V. Тонкая грань

Июльское солнце жарило так, будто пыталось выжечь из памяти события минувшей давности, но получалось у него скверно. С тех пор прошел ровно месяц. Трава в саду Норы пожухла и просила дождя, гномы лениво переругивались в кустах, а воздух был таким густым и горячим, что его можно было резать ножом. Но вместо привычного летнего безделья и предвкушения каникул, на душе скребли кошки. Причем не простые, а как минимум горные львы. С чего начать этот невесёлый отчёт? Наверное, с того момента, когда Гарри вывалился из портала с телом Седрика. С той секунды время, которое до этого тянулось резиной, сорвалось с цепи. События понеслись снежной лавиной, погребая под собой остатки нашего спокойного детства. Волдеморт вернулся. Сказать это проще, чем осознать. А осознать проще, чем заставить кого-то в это поверить. Корнелиус Фадж, наш доблестный Министр магии, повёл себя как испуганный страус — сунул голову в песок, только вот задницу оставил открытой для пинка судьбы. Он уперся рогом: «Несчастный случай! Поттер спятил! Дамблдор мутит воду!» Конечно, ведь признать возвращение Тёмного Лорда — значит признать, что спокойная жизнь кончилась, а Фадж слишком любил свой бархатный котелок, чтобы менять его на шлем. Пока мы пытались переварить новость о воскрешении главного кошмара магической Британии, вскрылся еще один нарыв. Профессор Грюм. Наш параноидальный, пугающий, но такой «надежный» защитник от Тёмных искусств оказался вовсе не Грюмом. Весь год, прямо под носом у Дамблдора, нас учил Барти Крауч-младший — фанатик, психопат и, надо отдать ему должное, гениальный актёр. Настоящий Грозный Глаз все это время мариновался в собственном волшебном сундуке, пока Крауч хлестал Оборотное зелье, как тыквенный сок. Именно эта сволочь бросила имя Гарри в Кубок. Именно он превратил Кубок в портал. И все это ради одной цели — доставить Гарри на блюдечке своему безносому хозяину. Школа погрузилась в траур. Чёрные флаги, заплаканные лица, тихие разговоры по углам. Но самым страшным было видеть мистера и миссис Диггори. Честно? Я никогда не была близка с Седриком. Мы жили по соседству, их дом всего в паре миль за холмом. Я иногда бегала к ним за свежими яйцами, когда маме не хватало на выпечку, и мы обменивались вежливыми «Привет» и «Как дела?». Друзьями мы не были. Седрик был… правильным. Хорошим парнем — честным, трудолюбивым, эталон пуффендуйца. Да, в этом году он вёл себя как идиот, таская этот дурацкий значок «Поттер — вонючка» и не особо препятствуя травле Гарри. Но знаете что? Смерть — чертовски эффективный ластик. Она стирает мелкие обиды, оставляя только суть. А суть в том, что Седрик Диггори был убит просто за то, что оказался лишним. Когда я смотрела на его родителей, на то, как Амос Диггори постарел за одну ночь лет на двадцать, мне хотелось выть. В тот же вечер в Хогвартсе появился Сириус. Он выглядел лучше, чем год назад, — лечение за границей пошло ему на пользу, глаза больше не горели безумием Азкабана, но в ту ночь в них плескалась холодная ярость. Узнав о случившемся, он сорвался из клиники, наплевав на курс реабилитации. Дамблдор, в своей излюбленной манере «я знаю, как лучше», настаивал, чтобы Гарри вернулся к Дурслям. Мол, защита крови, безопасность, бла-бла-бла. Сириус слушал это ровно две минуты. А потом на очень доступном, хоть и непечатном языке объяснил директору, куда тот может засунуть свои планы. — Я его опекун, Альбус, и мне плевать на твои магические барьеры, если парень сломается изнутри! — рычал он, пока его чёрная мантия металась по кабинету директора, как крылья летучей мыши. В итоге Бродяга забрал Гарри. Они забаррикадировались в старом особняке Блэков — месте, о котором Сириус раньше говорил исключительно с содроганием. Но ради крестника он, кажется, был готов жить хоть в жерле вулкана. Гарри пропал с радаров. Я писала ему каждый день, как только вернулась в Нору. Отправляла сов с письмами, полными пустой болтовни, просто чтобы он знал: я здесь, я помню, я не считаю его сумасшедшим. Ответов не было. И это пугало меня больше всего. Зная Поттера, он сейчас сидит в тёмной комнате и грызет себя, убеждая, что смерть Седрика — целиком и полностью его вина. У него же этот чёртов «комплекс героя», встроенный в базовую