгий. Педантичный. Для него «осанка» — это религия, а сутулость — смертный грех. Он обожает слова «поза», «линия» и «элегантность». Он устроит тебе персональный экспресс-курс выживания на паркете. — Экспресс — это сколько? — с мрачным подозрением уточнила я. — День? Час? Пять минут с криком «крутись и молись, Уизли»? — Ну… — она неопределённо пожала плечами, в которых читалось философское «как повезёт». — Скажем так: к вечеру ты либо научишься танцевать, либо научишься очень убедительно стоять у стены и выглядеть аристократично несчастной. Главное — делать это с прямой спиной, иначе месье Этьен найдёт тебя даже во сне. Видя, что я уже начала мысленно составлять завещание и прикидывать, как бы поубедительнее симулировать драконью оспу, Селеста сжалилась. Она положила руку мне на плечо, и в её голосе зазвучали успокаивающие нотки — так обычно говорят с гиппогрифом, который вот-вот клюнет. — Ракель, дыши. Кислород полезен для мозга. — Она улыбнулась, уже без прежней ехидцы. — У меня есть новость, которая должна вернуть тебе волю к жизни. Или хотя бы здоровый цвет лица. Я скептически приподняла бровь, всё ещё переживая перспективу встречи с французским диктатором от балета. — Мои родители отправили официальное приглашение Сириусу Блэку. И, судя по ответной сове, он его принял. — Блэку? — переспросила я, моргнув. — Это, конечно, замечательно, будет кому добавить в атмосферу чопорного приема немного безумия и собачьего обаяния, но как это спасает меня от позора? — А ты подумай, — Селеста закатила глаза, всем своим видом показывая, что очевидные вещи приходится объяснять только мне и садовым гномам. — Лорд Блэк почти опекун, примерный семьянин — ну, насколько это к нему применимо — и вообще неразлучен со своим крестником. Мозаика в голове сложилась с громким щелчком. — Ты хочешь сказать… — Именно! — торжествующе кивнула подруга. — Он притащит с собой твоего лохматого друга-очкарика. Поттер будет там. Я выдохнула так шумно, словно сдулся воздушный шар. Гарри. Живое, осязаемое спасение в круглых очках. — Слава Мерлину, — пробормотала я, чувствуя, как паника отступает, сменяясь теплым чувством облегчения. — Значит, если Теодор вдруг решит, что его ноги ему дороже, или если меня не пригласит никто, кроме призраков… — …у тебя всегда будет запасной аэродром в лице Избранного, — закончила за меня Селеста. — Даже если вы оба не умеете танцевать, вдвоем вы будете смотреться не как изгои, а как загадочные бунтари, презирающие вальс. Это называется «стратегическое партнерство». — Или «клуб любителей наступать на мантии», — усмехнулась я, но на душе стало значительно легче. Перспектива вечера перестала напоминать эшафот. В конце концов, Гарри Поттер выжил после встречи с Тёмным лордом. Уж как-нибудь мы переживем один бал и не сломаем себе шеи на скользком паркете. Наверное. Следующий день был адовым. Не в переносном, не в поэтическом и даже не в том легкомысленном смысле, когда мы говорим «о, это был ад», просто потому что сломали ноготь или проспали завтрак. Нет, это был настоящий, канонический ад — с невидимыми котлами, ментальными чертями и одним вполне осязаемым демоном в безупречном камзоле цвета «глубокое аристократическое презрение». Месье Этьен де Лавальер оказался не просто преподавателем танцев, нанятым, чтобы подтянуть мои навыки перед балом. О нет. Он оказался моим личным, эксклюзивным палачом, выписанным прямиком из Франции по линии какого-то садистского ведомства с задачей «сломать волю, хребет и остатки самооценки одной конкретной слизеринки ровно за двадцать четыре часа». Высокий, сухой, как древний пергамент, который забыли увлажнить, с волосами, уложенными так гладко, что об них можно было порезаться, он внушал трепет. В руках у него была трость — изящная, из чёрного дерева, с серебряным набалдашником. И использовал он её вовсе не как опору. В его руках это была указка, дирижерская палочка и орудие пыток одновременно, предназначенное для тыканья в мои многочисленные, как выяснилось, недостатки. Он смотрел на меня с таким выражением, будто я — крайне неудачный, досадный эксперимент природы, который каким-то чудом выжил, научился ходить на задних лапах и теперь портит ему утро своим присутствием. — Мадемуазель… — протянул он, медленно, по-хищнически обходя меня по кругу. Мужчина двигался бесшумно, только трость иногда издавала глухой тук о паркет, заставляя меня вздрагивать. Он осматривал меня, словно сомневался: антиквариат я, подделка или просто странная мебель, которую грузчики забыли вынести на помойку. — Вы стоите, как платяной шкаф, — вынес он вердикт, остановившись у меня за спиной. — Шкаф, который пережил пожар, наводнение, падение с третьего этажа и всё равно отказался красиво умереть. — Спасибо, — автоматически отозвалась я, стараясь не сутулиться (получалось плохо). — Значит, надёжная. Тишина стала звенящей. Месье де Лавальер замер. Очень медленно, с грацией ядовитой змеи, он повернул ко мне голову. В его глазах читалась вековая скорбь всего французского балета. — Юмор, мадемуазель, — произнёс он с трагической интонацией, словно сообщал о кончине любимой бабушки, — не заменяет осанку. И уж тем более не компенсирует отсутствие грации. За первый час занятий я узнала о своём теле больше, чем за все предыдущие годы жизни. Причём это была «режиссёрская версия» моей анатомии: без цензуры, без купюр и с унизительными закадровыми комментариями. Оказалось, что я: 1. Деревянная (причем сорт древесины дешёвый). 