IV. Слишком громко

Утро моего пятнадцатилетия началось не с пения птиц и не с лучей солнца, робко пробивающихся сквозь толщу воды Чёрного озера за окном спальни. Нет, оно началось с того, что на меня с грацией пикирующего гиппогрифа рухнула Селеста. — С днём старения, Уизли! — провизжала она мне прямо в ухо, пока я пыталась выпутаться из одеяла и понять, почему мир вокруг так опасно трясется. Первое марта. День, когда официально можно было заявить, что я пережила ещё одну зиму в подземельях. Не дав мне даже толком продрать глаза, Селеста сунула мне в руки небольшую бархатную коробочку. Внутри лежала пара серёжек в виде крошечных змей, кусающих себя за хвост. — Они заколдованы, — заговорщически шепнула подруга, пока я рассматривала тонкую работу. — Если кто-то рядом начнет нагло врать, глаза у змеек станут рубиновыми. Очень полезно при общении с парнями. Или с Дамблдором. Я хмыкнула. Учитывая мой круг общения, ходить мне с рубиновыми ушами круглосуточно. Спуск в гостиную напоминал выход королевы к подданным, если бы королева была сонной, в мятой мантии, а подданные — сборищем самых циничных подростков Британии. Блейз, Теодор и Драко оккупировали диван у камина, создавая живописную композицию «Слизеринская элита в ожидании завтрака». Забини среагировал первым. Он поднялся с кресла с той ленцой, которую, кажется, тренировал перед зеркалом, и протянул мне узкий, перевязанный шёлковой лентой сверток. — Итальянский шоколад с начинкой из засахаренной фиалки и капли сыворотки правды, — подмигнул он. — Шучу насчет сыворотки. Или нет. Рискни, Ракель. Это набор элитных сладостей из Флоренции, которые, говорят, улучшают цвет лица и настроение. Хотя куда тебе ещё красивее? Это был типичный Блейз: комплимент, граничащий с издевкой, и подарок, который стоил как половина Норы. Теодор, как всегда, был лаконичен. Он просто вложил мне в руку тяжёлую книгу в потертом кожаном переплете. От неё пахло старой бумагой и чем-то неуловимо горьким, вроде полыни. — «Забытые проклятия XVI века: теория и практика», — тихо произнес он, слегка улыбнувшись уголком губ. — Там есть отличный раздел о том, как заставить чьи-то уши расти внутрь головы. Подумал, тебе пригодится для защиты от близнецов. Я прижала книгу к груди. Тео знал путь к моему сердцу: знания, за которые можно получить отработку у Филча до конца жизни. — Спасибо, Нотт. Ты почти милый. — Заткнись, Ракель. Пошли есть. Мы вышли из подземелий единым фронтом — змеиный клубок, сверкающий значками старост и дорогими мантиями. Но стоило нам приблизиться к дверям Большого зала, как моя «элитная охрана» столкнулась с непреодолимым препятствием в виде гриффиндорского энтузиазма. — Ракель! Я даже не успела среагировать. Поттер и Грейнджер перехватили меня прямо на пороге, словно два урагана. — С днём рождения! — выдохнула Гермиона, обрушиваясь на меня с объятиями такой силы, что у меня хрустнули ребра. От неё пахло пергаментом, чернилами и немного — тостами с джемом. — Боже, ты так выросла! Я приготовила тебе конспекты по Нумерологии за весь следующий год, ты будешь в восторге! Гарри, смеясь, взлохматил мне волосы, окончательно разрушая укладку, над которой трудилась Селеста. — С праздником, подруга, — он сиял, как начищенный снитч, и всучил мне какой-то сверток, подозрительно напоминающий упаковку из «Зонко». — Фред и Джордж передавали привет и просили не открывать это рядом с преподавателями. За моей спиной Драко брезгливо морщился, глядя на помятую мантию Поттера, а Блейз с интересом разглядывал Гермиону. — Спасибо, ребята, — я искренне улыбнулась, чувствуя, как в кармане греются зачарованные серьги Селесты — видимо, кто-то рядом был слишком честен в своих чувствах. — Но если вы меня сейчас не отпустите, Малфой начнет кидаться проклятиями от презрения. Гарри