комплектацию. Мне было больно от мысли, что я не могу просто переместиться камином к нему, встряхнуть за плечи и сказать, что он не виноват в безумии Того-Самого. А дома… Дома, в Норе, атмосфера напоминала затишье перед бурей. Мама и папа изо всех сил изображали нормальность. Громко обсуждали цены на муку, ругали гномов, спрашивали, кто хочет добавки. Но этот фасад трещал по швам. По ночам, когда дом затихал, на кухне начиналась другая жизнь. Я слышала скрип половиц, приглушенные голоса, звон бутылок с огневиски, которые доставали не для веселья, а для успокоения нервов. Билл и Чарли теперь почти не покидали родительский дом. Они сидели там, за столом, склонившись над картами и пергаментами, и шептались с родителями. Я ловила обрывки фраз: «Орден», «набор людей», «слежка», «скрыть». В их голосах не было страха, только мрачная решимость. Война, о которой мы только читали в учебниках истории, тихо постучалась в нашу дверь, вытерла ноги о коврик «Добро пожаловать» и, кажется, решила задержаться надолго. Ещё одним поводом для моей растущей паранойи, от которого у меня дёргался глаз, стало гробовое молчание со стороны «змеиного логова». Ни Драко, ни Тео не отвечали. Ни строчки, ни язвительного комментария, ни даже дежурной отписки о погоде. Мои совы улетали в сторону их поместий и, кажется, пропадали в какой-то чёрной дыре. Подозреваю, что дела у них обстоят куда хуже, чем просто «папа запретил переписываться с Уизли». Учитывая, что фамилии Малфой и Нотт в списках Пожирателей Смерти стоят где-то между «Почетный спонсор терроризма» и «Правая рука дьявола», я боялась даже представить, что сейчас творится за высокими стенами их мэноров. Честно говоря, меня трясло от одной мысли о том, что Он мог сделать. Они были моими друзьями. Да, с трудным характером, да, с багажом аристократических предрассудков весом в тонну, но друзьями. И сейчас они оказались заперты в клетке с тигром, который не ел тринадцать лет. Гарри, когда его удавалось разговорить ещё в Школе, рассказывал о кладбище. Он говорил, что Тот-Кого-Нельзя-Называть был не просто зол. Он был в бешенстве. Представьте себе самого злобного тёмного мага столетия, которого кинули собственные последователи. Тринадцать лет Он скитался бестелесным духом, питаясь змеиным ядом и надеждами, и никто — абсолютно никто из его «верных слуг» — даже не попытался его найти. Единственными, кто проявил хоть калю инициативы, были Барти Крауч-младший и Питер Петтигрю. Но Хвост своё уже получил — дементор поцеловал его ещё прошлым летом, избавив мир от предателя (пожалуй, единственная хорошая новость за год). Остался только Крауч. А все эти напыщенные аристократы в масках? Они сидели тихо, грели свои зады в министерских креслах и делали вид, что были под Империусом. Волдеморт, по словам Гарри, такого не прощает. Если уж на Поттера, четырнадцатилетнего мальчишку, он без колебаний направил Круциатус, просто чтобы поразвлечься и показать силу, то что он уготовил для своих «блудных сыновей»? Я представляла Люциуса Малфоя, который всегда ходил с видом короля мира, ползающим в пыли у ног своего господина. Но больше всего я боялась не за отцов. Я боялась, что наказание отцов падет на детей. Заставляли ли Драко и Теодора смотреть? Или, не дай Мерлин, пытали их в наказание родителями? От этих мыслей по спине бежал холодный пот. Казалось, наше юношество не просто закончилось — его грубо вырвали с корнем, швырнули на землю и растоптали тяжелым сапогом. Мы больше не школьники, переживающие за оценки по зельеварению. Мы — пешки в партии, правила которой написаны кровью, и, кажется, наши друзья оказались на самой тёмной половине доски. Вчерашний день ознаменовался прибытием Гермионы. В комплекте с тяжёлым сундуком, полным книг (подозреваю, она взяла с собой половину библиотеки Хогвартса на случай, если Того-Самого можно будет зачитать до смерти), она привезла с собой облако осязаемой тревоги. Мы с ней тут же образовали негласный клуб «Бессильные и Паникующие», где основным видом деятельности было многозначительное переглядывание и тяжкие вздохи. Сегодня с утра я дезертировала. Оставила Гермиону и Джинни в качестве добровольных жертв маминого кулинарного энтузиазма на кухне, а сама сбежала на улицу. Мне нужно было что-то уничтожать, и