2. Горбатая (хотя зеркало утром клялось в обратном). 3. Катастрофически косолапая. 4. Обладательница плеч, которые, цитирую, «напоминают разочарованного тролля, которому не дали дубинку». Трость месье де Лавальера жила своей жизнью. Она то и дело хлопала меня по локтям, тыкала под лопатки и выравнивала подбородок с безжалостностью геометрического инструмента. — Подбородок выше! — командовал он. — Ещё выше! Вы не ищете мелочь на полу, вы смотрите в светлое будущее, которого у вас с такими ногами может и не быть! К концу второго часа, когда я уже всерьез подумывала симулировать обморок или сердечный приступ, он остановил музыку, подошел ко мне вплотную и заглянул в глаза. — И взгляд, — вздохнул он, промокая лоб надушенным платком. — Ваш взгляд, мадемуазель. Он слишком дерзкий для женщины, претендующей на изящество, но, увы, слишком растерянный для начала революции. Определитесь уже: вы собираетесь очаровывать или свергать правительство? Потому что пока вы просто пугаете паркет. Когда он хлопнул в ладоши и подозвал Селесту, я поняла: это конец. Если до этого меня просто медленно поджаривали на вертеле критики, то теперь меня собирались публично расчленить. — Мадемуазель Селеста, — проворковал де Лавальер, и его голос мгновенно сменил регистр с «надзиратель в каменоломне» на «любящий дядюшка с наследством». — Будьте любезны, покажите этому… недоразумению, как двигается живой человек, а не голем из глины и упрямства. Селеста выплыла на середину зала. Именно выплыла. Казалось, гравитация на неё не распространяется, или у неё с ней какой-то особый пакт о ненападении. Она была лёгкой, воздушной и до отвращения идеальной. В этот момент я почувствовала укол, и это был не укол совести. Это было липкое, горячее, удушающее чувство собственной неполноценности. Я чувствовала себя трактором, который по ошибке заехал на выставку фарфора. — Встаньте в позицию, — скомандовал француз, брезгливо поправляя манжету. — Селеста будет вести. Попробуйте хотя бы не наступать ей на ноги. Обувь мадемуазель стоит дороже, чем всё ваше образование. Мы встали друг напротив друга. Трэверс мягко положила руку мне на плечо. Её прикосновение было невесомым, прохладным и уверенным. Моя же ладонь, которой я взяла её за талию, казалась мне тяжёлой, потной и чужой, словно я прицепила к себе клешню краба. Заиграла музыка. Селеста шагнула, увлекая меня за собой. — Расслабься, — шепнула она едва слышно, улыбаясь одними глазами. — Ты вся каменная. Дыши. — Если я расслаблюсь, я рухну и придавлю нас обеих, — прошипела я в ответ, судорожно пытаясь попасть в такт. — Я сейчас держусь исключительно на силе страха и спазмах в спине. Селеста легко повернула нас, её платье шуршало, как крылья ангела. Я же топала так, будто забивала сваи для нового моста. — Ты слишком много думаешь, — подбодрила она, незаметно подправляя мою руку, которая сползала куда-то не туда. — Просто слушай музыку. Представь, что ты плывёшь по течению. — Я представляю, — огрызнулась я, чудом не отдавив ей мизинец. — Только в моей версии это не река, а канализация, и я плыву топором на дно. — Прекратить эти пляски святого Витта! — рявкнул де Лавальер, постукивая тростью по ладони. — Мадемуазель Ракель! Вы танцуете с леди, а не пытаетесь завалить медведя в рукопашной! Мягче! Плавнее! Ваши руки должны быть как ветви ивы, а не как оглобли! Я почувствовала, как краска заливает лицо. Селеста была так близко, что я видела каждую идеальную ресничку. Она не сбилась ни на секунду, её дыхание оставалось ровным, в то время как я пыхтела, как старый паровоз на подъёме. Контраст был убийственным. Рядом с ней я казалась себе огромной, неуклюжей и безнадёжно земной. — Не слушай его, — снова шепнула подруга, когда мы развернулись спиной к мучителю. В её голосе не было ни капли превосходства, только искреннее сочувствие, и от этого становилось ещё хуже. — У тебя получается. Просто немного скованно. Представь, что мы на облаке. — Селеста, милая, — ядовито улыбнулась я, глядя поверх её плеча на де Лавальера, который, кажется, молился богам искусства о ниспослании мне хоть капли таланта. — Если мы на облаке, то я — то самое грозовое, которое сейчас шарахнет молнией и испортит всем пикник. — Ты забавная, когда злишься, — хихикнула она. — Я не злюсь, я в панике. Это разные стадии отчаяния. И вообще, — я попыталась сделать изящный пируэт, но вышло, будто я поскользнулась на банановой кожуре, — мне кажется, он специально поставил нас вместе. Чтобы на твоём фоне моя грация выглядела как последствия тяжелой контузии. — О нет! — вдруг вскрикнул француз, закрывая глаза рукой. — Мои глаза! Они кровоточат! Мадемуазель, вы поворачиваетесь с грацией падающего шкафа! — Видишь? — прошептала я Селесте, крепче сжимая её талию, чтобы не упасть. — Шкаф. Я расту. Полчаса назад я была просто табуреткой. Трэверс тихо фыркнула, пытаясь сдержать смех, и на секунду, всего на крошечную секунду, мне стало немного легче. Если я не могу