фыркнул, Гермиона закатила глаза, но хватку ослабила. Стоило мне сделать шаг в Большой зал, как я поняла: тактика «проскользнуть незаметно и утопить лицо в овсянке» была обречена на провал еще до своего рождения. В зале стояла подозрительная, звенящая тишина, какая бывает перед грозой или перед тем, как Пивз опрокинет на голову Филча ведро с помоями. Слизеринский стол напрягся. Гриффиндорский — лучился предвкушением. Внезапно воздух прорезал свист, от которого едва не полопались бокалы на преподавательском столе. Это был сигнал. Фред и Джордж, синхронно оттолкнувшись от скамьи, взлетели на стол Гриффиндора, чудом не наступив в миски с кашей. Их рыжие макушки сияли, как два маяка безумия посреди моря спокойствия. — Внимание, Хогвартс! — заорал Фред, прижимая палочку к горлу и усиливая голос заклинанием Сонорус. — Оторвитесь от своих булок! — подхватил Джордж. — У нас экстренное сообщение государственной важности! Я замерла, чувствуя, как щёки начинают соперничать цветом с гербом факультета моих братьев. Нотт рядом со мной издал звук, похожий на умирающего лебедя, и прикрыл лицо ладонью. — Скажи мне, что ты приемная, — прошипел он. — Умоляю. Но шоу уже началось. Джинни, стоявшая у подножия стола, взмахнула палочкой, словно дирижер. С её кончика сорвался сноп искр, который взвился под заколдованный потолок и рассыпался серебряно-зеленым дождем, который, однако, на полпути превращался в золотых канареек. Близнецы набрали в грудь побольше воздуха и, картинно простирая руки в мою сторону, заголосили. Это была не просто песня. Это была ода. Ода абсурду. — Она носит зелёное, хоть и рыжа! — начал Фред, драматично прижимая руку к сердцу. — Характер острее любого ножа! — подхватил Джордж, пиная невидимого врага. — Позор нашей мамы! Предатель крови! — Но мы все равно к ней пылаем любовью! Зал грохнул от смеха. Профессор Флитвик свалился со своей стопки книг, хихикая в кулак. Снейп выглядел так, будто проглотил лимон целиком и теперь обдумывал, как бы эвакуировать этот лимон обратно. Джинни снова взмахнула палочкой. Канарейки в воздухе сбились в стаю и сформировали гигантскую, пульсирующую цифру 15, которая тут же начала танцевать джигу. — Она дружит с Малфоем! — проревел Фред, указывая пальцем на бледного Драко, который в этот момент, казалось, пытался слиться со скамейкой. — Какой моветон! — втори‌л Джордж, делая вид, что падает в обморок. — Но если обидите — выгоним вон! — Мы бладжеры пустим, мы зелья вольем! — И Хогвартс до камня мы разнесем! Финальным аккордом Джинни запустила заклинание, от которого над столом Слизерина распустились огромные, призрачные огненные цветы. Они не обжигали, но пахли порохом и домашним печеньем мамы. — С днём рождения, Предательница крови! — хором заорали близнецы, кланяясь публике под шквал аплодисментов. Ли Джордан свистел так, что у меня заложило уши. Я стояла посреди прохода, чувствуя на себе взгляды всей школы. — Потрясающе, — пробормотал Блейз, смахивая с плеча призрачный лепесток. — У твоей семьи определенно есть стиль. Такой… разрушительный стиль. Малфой наконец оторвал руку от лица. Он выглядел так, будто его только что заставили поцеловать гиппогрифа. — Я напишу вашему отцу, — процедил он, но в его голосе не было настоящей злости. — Я потребую компенсацию за моральный ущерб. Твои родственники — это стихийное бедствие, Уизли. Я посмотрела на близнецов, которые сейчас принимали поздравления, словно рок-звезды, на сияющую Джинни, и на цифру 15, все ещё отплясывающую под потолком. Сережки в моих ушах нагрелись. Рубиновые глаза змеек сейчас, должно быть, пылали, потому что я действительно, совершенно честно была счастлива. — Заткнись, Малфой, — улыбнулась я, направляясь к нашему столу. — Ты просто завидуешь, что тебе не посвящают оды. — Мне посвящают