сорняки подходили для этой цели идеально. Солнце жарило нещадно, пытаясь превратить Нору в филиал Сахары, но мне было всё равно. Мой обычный, слегка придурковатый оптимизм сдулся, как проколотый воздушный шарик. Я просто физически не могла выдавить из себя ни шутки, ни улыбки. Как можно спокойно жить и радоваться лету, когда у Гарри в голове наверняка крутится персональный фильм ужасов, а Нотт и Малфой заперты в домах, где уровень зла превышает все санитарные нормы? Я представляла их чопорные семейные ужины в компании маньяков в масках, и у меня сводило желудок. Садовые гномы, обычно наглые и крикливые, сегодня опасливо жались к забору. Они быстро смекнули, что рыжая волшебница сегодня не в духе и вместо того, чтобы просто крутить их над головой, может ненароком выдернуть и их вместо репейника. Очередной корень оказался упрямым, как горный тролль. Он цеплялся за землю с остервенением, достойным лучшего применения. Я вцепилась в него обеими руками, уперлась ногами в грядку и уже готова была зарычать, когда приятная прохладная тень накрыла меня с головой, выключив палящее солнце. Я замерла и подняла взгляд, щурясь от резкого контраста. Надо мной возвышался Билл. Он выглядел возмутительно спокойным и свежим, словно жара обходила его стороной из уважения к его крутизне. В руке он держал запотевший стакан с лимонадом, в котором мелодично звякали льдинки, и смотрел на меня с той смесью заботы и проницательности, которая всегда меня бесила в старших братьях. — Чего тебе? — буркнула я, тыльной стороной грязной перчатки вытирая пот со лба. Подозреваю, сейчас я была похожа на нечто среднее между очень сердитым шахтёром и взбесившейся мандрагорой. Билл чуть наклонил голову, и его рыжий хвост качнулся. — Ты три часа без передышки копаешься в огороде, — заметил он ровным голосом, окидывая взглядом плоды моих трудов. — Он уже не просто в идеальном состоянии, а стерилен. Гномы написали капитуляцию, а морковка, кажется, выстроилась по росту от страха. Мы волнуемся. Он протянул мне лимонад и присел на корточки рядом, заглядывая прямо в глаза: — Что тебя беспокоит, принцесса? И давай без этих твоих «всё нормально», я же вижу, что ты готова этот корень зубами перегрызть. Я с жадностью припала к стакану, позволяя ледяной жидкости остудить пылающее горло. Кислый вкус лимона на мгновение перебил горечь моих мыслей. Сделав большой глоток, я опустила стакан и постаралась придать лицу максимально беззаботное выражение, хотя, учитывая грязь на щеке, выглядела я, скорее всего, как контуженый енот. — Всё нормально, Билл, — соврала я, избегая его пронзительного взгляда. — Просто… руки нечем занять. Энергии через край, вот и решила направить её в мирное русло. Если я остановлюсь, то, вероятно, начну переставлять мебель в гостиной или учить упыря на чердаке вязать крючком. Мама этого не переживет. Билл хмыкнул, явно не купившись на мою браваду, но тактично решил не давить. Он сделал глоток из своего стакана, задумчиво разглядывая горизонт, где марево от жары искажало очертания холмов. — Слушай, — начал он мягко, — мы все волнуемся за Гарри. Было бы странно, если бы мы этого не делали, учитывая… ну, всё это. Но он в порядке. Насколько это вообще возможно в его ситуации. Я крепче сжала стакан, чувствуя, как конденсат стекает по пальцам. — Откуда ты знаешь? — тихо спросила я, отбросив притворство. — Он же в полной изоляции. — Уизли всегда находят способы, — Билл подмигнул, и в этом жесте промелькнула лихая уверенность разрушителя проклятий. — Иногда Сириус присылает весточки. Не совами, конечно, это было бы слишком просто и слишком заметно для Дамблдора, который всё еще зол на Блэка. У них свои каналы. Он чуть подался вперед, понизив голос, словно кусты крыжовника могли нас подслушать и донести в «Ежедневный пророк». — Последняя новость такова: Гарри решил пойти по стопам Гермионы. Он погрузился в чтение. — Гарри? — я недоверчиво фыркнула. — Чтение? Мы точно говорим об одном и том же человеке? О том, кто считает, что лучшее решение любой проблемы — это Экспеллиармус и быстрая метла? — Представь себе, — усмехнулся брат. — Он зарылся в библиотеку Блэков. Видимо, пытается отвлечься. Сириус пишет, что парня оттуда не вытащить даже к обеду. Он глотает тома по защитной магии