танцевать, то хотя бы могу смешить. Хоть какая-то польза от моего существования на этом паркете. — Стоп! — рявкнул наконец де Лавальер. Это короткое слово прозвучало для меня как помилование, зачитанное у эшафота. — На сегодня достаточно. Я больше не могу смотреть, как вы унижаете святое. Как только музыка стихла, магия, державшая меня в вертикальном положении, испарилась. Гравитация, с которой я боролась последние девять часов, радостно навалилась на меня с удвоенной силой, напоминая, что я — существо земное, тяжелое и, судя по ощущениям в икрах, сделанное из свинца. Я не села на скамейку — я на неё стекла. Мои ноги гудели не просто как высоковольтные провода, а как целый трансформаторный завод в час пик. Селеста опустилась рядом. На её лбу блестела ровно одна капелька пота — видимо, для декорации, чтобы доказать, что она вообще человек. Она протянула мне бутылку с водой. — Ты жива? — спросила она, и в её голосе звучала смесь жалости и медицинского интереса. — Технически — да, — прохрипела я, принимая воду трясущейся рукой. Крышку пришлось откручивать, зажав бутылку между коленями, потому что пальцы объявили забастовку. — Но если мне сейчас придётся встать, я сделаю это исключительно в рамках теории эволюции: сначала поползу, потом встану на четвереньки, и только к выходу, может быть, выпрямлюсь. Де Лавальер в это время надевал перчатки с видом хирурга, закончившего вскрытие неудачного пациента. — Бал в семь, мадемуазель, — бросил он, не глядя в мою сторону. — И, ради всего святого, примите ванну с солью. Если завтра вы будете скрипеть суставами громче музыки, я вас выгоню. Он удалился, стуча тростью так ритмично, что мне захотелось кинуть ему вслед пуант. Но у меня не было пуантов, а кидать туфлю было бы слишком расточительно, учитывая слова про её стоимость. — Он чудовище, — констатировала я, прислоняясь затылком к прохладной стене. — Он перфекционист, — мягко поправила Селеста, развязывая ленты своих туфель. — И у него язва. Это накладывает отпечаток. — У меня сейчас тоже будет язва. От стресса и переизбытка «эстетики».

***

Бальный зал поместья Трэверсов выглядел так, будто его проектировали с единственной целью: заставить любого нормального человека почувствовать себя грязно, бедно и катастрофически неуместно. Потолки терялись где-то в архитектурном полумраке, намекая, что даже воздух здесь предназначен только для избранных. Хрустальные люстры свисали, словно застывшие ледяные созвездия, и заливали пространство мягким, золотистым светом. Это был тот самый коварный свет, в котором кожа казалась фарфоровой, улыбки — полными благородства, а фамильные грехи — лишь пикантными особенностями биографии. Паркет был отполирован до состояния зеркала, в котором можно было разглядеть не только своё отражение, но и, при особом желании, список всех своих жизненных ошибок, приведших тебя в это место. Музыканты уже заняли возвышение у дальней стены. Скрипки тихо перешептывались, обсуждая последние сплетни, виолончель недовольно ворчала на сквозняк, а клавесин звучал так, словно заранее знал сценарий вечера: две семейные драмы, один громкий скандал в кулуарах и как минимум три танца, во время которых партнеры будут желать друг другу мучительной смерти, улыбаясь во все тридцать два зуба. Я стояла чуть в стороне, пытаясь слиться с колонной, и нервно одёргивала подол нежно-голубого платья. Оно было настолько дорогим и изысканным, что мне казалось, будто я временно арендую чужую, гораздо более успешную жизнь. Платье прислала мама Селесты «специально для этого вечера», и в этом «специально» слышался лязг затвора: отказаться было бы равносильно объявлению войны всей французской моде, а заодно и хорошим манерам. Шёлк, прохладный и тяжелый, струился при каждом движении, словно живой. Корсет, расшитый серебряной нитью, обнимал рёбра с энтузиазмом удава. Он подчёркивал фигуру идеально, но я постоянно ловила себя на мысли: а опция «дышать полной грудью» в этот пакет вообще включена или продаётся отдельно? Мои волосы были убраны в высокую причёску — сложную, многослойную конструкцию, которая явно ненавидела любые резкие движения. Домовики колдовали надо мной больше часа, используя столько лака и магии, что теперь я чувствовала себя не девушкой, а коллекционной фарфоровой куклой, к которой на спину приклеена инструкция: «Не бегать. Не есть. Не смеяться искренне. При пожаре выносить первой». Гости тем временем стекались в зал густым, сверкающим потоком. Каждый из них выглядел так, будто только что сошёл со страницы юбилейного альбома «Мы всегда были богаты и никогда не работали руками». Гринграссы появились одними из первых, демонстрируя эталонную пунктуальность хищников. Дафна плыла в изумрудном платье, идеально оттеняющем её фирменную холодную красоту. Она держала под руку отца, чей взгляд сканировал зал с профессионализмом оценщика в ломбарде: он прикидывал, сколько всё это стоит и кому именно он припомнит этот вечер на ближайшем заседании Визенгамота. Рядом семенила Астория, щебеча что-то матери и активно жестикулируя. Она ещё выглядела живой и непосредственной, явно не подозревая, что через пару лет фамильный этикет отшлифует её до состояния ледяной статуи с выражением лица «я терплю