гимны, — фыркнул он, поправляя мантию, но все же подвинулся, освобождая мне место. — Сядь уже. И убери от меня этот лепесток, пока я его не проклял. — Если они споют ещё хоть куплет, — ледяным тоном произнесла Панси, намазывая джем на тост с такой хирургической точностью, словно планировала вскрытие, — я лично отработаю на них заклинание Силенцио. Посмертно. Рядом со мной Селеста лениво помешивала ложечкой свой чай, даже не глядя в сторону гриффиндорского стола, где всё еще оседало разноцветное конфетти. — О, брось, Паркинсон, — протянула она с особенной интонацией, в которой яда было больше, чем в клыке василиска. — Это было почти… познавательно. Словно наблюдаешь за тем, как бабуины впервые открывают для себя концепцию ритма. Трогательно в своей примитивности. — Это было не трогательно, а насилие над слухом, — закатил глаза Теодор, брезгливо отряхивая с рукава мантии несуществующую пылинку. Его лицо выражало высшую степень отвращения. — Твои родственники, Уизли, — это ходячий аргумент в пользу принудительной стерилизации. У меня до сих пор звон в ушах от их визгов. Я усмехнулась, накладывая себе яичницу и игнорируя выпад. Адреналин от выступления близнецов медленно уступал место здоровому аппетиту пятнадцатилетнего организма. — Брось, Панси. Тебе понравилось. Я видела, как ты притопывала ногой в такт «Предателю крови». Паркинсон замерла с ножом в руке, бросив на меня взгляд, способный заморозить Чёрное озеро в середине июля. — У меня просто ногу свело. От ужаса. — Или это нервный тик, — фыркнул Теодор, не поднимая глаз от своей тарелки. — Организм пытается отторгнуть увиденное убожество на физическом уровне. Драко, который к этому моменту восстановил душевное равновесие и идеальную укладку, пренебрежительно фыркнул, но я заметила, как он незаметно подвинул ко мне серебряную сахарницу, до которой я не дотягивалась. Это был его максимум проявления заботы на публике, особенно когда Нотт был в таком… «прелестном» расположении духа. — Кстати, — Малфой полез в карман мантии и выудил оттуда продолговатую бархатную коробочку темно-зеленого цвета. — Раз уж твои братья превратили завтрак в цирк, давай закончим с формальностями. Селеста, заметив движение, чуть приподняла бровь, и на её губах заиграла саркастичная улыбка. — Неужели? Драко Малфой снизошёл до вручения даров? Надеюсь, там не ошейник? Хотя, учитывая компанию… Драко проигнорировал её, небрежно швырнув коробочку по столу. Она проскользила мимо кувшина с тыквенным соком, чудом не сбив кубок Теодора (за что тот наградил Малфоя взглядом, обещающим медленную смерть), и остановилась ровно у моей тарелки. — Это чтобы ты перестала позорить наш факультет своими маггловскими безделушками, — пояснил он, глядя куда-то в потолок, где наколдованные канарейки уже начали растворяться в воздухе. — Благотворительность? — ядовито уточнил Теодор, разрезая сосиску с такой яростью, будто это была шея гриффиндорца. — Как мило. Может, подаришь ей ещё и нормальнон окружение? — Заткнись, Нотт, — беззлобно, но твёрдо бросил Драко. Я открыла крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежал изящный серебряный браслет в виде тонкой змейки, кусающей себя за хвост — Уроборос. Вместо глаз у неё сверкали крошечные изумруды, в глубине которых, казалось, тлел магический огонь. Работа была настолько тонкой, что казалось, будто чешуйки слегка подрагивают, вдыхая воздух Большого зала. — О, — вырвалось у Селесты, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на искреннее одобрение, пусть и замаскированное под скуку. — Гоблинское серебро? Надо же. В кои-то веки у тебя на запястье будет что-то, что не выглядит так, будто ты нашла это в мусорном ведре. — Мерлин, Малфой… — выдохнула я, не обращая внимания на колкости. — Это же безумно дорого. — Разумеется, — он