и истории так, будто это комиксы про Мартина Миггса. Думаю, чтение древних фолиантов, которые пытаются откусить тебе пальцы, — неплохой способ не думать о том, что происходит снаружи. Я вздохнула, чувствуя, как тугой узел в груди немного ослабевает. Книги Блэков — это, конечно, то еще чтиво, наверняка полное проклятий и сомнительной морали, но это лучше, чем сидеть и смотреть в стену. — Значит, он занят делом, — пробормотала я, вертя в руках вырванный с корнем сорняк. — Это… хорошо. Наверное. — Это лучшее, что он может сейчас сделать, — подтвердил Билл, поднимаясь и отряхивая колени. — Так что прекращай терроризировать флору нашего сада. Оставь хоть немного работы гномам, а то они потеряют смысл жизни и уйдут в депрессию. Мы перебрались под раскидистую яблоню, чьи ветви под тяжестью еще зеленых плодов клонились почти до самой земли. Трава здесь была густой и прохладной, настоящим спасением от июльского пекла. Билл опустился рядом, вытянув длинные ноги в кедах, и, тяжело вздохнув, приобнял меня за плечи. От его куртки пахло кожей, пылью древних гробниц и немного — мамиными пирожками. Несколько минут мы сидели молча, слушая жужжание шмелей и далекие крики гномов, которые, кажется, всё-таки обиделись на мою прополку и теперь устраивали митинг протеста у забора. — Но ведь дело не только в Гарри, верно? — тихо спросил Билл. Его пальцы слегка сжали мое плечо. — Я вижу, как ты вздрагиваешь каждый раз, когда прилетает сова. Ты ждёшь ещё чьих-то писем. Я закусила губу, разглядывая муравья, штурмующего травинку. Скрывать что-то от Билла было так же бесполезно, как пытаться продать близнецам страховку от несчастных случаев. — Тео и Драко, — выдохнула я, чувствуя, как имя Малфоя неприятно царапает горло в присутствии брата. — Я ничего о них не знаю. После того, что случилось… после ареста возвращения… Я написала им обоим. Десятки раз. Но в ответ — тишина. Я просто боюсь представить, что сейчас творится в их домах. Рука Билла на моем плече мгновенно окаменела. Уютная атмосфера братской поддержки испарилась быстрее, чем роса на солнцепеке. Он медленно убрал конечность, и в этом жесте было больше красноречия, чем в любой лекции Перси. — Ракель, — его голос стал жёстким, лишенным той мягкости, с которой он говорил о Гарри. — Ты должна повзрослеть и снять розовые очки. Сейчас не время для школьной дружбы и обмена шоколадными лягушками. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела холодную серьёзность взрослого волшебника. — Мы теперь по разные стороны баррикад. Это факт. Люциус Малфой — Пожиратель Смерти, и Нотт-старший тоже. Их сыновья — не просто твои однокурсники, они наследники наших врагов. Врагов, которые хотят уничтожить всё, что дорого нашей семье. Тебе нужно прекратить с ними общаться. Забудь о письмах, Ракель. Это опасно. Я открыла рот, чтобы возразить, но Билл перебил меня, с горечью покачав головой: — Чёрт, мне правда жаль, что в такой ситуации ты учишься именно на Слизерине. Это как быть овцой, которая по ошибке забрела на вечеринку к волкам и решила, что они просто милые собачки. Тебе там не место, особенно сейчас. Я резко дернулась, отодвигаясь от него. Обида вспыхнула внутри мгновенно, горячая и колючая. Я выпрямилась, глядя на брата с вызовом, на который, наверное, только я в этой семье и была способна по отношению к старшим. — Не смей так говорить! — грубо отрезала я. — Они мои друзья, Билл. Друзья! Ты их не знаешь. Ты судишь о них по фамилиям и сплетням. Да, их отцы — чудовища, я не спорю. Но Драко и Теодор — не их отцы. Я сорвала травинку и с силой отшвырнула её в сторону. — Вы все думаете, что если на мантии зелёная змея, то человек автоматически мечтает поработить мир и убить пару магглов перед сном. Слизеринцы не такие, как ты думаешь! Там есть верность, есть поддержка, просто мы не орем об этом на каждом углу, как гриффиндорцы. И я не собираюсь бросать друзей только потому, что взрослые решили поиграть в войну. Билл медленно поднялся, отряхивая джинсы. Теперь, когда он нависал надо мной во весь свой немалый рост, его длинный хвост и драконья серьга казались уже не атрибутами крутого старшего брата, а чем-то угрожающим. — Верность? — переспросил он, и в его голосе звякнул металл. — О да, Слизерин славится верностью. Вопрос