ваше существование исключительно ради сохранения родословной». Следом вошли Нотты. Теодор с отцом, оба в строгих парадных мантиях, выдержанных в безупречной гамме «слизеринский минимализм». Никаких лишних деталей, только чёрный бархат и холодное серебро. Они выглядели так, будто пришли не на бал, а на сложные политические переговоры или похороны врага, где вежливые улыбки ценятся дороже, чем честные слова, а молчание красноречивее любых тостов. Блейз Забини, элегантный до неприличия (казалось, на нём даже пыль оседала бы симметрично), стоял неподалёку и негромко беседовал с Селестой. В своём серебристом платье она напоминала луч лунного света, случайно заблудившийся в помещении, — холодный, призрачный и совершенно не предназначенный для земных страстей. Вокруг них, словно акулы, почуявшие кровь, чопорно держались Паркинсоны, Булстроуды и прочие семьи, чьи фамилии в приличном обществе принято произносить с лёгким придыханием и скрытой угрозой. Воздух в зале густел от запаха дорогих духов, старых денег и лицемерия. Бал начинался. — Прекрасно выглядишь, — раздался голос прямо над моим ухом. Я обернулась и едва сдержала смешок. Контраст между говорившим и его спутником был настолько разительным, что мог бы служить иллюстрацией к главе учебника по социологии «Ожидания против Реальности». Гарри Поттер стоял рядом, и вид у него был такой, словно он случайно трансгрессировал не на поле для Квиддича, а в музей особо опасных ядовитых экспонатов, и теперь боялся чихнуть, чтобы не активировать какое-нибудь древнее проклятие. Парадная мантия сидела на нём безупречно, но само его существо в ней бунтовало: плечи были напряжены, а взгляд метался в поисках аварийного выхода. Чуть поодаль, излучая совсем иную ауру, возвышался Сириус Блэк. Его крёстный. Высокий, с небрежной грацией хищника, который сыт, но не прочь поиграть с едой. Тёмные волосы падали на лоб, а на губах играла дерзкая ухмылка, из-за которой, вероятно, половина Хогвартса в своё время теряла сон. В своей роскошной тёмно-синей мантии он выглядел живым доказательством того, что аристократизм — это не только чопорные лица и инцест в пятом поколении, но и чертовское обаяние. Казалось, глядя на него, сама аристократия наконец-то обрела чувство юмора. Однако, двенадцать лет Азкабана, все же просматривались. — Ну как тебе обстановка? — я кивнула на сверкающий зал, пытаясь разрядить обстановку. — Уже чувствуешь, как в венах закипает голубая кровь, а рука сама тянется к моноклю? Чувствуешь себя настоящим чистокровным волшебником? Гарри тоскливо окинул взглядом лепнину, каскады хрусталя, надменные профили гостей и оркестр, который как раз настраивал инструменты с таким видом, будто готовил орудия пыток. — Честно? — мрачно отозвался он, поправляя воротник, который явно его душил. — Я бы сейчас душу продал за то, чтобы гонять гномов с близнецами. Или играть в Квиддич под проливным дождём. Получить бладжером в плечо — это как-то… честнее, чем всё вот это. Ответить я не успела. Первые аккорды вальса накрыли зал, словно кто-то невидимый и очень щедрый опрокинул гигантский бокал с шампанским, позволяя звуку затопить всё пространство. Скрипки задали ритм — мягкий, но настойчивый, как ультиматум вежливого шантажиста. Виолончели подхватили тему густыми, бархатными голосами, от которых по коже бежали мурашки. Зал пришёл в движение мгновенно. Это напоминало включение сложного часового механизма: гости выпрямляли спины, натягивали дежурные, приклеенные магией улыбки и с пугающей, отточенной веками синхронностью разбивались на пары. Мой взгляд скользнул по толпе и наткнулся на знакомую платиновую макушку. Драко Малфой. Он стоял рядом с родителями, и всё семейство выглядело так, будто они лично инспектируют этот бал на предмет соответствия санитарным нормам чистоты крови. Люциус что-то внушительно говорил сыну, а Драко кивал с выражением лица, обещавшим миру скорую расправу. Перспектива оказаться в компании кого-то подобного и следующие три минуты слушать завуалированные оскорбления под музыку Моцарта прельщала меня примерно так же, как купание в озере с гигантским кальмаром. Решение пришло мгновенно. Стратегическое отступление — удел трусов, а вот стратегическое нападение на ничего не подозревающего друга — выбор мастеров выживания. Лучше я буду топтать ноги Герою Магического Мира (он всё равно слишком благороден, чтобы возмущаться вслух), чем ждать приглашения от слизеринского принца. — Прости, Гарри, демократия отменяется, — шепнула я. Схватив Поттера за руку мёртвой хваткой, я решительно потянула его в водоворот танцующих, прежде чем он успел осознать, что его худший кошмар только что стал реальностью. — Гарри, ради Мерлина, — прошипела я, когда мы сделали первый, весьма неуверенный круг. — Это вальс, а не борьба с Девилловой силкой. Если ты будешь таким деревянным, кто-нибудь решит, что на тебя наложили Петрификус Тоталус, и вызовет колдомедиков. Поттер двигался с грацией фонарного столба, который внезапно оживили и заставили кружиться. Его правая рука лежала на моей талии с такой осторожностью, будто я была сделана из взрывоопасного стекла, а левая сжимала мою ладонь так, словно это был снитч на последней минуте матча. — Я