скривил губы в своей фирменной ухмылке, довольный произведенным эффектом. — Я не покупаю подарки в лавке старьевщика. Там есть охранные чары. Слабые, конечно, от Авады не спасут, но если кто-то решит подлить тебе в чай приворотное зелье или слабительное — змея нагреется. Теодор коротко хохотнул — звук был похож на треск ломающейся кости. — Паранойя тебе к лицу, Драко. Хотя, учитывая, с кем она делит кров, я бы добавил туда чары от блох и дурного вкуса. — Учитывая репутацию моих братьев, это самая полезная вещь в моей жизни, — я застегнула браслет на запястье. Он сел идеально, словно змея признала хозяйку и обвила руку. Металл был приятно прохладным. — Спасибо. Правда. — Не благодари, — отмахнулся он, возвращаясь к своему завтраку. — Это инвестиция. Если тебя отравят, мне придется искать нового партнера по Зельеварению, а Крэбб умеет только резать гусениц. И то криво. — И дышать ртом, — добавила Селеста, отпивая чай. — Не забывай про этот его выдающийся талант. В этот момент над столом нависла тень. Тень была длинной, мрачной и пахла горькой полынью, старым пергаментом и абсолютной безысходностью. Разговоры за столом Слизерина мгновенно стихли, Теодор перестал терзать свою еду и выпрямился, нацепив маску вежливого безразличия. Северус Снейп смотрел на меня сверху вниз с выражением лица человека, обнаружившего в своем супе флоббер-червя, причем уже надкушенного. — Мисс Уизли, — его голос был тихим, бархатным и опасным, но его услышали, кажется, даже эльфы на кухне тремя этажами ниже. — Профессор? — я постаралась сделать максимально невинное лицо. То, которое обычно вызывало у него нервный тик левого глаза. — Передайте вашим… неугомонным родственникам, — он сделал паузу, словно подбирая слово, которое не привело бы к немедленному увольнению и судебному иску, — что если они еще раз устроят подобный балаган во время приема пищи, я лично пущу их на ингредиенты для Оборотного зелья. Кожа бумсланга нынче дорога, а рыжие волосы… весьма специфичны. — Я передам, сэр. Они будут польщены вашим вниманием и знанием рыночных цен. Снейп сузил глаза, превратив их в две чёрные щели. — Минус десять очков с Гриффиндора. За нарушение акустического режима и чудовищный вкус в поэзии. Он развернулся на каблуках с грацией летучей мыши-переростка, взметнув полами мантии, и направился к выходу, разрезая толпу учеников как ледокол. — И пять очков Слизерину, — донеслось уже от дверей, эхом отражаясь от каменных стен. — За то, что вы терпите этот… генетический сбой в своих рядах. За столом повисла пауза. Нотт медленно, с наслаждением ухмыльнулся, впервые за утро выглядя довольным. — «Генетический сбой», — повторил он, смакуя каждое слово. — Пожалуй, я запишу это. Декан как всегда зрит в корень. Твоё существование здесь — это ошибка природы, Уизли, и даже Снейп это признал. Но я безмерно рад. Селеста закатила глаза, но уголок её рта дрогнул. — Тео, твоя желчь когда-нибудь прожжет стол. Но должна признать, формулировка изящная. Блейз медленно поднял кубок с соком, салютуя закрывшимся дверям. — Знаете, — протянул он задумчиво, — по-моему, это было самое искреннее поздравление от нашего декана за последние четыре года. Я погладила серебряную змейку на запястье. Она чуть потеплела под пальцами. Я улыбнулась, глядя на перекошенное от злорадства лицо Нотта и скучающую мину Селесты. — Определенно. Лучший день рождения. — Ешь уже, — буркнул Драко, пихая меня локтем, хотя в его голосе не было злости. — У нас первым уроком Трансфигурация, и Макгонагалл наверняка захочет проверить, не передалось ли безумие близнецов тебе воздушно-капельным путем. — Если передалось, я прошу пересадить меня, — тут же вставил Теодор. — Я не собираюсь сидеть рядом с бомбой замедленного действия. — Мечтай, Нотт, — бросила я, вставая из-за стола. — Тебе придется страдать рядом со мной до самого выпускного. Мы не успели пройти и десяти шагов. Вестибюль, обычно величественный и прохладный, сейчас напоминал сцену провинциального театра абсурда. Путь к свободе (и кабинету Трансфигурации) преграждал Поляков. Зрелище было настолько сюрреалистичным, что даже Пивз, пролетавший мимо с охапкой медовых бомб, завис в воздухе, забыв их сбросить. На Стефане была не школьная форма и даже не меховая мантия Дурмстранга. На нём красовалась ярко-красная шёлковая косоворотка, расшитая золотыми нитями, подпоясанная кушаком, и чёрные шаровары, заправленные в сапоги, блестевшие так, будто их полировали слезами первокурсников. В руках он сжимал гитару — инструмент выглядел так, словно пережил пару магических дуэлей и одно нападение дракона, но звучал громко и дерзко. — Мерлин всемогущий, — простонал Драко, закрывая глаза ладонью. — Скажите мне, что это галлюцинация. Скажите, что я съел плохой тост. — Боюсь, это реальность, Малфой, — сухо заметила Селеста, скрестив руки на груди и разглядывая Полякова как диковинного зверя в зоопарке. — И она одета в атлас. Позади Полякова, выстроившись полукругом, стояли пятеро его однокашников. Вид у них был такой суровый, словно они готовились не подпевать, а идти врукопашную на стаю оборотней. Заметив меня, Стефан расплылся в широкой, самоуверенной ухмылке, от которой у любой приличной английской леди должна была случиться мигрень. Он ударил по струнам с такой силой, что портреты на стенах поморщились. — Очи чёрные, очи страстные! — заревел он густым басом, который, казалось, вибрировал в каменных плитах пола. — Очи жгучие и прекрасные! Свита позади него мрачно и слаженно рявкнула: — Хэй! — Это что… брачный ритуал? — с ужасом спросила Панси, делая шаг назад и прячась за спину Блейза. — Он сейчас будет кидаться в нас топорами? — Если бы, — процедил Нотт, глядя на дурмстранговцев с выражением лица человека, которого сейчас стошнит. — Это, Паркинсон, называется «русская душа нараспашку». В данном случае — прямо нам в лицо. Поляков тем временем, не прекращая играть и петь (причем пел он с такой страстью, что на лбу вздулись вены), начал медленно наступать на нас. Его движения были странной смесью танца вприсядку и хищной походки медведя, увидевшего мёд. — Как люблю я вас! Как боюсь я вас! — выводил он, не сводя с меня горящего взгляда, и на слове «боюсь» подмигнул так выразительно, что у меня дёрнулся глаз. Его «хор» позади начал притопывать в такт тяжелыми сапогами. Грохот стоял такой, будто в вестибюль вогнали стадо кентавров. — Хэй! Хэй! — Уизли, — прошипел Малфой мне на ухо, стараясь перекричать музыку, — если ты сейчас же не заставишь его замолчать, я применю к нему Непростительное. И мне плевать на Азкабан, там хотя бы тишина. Я стояла, парализованная смесью стыда и истерического смеха. — И что я должна сделать? — прошептала я, чувствуя, как горят щёки. — Начать танцевать с ним калинку? — Знать, увидел вас я в недобрый час! — закончил куплет Поляков, подойдя уже почти вплотную. Он резко оборвал аккорд, и гитара жалобно звякнула. В наступившей тишине (если не считать эха от топота его друзей) он картинно отбросил чёлку со лба и поклонился мне в пояс, едва не задев грифом гитары нос Теодора. — С днём рождения, красавица! — прогрохотал он на ломаном английском, сияя, как начищенный галлеон. — Это русский народный романс. О большой любви и… как это… фатальной судьбе! — Фатальной, — эхом повторил Теодор, стряхивая невидимую пыль с того места, где воздух коснулся его мантии. — Это самое точное описание ситуации, которое я слышал за сегодня. — Тебе нравится? — Поляков выпрямился и с ожиданием уставился на меня. Его группа поддержки за спиной скрестила руки на груди, всем своим видом показывая: «Только