стараюсь, — процедил он сквозь зубы, сосредоточенно глядя себе под ноги. — Но, честно говоря, я бы предпочёл встретиться с Норбертой. У неё хотя бы понятно, с какой стороны ждать огня, а здесь… — А здесь огонь повсюду, только он упакован в шелка и бархат, — закончила я за него, кивая в сторону кружащейся неподалёку пары. — Взгляни на мадам Забини. Видишь то колье? Я почти уверена, что оно стоит больше, чем весь инвентарь «Всё для Квиддича». И, судя по её взгляду, она прикидывает, сколько яда нужно подсыпать в бокал её нынешнему кавалеру, чтобы оно досталось ей по наследству уже к десерту. Гарри рискнул поднять взгляд и фыркнул, чуть не сбив меня с ритма. — А тот старик в лиловой мантии? — шепнул он, когда мы проплывали мимо грузного волшебника, чьи щеки тряслись в такт музыке. — Это лорд… как его… — Лорд Флинт-старший, — подсказала я. — Выглядит так, будто он проглотил надувную жабу и теперь пытается это скрыть. Говорят, он считает себя великим ценителем искусства. Хотя единственное искусство, которым он владеет в совершенстве — это искусство вовремя менять политические взгляды. Мы сделали поворот. Гарри, к его чести, наступил мне на ногу всего один раз — и то, лишь слегка задев носок туфли. — Ракель, — задумчиво протянул он, немного расслабляясь, — Сириус был прав. Здесь действительно весело, если смотреть на всё это как на зоопарк. Только звери тут не в клетках, а в бриллиантах. — И кусаются больнее, — добавила я. — О, смотри, твой любимый цвет. Я слегка развернула нас, чтобы Гарри мог насладиться видом. В центре зала, с выражением мученической покорности на лице, танцевал Малфой. Его партнершей была Паркинсон, которая вцепилась в него, как клещ в породистую собаку, и что-то щебетала, заглядывая ему в глаза. Лицо Драко было застывшей маской вежливости, но в глазах читался безмолвный крик о помощи. — Бедняга, — с абсолютно неискренним сочувствием заметил Гарри. — Выглядит так, будто дементор высасывает из него радость прямо через локоть. — А Люциус наблюдает, — я кивнула в сторону колонны, где старший Малфой, опираясь на трость, следил за сыном с видом строгого тренера. — Наверное, проверяет, достаточно ли высоко Драко держит подбородок. Ещё дюйм вниз — и лишение наследства. — Никогда не думал, что скажу это, — Гарри ловко увернулся от столкновения с какой-то дамой в шляпе, напоминающей гнездо, — но мне его почти жаль. Почти. Примерно на одну сотую процента. — Не трать жалость попусту, Поттер. Лучше сосредоточься на ногах. Если ты отдавишь мне пальцы, я расскажу Рите Скитер, что ты спишь в пижаме с маленькими снитчами. — У меня нет такой пижамы! — возмутился Гарри, но уголки его губ наконец-то дрогнули в настоящей улыбке. — Это поправимо, — парировала я, чувствуя, как его движения становятся более плавными. Напряжение уходило. Мимо нас пронесся Сириус. Он вальсировал с какой-то ослепительной блондинкой, которая смеялась над его шуткой так звонко, что хрусталь на люстрах опасно завибрировал. Заметив нас, Блэк подмигнул Гарри через плечо партнерши и одними губами произнес: «Не сутулься!» — Видишь? — хмыкнула я. — Даже твой крёстный влился в среду. А он провёл в Азкабане двенадцать лет. У тебя нет оправданий. — У него врожденный талант к хаосу, — вздохнул Гарри, но в этом вздохе уже не было той обречённости, что пять минут назад. — А у меня талант только к поиску неприятностей. Кстати, вон та дама в зелёном смотрит на меня так, будто я лично убил её любимого кота. — Это моя тётушка Мюриэль, — я скосила глаза. — Не переживай, она на всех так смотрит. Ей сто четыре года, и она ненавидит всё живое, что моложе её хотя бы на полвека. Просто улыбнись ей. Это собьёт её с толку. Гарри послушно натянул самую лучезарную, «геройскую» улыбку и направил её на старушку. Та поперхнулась канапе и возмущенно отвернулась. — Один-ноль в пользу молодёжи, — констатировала я. — Видишь, Поттер? Светские рауты — это тоже поле боя. Просто вместо заклинаний здесь используют сарказм и лицемерие. И пока что ты неплохо держишь оборону. Музыка, словно решив, что мы слишком расслабились, вдруг сменила темп на более живой, и распорядитель бала — лысоватый волшебник с голосом, усиленным Сонорусом, — провозгласил смену партнёров. Мир вокруг меня завертелся в вихре разноцветных мантий. Рука Гарри выскользнула из моей ладони с панической поспешностью утопающего, у которого отобрали спасательный круг. Я успела заметить его округлившиеся глаза, прежде чем его унесло течением танца прямо в объятия какой-то крупной дамы в пушистом боа. Не успела я перевести дух, как чьи-то пальцы, прохладные и сухие, уверенно перехватили мою талию. Разворот был резким, точным и геометрически безупречным. Я подняла глаза и, конечно же, уткнулась взглядом в знакомый острый подбородок. — Полагаю, мне следует объявить минуту молчания по твоим пальцам ног, — протянул Драко Малфой. Его голос звучал так скучающе-лениво, словно он делал мне одолжение самим фактом своего существования. — Поттер танцует с грацией гиппопотама, страдающего от ревматизма. — А ты, я смотрю, наслаждаешься свободой, — парировала я, легко подстраиваясь под его шаг. Танцевать с Малфоем было раздражающе удобно: он вёл идеально, не оставляя права на