попробуй сказать «нет», мы репетировали всю ночь». Я сжала запястье, чувствуя холод змейки-браслета. — Поляков, — начала я осторожно, — это было… — Громко? — подсказала Селеста. — Незабываемо? — скривилась Панси. — Повод для объявления войны? — предложил Драко. — …Впечатляюще, — выдавила я. — Но если мы сейчас не уйдем, Макгонагалл превратит нас всех в балалайки. Поляков расхохотался — громко и раскатисто. — Ха! Макгонагалл — строгая женщина, но справедливая. Она ценит искусство! — он подмигнул снова, на этот раз Блейзу, отчего тот поперхнулся воздухом. — Но подарок я вручу позже. Вечером. Там будет, — он сделал неопределенный жест рукой, изображая что-то огромное, — сюрприз. — Ещё один? — с тихим ужасом спросил Теодор. — Боюсь, моя нервная система не выдержит ещё одного акта культурного обмена. — Жду тебя у озера после отбоя, — подмигнул мне Поляков, полностью игнорируя слизеринскую свиту. — Не опаздывай, рыжая. Медведи не любят ждать. Он развернулся, махнул рукой своим парням, и они, чеканя шаг и снова затянув что-то бравурное, направились в сторону подземелий, оставив нас в оглушительной тишине вестибюля. Мы стояли молча секунды три. — «Медведи»? — наконец переспросил Драко, глядя им вслед с непередаваемым выражением лица. — Он сказал «медведи»? Скажи мне, что это метафора. — Зная Дурмстранг, — мрачно отозвался Блейз, поправляя сумку, — я бы поставил пять галлеонов на то, что он притащит настоящего медведя. На велосипеде. — Ракель, извини, но ненавижу твой день рождения, — резюмировал Теодор, направляясь к лестнице. — Пойдемте на Трансфигурацию. Мне срочно нужно превратить что-нибудь живое в неживое, чтобы успокоиться.

***

К озеру мы шли, как похоронная процессия, только вместо гроба несли мое испорченное настроение, а плакальщиком выступал Блейз. — Холодно, — бубнил он, кутаясь в кашемировый шарф так, что виднелся только острый нос. — Сыро. Темно. Если на меня нападёт гигантский кальмар, я напишу жалобу в Министерство. Посмертно. — Прекрати ныть, — оборвал его Малфой. — Мы должны защитить честь факультета. И убедиться, что Поляков не украдет её, чтобы увезти в сибирскую глушь кормить с рук йети. Когда мы вышли из-за деревьев, Теодор споткнулся и замер. — О. Мой. Бог. Берег Чёрного озера больше не был берегом. Это была ярмарочная площадь где-то под Новгородом. Поляков не разменивался на мелочи. Посреди пляжа, разгоняя шотландский туман, пылали три огромных костра, пламя которых неестественным образом складывалось в узоры жар-птиц. Но это было только начало. В центре композиции стоял шатёр. Нет, не так. Это был Шатёр с большой буквы, сшитый, казалось, из тысячи пестрых платков с цветочными узорами. Вокруг него летали — буквально летали в воздухе, нарушая все законы гравитации — серебряные подносы с горами еды. — Это что, икра? — голос Панси дрогнул. Она прищурилась, глядя на пролетающий мимо поднос. — Чёрная? Ведро?! Сам Стефан восседал на куче расшитых подушек у входа в шатер. На этот раз он сменил красную рубаху на меховую шубу нараспашку, несмотря на тепловые чары, создававшие вокруг оазис субтропиков. Увидев нас, он вскочил, раскинув руки так широко, что мог бы обнять Хагрида. — Рыжая! — заорал он на все озеро. — Товарищи! Заходите! У нас пир на весь мир! Но мы не могли сдвинуться с места. Потому что путь преграждал медведь. Настоящий. Бурый. Огромный. На медведе была жилетка в горошек и маленькая шапочка. Он стоял на задних лапах и держал в передних поднос с запотевшими хрустальными стопками. — Он… он настоящий? — прошептал Драко, бледнея до цвета снега. — Скажите мне, что это трансфигурированный Макмиллан. Медведь вежливо рыкнул и протянул поднос Блейзу. — Это Миша! — радостно пояснил Поляков, подбегая к нам. — Он добрый. Он не кусается, если вы не украдете его мёд. Миша, поклонись гостям! Медведь неуклюже, но старательно отвесил поклон, едва не опрокинув стопки. — Добро пожаловать в Маленькую Россию! — Стефан схватил мою руку и, не спрашивая разрешения, потащил к шатру. — Я обещал сюрприз? Я сделал! Внутри шатра пахло тестом, ягодами и чем-то крепким. Посредине стоял самовар размером с хороший паровой котел «Хогвартс-экспресса». Он пыхтел и пускал кольца пара, которые превращались в крошечных пляшущих человечков. Стол ломился. Там были блины, сложенные в стопки высотой с учебник по Истории магии. Там были пироги с капустой, мясом, грибами и, кажется, с чем-то еще живым. Там были соленые огурцы размером с дубинку тролля. — Садитесь! — скомандовал Поляков. Его свита — те пять мрачных парней — теперь улыбались, разливая из самовара чай, который подозрительно пах травами и свободой. Слизеринцы, обычно чопорные и сдержанные, выглядели растерянными. Но запах пирогов делал свое дело. Теодор осторожно взял блин, понюхал его, затем положил сверху ложку икры (стоимостью, вероятно, как его метла) и откусил. Его глаза закатились. — Ладно, — пробормотал он с набитым ртом. — Россия аннексировала мой желудок. Я сдаюсь. — А теперь — культурная программа! — объявил Стефан, когда мы немного освоились (Драко уже спорил с медведем за последний пирожок с вишней, и медведь, кажется, выигрывал). Стефан хлопнул в ладоши. Из воздуха, материализовавшись прямо из дыма костра, возникли три балалайки. Они зависли в воздухе и сами по себе заиграли что-то бешено-ритмичное, от чего ноги сами просились в пляс. Поляков вытащил из кармана шубы деревянную куклу. — Это тебе, — сказал он, вручая мне ярко раскрашенную матрешку. — Символ… э-э-э… многогранности женской души! Я взяла куклу. Она была тяжёлой и теплой. — Спасибо, Стефан. Она… милая. — Открывай! — потребовал он. Я открыла. Внутри была матрешка поменьше. — Открывай дальше! Я открыла вторую. Третью. Четвёртую. Слизеринцы перестали жевать и с интересом наблюдали. На восьмой матрешке, которая была размером с грецкий орех, Блейз не выдержал: — Если там внутри окажется кольцо, я упаду в обморок прямо здесь. Я открыла последнюю, самую крошечную матрешку. Внутри лежал не кольцо, а крошечный, искусно вырезанный из янтаря жук. — Это жук-пожарник! — гордо заявил Стефан. — Зачарованный. Если тебе холодно — он греет. Если темно — светит. Если кто-то обидит — кусает за задницу и поджигает штаны. Очень полезная вещь в хозяйстве! Малфой поперхнулся чаем. — Романтично, — выдавила Селеста, разглядывая жука с опаской. — И практично. — А теперь, — Стефан вскочил на стол (тарелки с пирогами услужливо разъехались в стороны), — Танцы! — Нет, — твердо сказала я. — Да! — рявкнул он и свистнул. Медведь Миша отставил поднос, схватил ошарашенного Гойла, который неизвестно как здесь оказался (видимо, пришел на запах еды), и закружил его в вальсе. Балалайки ускорили темп. В небе над озером вспыхнул фейерверк, но не обычный, а в форме огромных, переливающихся куполов собора Василия Блаженного. — Калинка, калинка, калинка моя! — запел Стефан, протягивая мне руку. Я посмотрела на своих друзей. Теодор ел икру ложкой прямо из банки. Драко пытался объяснить медведю, что его мантия стоит дороже, чем вся берлога этого медведя, но медведь в ответ лишь дружелюбно облизнул его лицо. Панси пританцовывала, держа в одной руке расстегай, а в другой стакан сбитня. Это был хаос. Это было безумие. Это было совершенно не по-британски. Я вздохнула, посмотрела на сияющего, как начищенный самовар, Полякова и вложила свою руку в его ладонь. — Если я упаду, — предупредила я, перекрикивая музыку, — мой жук подожжет тебе штаны. — Договорились! — расхохотался он и дёрнул меня на себя так, что у меня перехватило дыхание. Вечер переставал быть томным. Он становился легендарным.