ошибку. — Панси, кажется, пыталась задушить тебя в объятиях. Я уже хотела звать на помощь, но решила, что это испортит естественный отбор. Драко фыркнул, изящно разворачивая нас так, чтобы не столкнуться с парой в пёстром. — Паркинсон просто… эмоциональна, — он поморщился, словно от зубной боли. — И у неё слишком много духов. Я пахну так, будто упал в чан с розовым маслом. Надеюсь, ты оценишь, на какие жертвы я иду ради социальной жизни. — О, безусловно. Твой героизм войдёт в легенды. «Драко Малфой и Битва с Цветочным Ароматом». Звучит как бестселлер для домохозяек. Он смерил меня своим фирменным взглядом «я выше этого», но в серых глазах не было привычного льда. Это была старая, отработанная годами игра: обмен колкостями вместо рукопожатия. Мы двигались в ритме вальса, словно две фехтовальные шпаги, которые звенят при ударе, но не ранят. — По крайней мере, ты не наступаешь мне на ноги, — заметил он через полкруга, и это прозвучало почти как обвинение. — Гринграсс бы уже начала лекцию о теории танца, а Поттер просто упал бы. Ты — наименьшее из зол в этом зале. — Какой высокий комплимент, Малфой. Я почти покраснела. Или это отблеск твоей мантии? — я слегка наклонила голову. — Знаешь, тебе стоит расслабить лицо. Сейчас ты выглядишь так, будто профессор Снейп заставил тебя сортировать гнилых флоббер-червей вручную. Если ты улыбнешься, мир не рухнет. Максимум — треснет пара зеркал от удивления. Драко попытался сохранить маску высокомерного безразличия, но уголок его губ предательски пополз вверх. Он тихо рассмеялся — звуком, который, вероятно, слышали очень немногие за пределами его гостиной. — Невыносимая, — покачал он головой, но хватка на моей талии стала чуть мягче, менее формальной. — Если я улыбнусь, отец решит, что я выпил пунш с веселящим зельем. Атмосфера между нами неуловимо изменилась. Колючий воздух, наэлектризованный школьной враждой, вдруг стал просто воздухом бального зала. Мы перестали быть враждующими однокурсниками и на секунду стали просто двумя подростками, которых взрослые заставили нарядиться в неудобную одежду и кружиться под музыку позапрошлого века. Музыка начала замедляться, готовясь к очередной смене партнёров. Драко чуть сжал мою ладонь, прежде чем отпустить. — Кстати, — он произнес это тихо, глядя куда-то поверх моего плеча, словно обращаясь к колонне позади меня. — Этот цвет тебе идет. Он выгодно оттеняет… хм, твою способность язвить не хуже меня. Я удивленно моргнула, но Малфой уже отступил, восстановив свою броню аристократической невозмутимости. — Постарайся не умереть от скуки со следующим партнёром, — бросил он. Малфой растворился в толпе с ловкостью фокусника, унося с собой свой шлейф дорогого парфюма и аристократической тоски. Но пустота рядом со мной не продержалась и секунды. Чья-то рука — тёплая, живая и куда более энергичная — перехватила мою ладонь в полёте. Я обернулась и едва не споткнулась от неожиданности. На меня смотрели серые глаза, очень похожие на те, что я видела минуту назад, но в этих плясали не льдинки, а целые костры озорства. — Позвольте перехватить эстафету, — подмигнул Сириус Блэк. Выглядел он так, словно только что сошел с обложки журнала «Ведьмополитен» в спецвыпуске «Плохие парни, которые исправились (но не до конца)». Парадная мантия сидела на нём с небрежным шиком, а недавняя тюремная бледность сменилась вполне здоровым цветом лица, хотя в глубине взгляда всё ещё таилась тень пережитого кошмара. Танцевал он совсем не так, как Драко. Если Малфой был точным чертежом, то Сириус был импровизацией — размашистой, уверенной и немного авантюрной. Он вёл так, будто мы не на балу, а на джазовой вечеринке в магловском Лондоне. — Мы так и не были представлены друг другу официально, — произнес он, ловко уводя меня от столкновения с другой парой. Его голос звучал хрипловато, но с бархатными нотками. — Сириус Блэк. Бывший особо опасный преступник, ныне — реабилитированный гражданин и, надеюсь, неплохой танцор. — Ракель Уизли, — представилась я, едва сдерживая улыбку. — Танцор вы и правда неплохой. Для человека, который двенадцать лет просидел в месте, где из развлечений только крики дементоров. Сириус рассмеялся — лающим, отрывистым смехом, который заставил пару голов повернуться в нашу сторону. — Туше. Но я здесь не только ради вальса, — он стал серьёзнее, чуть наклонившись ко мне. — Я хотел поблагодарить тебя. Лично. Гарри писал мне, но… бумага не передаёт всей глубины моей признательности. — О, бросьте, — я попыталась отмахнуться, но Блэк крепче сжал мою руку, не давая уйти от темы. — Я серьёзно, Ракель. То, что вы с юным мистером Ноттом сделали… Разоблачить Петтигрю — это был не просто школьный подвиг. Вы подарили мне жизнь. Настоящую жизнь, — он бросил быстрый, полный тепла взгляд в сторону, где мелькнула лохматая голова Гарри, танцующего с… Селестой. — Теперь я могу вернуться в общество. Могу ходить по улицам, не пугая старушек. Но главное — я наконец-то могу быть рядом с крестником. Быть ему семьёй, которой у него никогда не было. От искренности в его голосе у меня защипало в носу. Чёрт, я не подписывалась на сентиментальные драмы посреди вальса. Нужно было срочно снизить градус пафоса, пока я не расплакалась и не испортила макияж. — Ну, скажем так, это вышло довольно спонтанно, — хмыкнула я, возвращая на лицо маску лёгкой иронии. — Мы с Теодором просто оказались в нужном месте в нужное время. И, честно говоря, у нас были свои мотивы. — Мотивы? — Сириус вопросительно изогнул бровь, в его глазах снова зажглись веселые искорки. — Разумеется, — я сделала страшные глаза. — Знаете, мне тоже стало легче дышать. Я, конечно, люблю животных, но сама мысль о том, что в моей постели всё это время спал взрослый, лысеющий мужчина с плохими зубами… Бр-р-р! Сириус поперхнулся воздухом, споткнулся на ровном месте, но тут же восстановил равновесие, разразившись громовым хохотом. — Мерлин, Ракель! — выдохнул он, вытирая выступившую слезу. — Когда ты ставишь вопрос под таким углом, история с крысой начинает звучать как сюжет для дешёвого маггловского триллера. — Именно, — кивнула я с важным видом. — Так что считайте, что я спасала не вашу репутацию, а свою психику и гигиену спального места. — Договорились, — ухмыльнулся Блэк, кружа меня в финальном пируэте. — Но я всё равно твой должник. И если тебе когда-нибудь понадобится спрятать тело или угнать машину — ты знаешь, к кому обратиться. Музыка смолкла, и Сириус завершил наш танец с театральным изяществом, которому позавидовал бы любой придворный времён Людовика XIV. Он галантно поцеловал мне руку, а затем, не выпуская моей ладони, отбуксировал меня к спасительному столу с напитками. — Благодарю за компанию, Ракель, — он заговорщически подмигнул. — А теперь прошу меня извинить. Я вижу, что Люциус Малфой стоит с таким видом, будто у него под носом пронесли навозную бомбу. Мой гражданский долг — подойти и убедиться, что его настроение испортится окончательно. С этими словами Блэк развернулся на каблуках и с грацией хищника, почуявшего добычу, направился в сторону своего светловолосого «родственника». Я мысленно пожелала Люциусу удачи — она ему явно понадобится. Оставшись одна, я окинула взглядом стол. Тыквенный сок, вода, непонятный пунш цвета болотной жижи и… о да. Шампанское. Я схватила бокал с тонкой ножкой, чувствуя себя преступницей международного масштаба. Если мама узнает, что её несовершеннолетняя дочь дегустирует алкоголь на балу, меня ждёт лекция длиной в вечность и домашний арест вплоть до выпускного. Но после вальса с бывшим узником Азкабана нервная система требовала анестезии. Я сделала быстрый глоток — пузырьки приятно ударили в нос — и тут же услышала спокойный, немного насмешливый голос над ухом: — Рискуешь навлечь на себя родительский гнев? Смело. Я чуть не поперхнулась, но многолетняя тренировка слизеринской выдержки спасла платье от пятен. Рядом, опираясь бедром о край стола, стоял Теодор Нотт. Выглядел он, как всегда, безупречно: мантия сидела идеально, ни одной лишней складки, а выражение лица балансировало между скукой и вежливым интересом. — Тео, — выдохнула я, опуская бокал чуть ниже, словно это могло сделать его невидимым. — Не подкрадывайся так. У меня сердце слабое, я только что пережила общение с Блэком. — Я заметил, — Нотт усмехнулся, его взгляд скользнул по залу, где Сириус уже что-то оживленно вещал побагровевшему Люциусу. — Сначала Драко, потом Блэк. Ты сегодня нарасхват у самых скандальных личностей магической Британии. Собираешь коллекцию? — Пытаюсь не умереть от скуки, — парировала я. — А ты? Пришёл осудить мой моральный облик? — Ни в коем случае. Кто я такой, чтобы судить? — парень легко пожал плечами и, шагнув ближе, протянул мне руку. — Я пришёл с корыстной целью. Хотел узнать, найдётся ли в твоём плотном графике место для старого друга? Если, конечно, ты не против ещё одного танца. Я посмотрела на его ладонь, потом на его спокойное, умное лицо. После вихря эмоций с Малфоем и Блэком, компания Теодора казалась тихой гаванью. С ним не нужно было играть в сложные игры или ждать подвоха. — Для тебя — всегда, — улыбнулась я, отставляя недопитое шампанское в сторону (мама была бы довольна, наверное). Нотт осторожно сжал мои пальцы, но не поспешил вести меня на паркет. Он задержал взгляд на моём лице чуть дольше положенного, изучая меня так, будто видел впервые. — Знаешь, — тихо произнёс он, и в его голосе не было привычной иронии, только спокойная констатация факта. — Ты сегодня выглядишь просто убийственно, Ракель. И я имею в виду это в самом лучшем, истинно слизеринском смысле. Половина зала боится к тебе подойти, а вторая половина мечтает быть на моём месте. — А ты? — я вопросительно выгнула бровь, чувствуя, как щёки предательски теплеют. — А я просто рад, что успел перехватить тебя раньше, чем Блэк решит вернуться за добавкой, — ухмыльнулся Нотт и увлёк меня в центр зала. Теодор танцевал так, как пишет эссе по рунам: чётко, ритмично и без права на ошибку. Не нужно было гадать, куда он шагнет в следующую секунду или пытаться не наступить ему на ногу — он словно предугадывал мои движения, ведя уверенно, но мягко. — Уизли, — прошептал парень, наклоняясь к моему уху, — если Флинт продолжит так размахивать локтями во время польки, он выбьет глаз либо своей партнёрше, либо стоящему рядом. И я даже не знаю, какой исход был бы забавнее с точки зрения целительской магии. Я фыркнула, представив эту картину. — Ты жесток, Тео. Бедный мужчина и так еле виден из-за шоколадного фонтана. — Это не жестокость, а здоровая оценка рисков, — парировал Нотт с абсолютно невозмутимым лицом. — К тому же я делаю мысленные ставки. Пять галлеонов на то, что Крэбб наступит на подол Булстроуд до конца этой песни. Винсент танцует с грацией оглушённого тролля. Я не выдержала и рассмеялась — искренне, запрокинув голову. Но смех застрял у меня в горле, когда мой взгляд скользнул по толпе и наткнулся на пару льдисто-голубых глаз. Дафна Гринграсс стояла у колонны, идеально прямая, как фарфоровая статуэтка, и смотрела на нас. Точнее, на меня. Если бы взглядом можно было проводить хирургические операции без наркоза, мои внутренности уже были бы аккуратно разложены на паркете бального зала. В её глазах читалось холодное, расчетливое желание не просто убить меня, а предварительно расчленить на мелкие кусочки для зелий. Меня передернуло от этого «тёплого» привета. — Тео, — пробормотала я, стараясь сохранить улыбку для публики, но крепче вцепившись в его плечо. — Скажи честно, я случайно не отдавила лапу любимой кошке Дафны? Или, может, я дышу её личным, запатентованным воздухом? — О чём ты? — Нотт чуть нахмурился, но продолжал вести меня в танце, не сбавляя темпа. — Гринграсс. Вон там, у колонны. Она смотрит на меня так, будто планирует моё ритуальное жертвоприношение во славу Салазара. И, кажется, она уже выбирает нож. Теодор даже не повернул головы, чтобы проверить. Его рука на моей талии едва заметно напряглась, а лёгкая, ироничная улыбка, игравшая на губах секунду назад, исчезла без следа. Лицо его закаменело, став пугающе взрослым. — А, это, — его голос стал сухим и бесцветным, лишенным всякого юмора. — Не обращай внимания. — «Не обращай внимания»? Тео, она ментально сдирает с меня кожу! Это выглядит довольно угрожающе. В чём дело? Нотт вздохнул, и этот звук показался мне слишком тяжелым для праздничного танца. — Дело в политике, Ракель. И в семейных активах. — Он помолчал, глядя куда-то поверх моей головы. — Наши отцы… ведут активные переговоры. О помолвке. Между мной и Дафной. Я споткнулась на ровном месте. Если бы друг не держал меня так крепко, я бы точно проверила на прочность древний пол Хогвартса. — О чём?! — я уставилась на него, на миг забыв, где мы находимся. — Помолвка? Тео, Мерлин тебя побери, тебе четырнадцать! Ты даже трансгрессировать по закону не можешь! Какая, к дьяволу, женитьба? У нас ещё домашку по трансфигурации проверяют, а вы уже брачные контракты подписываете? Моё возмущение было настолько искренним, что я почти остановилась. Парень мягко, но настойчиво потянул меня за собой, заставляя продолжать движение. — Это же средневековье какое-то! — прошипела я яростным шепотом. — Ты ещё скажи, что выкуп за невесту тремя козами и мешком репы отдавать будете. Уголок губ Теодора дернулся, но веселья в глазах не прибавилось. — Не утрируй. Козы нынче не в цене, Гринграссы предпочитают артефакты гоблинской работы, — спокойно, почти скучающе ответил он. — Это нормальная практика для чистокровных семей, ты же знаешь. «Священные двадцать восемь» и всё такое. Никто не погонит нас к алтарю завтра утром. Он ловко развернул меня, уводя в тень, подальше от прожигающего взгляда Дафны. — Свадьба обычно планируется только после окончания Хогвартса, а то и позже. Сейчас это просто… скрепление союза. Бизнес, Ракель. Ничего личного. Но Дафна, видимо, относится к этому слишком ответственно. Она уже считает меня своей собственностью, а тебя — досадным нарушением границ её будущих владений. Я невольно оглянулась через плечо. Гринграсс продолжала сверлить нас взглядом, и я была почти уверена, что если прислушаться, можно услышать скрежет её зубов, перекрывающий звуки оркестра. — Мерлин, какая глупость, — фыркнула я, возвращая внимание к партнеру. — Тео, тебе стоит отправить ей успокоительную записку с совой. Прямо сейчас. Напиши что-то вроде: «Дорогая Дафна, отставить панику, объект безопасен, ядовитые клыки можно убрать». Я чуть сжала его ладонь, подчеркивая абсурдность ситуации. — Ей же абсолютно не с кем конкурировать! Мы с тобой друзья. Напарники по зельям, соучастники по выживанию на уроках Снейпа и просто хорошие приятели. И ничего такого. Я не претендую ни на твою руку, ни на сердце, ни на коллекцию редких ядов твоего отца. Так что пусть она прекращает мысленно лепить из меня куклу вуду. Я ожидала, что Нотт поддержит шутку, снова язвительно прокомментирует паранойю чистокровных невест или хотя бы привычно ухмыльнется. Но он вдруг сбился с ритма — впервые за весь вечер наступил не туда, едва не отдавив мне носок туфли. Его лицо на мгновение застыло, а губы сжались в тонкую, почти бескровную линию. Весёлые искорки в глазах погасли, сменившись чем-то непроницаемым и тёмным. — Да, — бросил он, резко отводя взгляд в сторону стола с закусками, словно там внезапно началось вторжение акромантулов. — Разумеется. Друзья. И ничего такого. Голос прозвучал глухо и как-то плоско, будто он зачитывал скучную инструкцию по уходу за флоббер-червями. — Просто Дафна… она мнительная, — добавил он скомкано, явно желая поскорее закрыть тему, и чуть резче, чем нужно, крутанул меня в повороте. — Не бери в голову. Забудем.