только в том, кому они верны. Ты говоришь, я не знаю твоих друзей? А ты сама их знаешь, Ракель? Ты знаешь, о чём они шепчутся в гостиной, когда не видят твоих ушей? Ты уверена, что завтра твой драгоценный Малфой не получит метку и не сдаст тебя первому же врагу просто за то, что твоя фамилия Уизли? — Ты звучишь как фанатик! — выкрикнула я, вскакивая на ноги. Лицо горело, и виной тому было не солнце. — Ты ничем не лучше тех, кого ненавидишь, если судишь людей заранее! Драко не такой! — Он сын своего отца! — рявкнул Билл, впервые повысив голос. Птицы на яблоне испуганно замолчали. — И скоро ему придется выбирать сторону. Если он уже этого не сделал. А ты… ты ведешь себя как идиотка, которая пытается приручить василиска, уверяя всех, что он просто хочет поиграть в гляделки! Это стало последней каплей. Слёзы обиды подступили к горлу, но я загнала их обратно. Ни за что не буду плакать перед ним. Не сейчас. — Пошёл ты к черту со своей делёжкой на чёрное и белое, Билл, — прошипела я тоном, за который Снейп начислил бы мне баллов пятьдесят. — И со своими советами тоже. Я резко развернулась и, не слушая, что он кричит мне в спину, зашагала к дому. Трава цеплялась за кроссовки, словно пытаясь удержать, но я лишь ускорила шаг, переходя почти на бег. Гномы у забора проводили меня заинтересованными взглядами, явно надеясь на драку, но мне было не до них. Влетев на крыльцо, я рванула ручку двери на себя и со всей силы хлопнула ею так, что задрожали стекла в кухонном окне, а старый фамильный упырь на чердаке наверняка свалился с труб. На кухне воцарилась гробовая тишина. Мама, стоявшая у плиты с половником в одной руке и полотенцем в другой, подпрыгнула и уронила полотенце в кастрюлю с чем-то кипящим. — Святые угодники! — выдохнула она, оборачиваясь. — Ракель, детка, что стряслось? На нас напали? За столом застыла сюрреалистичная картина. Фред и Джордж, которые секунду назад явно левитировали над головой Джинни жирного садового паука, замерли. Паук плюхнулся прямо в тарелку с овсянкой, но никто даже не хихикнул. Сестра, сжавшаяся в ожидании очередной пакости, медленно открыла глаза и уставилась на меня с тревогой. Даже спицы, вязавшие очередной свитер в углу, перестали звякать. Я стояла в дверях, тяжело дыша, чувствуя на себе взгляды всей семьи. Мне хотелось кричать, хотелось разбить что-нибудь, хотелось объяснить им, как они все ошибаются. Но вместо этого я почувствовала лишь опустошающую усталость. — Ничего, — глухо бросила я, не глядя ни на кого. — Ракель… — начал было Джордж, забыв про свою шутку, но я уже прошла мимо стола. Я миновала замершую маму, которая беспомощно вылавливала полотенце из супа, и направилась к лестнице. Ступеньки скрипели под ногами привычно и жалобно, словно сочувствуя. Снизу не доносилось ни звука — ни смеха близнецов, ни ворчания мамы, ни звона посуды. Добравшись до своей комнаты, я захлопнула дверь — на этот раз тихо, но повернула щеколду. Прислонившись спиной к прохладному дереву, я сползла на пол и закрыла лицо руками. В этом доме, переполненном людьми, я вдруг почувствовала себя совершенно одинокой.

***

Август в Норе выдался душным. Воздух был густым и липким, словно патока, но тяжесть, висевшая в доме, не имела ничего общего с погодой. Прошло две недели с той ссоры под яблоней, и, казалось, само время замедлило ход, чтобы дать нам возможность насладиться каждой секундой взаимного непонимания. Билл пытался. Надо отдать ему должное, он действительно пытался наладить контакт, но делал это с грацией гиппогрифа в посудной лавке. Его попытки примирения напоминали разминирование бомбы, где он сам же и перерезал не тот провод. — Ракель, передай масло, — говорил он за завтраком, и его голос звучал так осторожно, будто он просил передать ему яд акромантула. Я передавала масленку. Наши пальцы случайно соприкасались, он дёргался, я закатывала глаза, и день снова был испорчен. Иногда брат заходил в гостиную, когда я читала, садился в кресло напротив и начинал эти невыносимые разговоры, начинавшиеся с фразы: «Я просто хочу, чтобы ты поняла перспективу…». Перспективу, разумеется, он видел только одну — свою собственную. Каждый такой разговор неизбежно скатывался в обсуждение «подозрительных личностей» и «наследственности». — Ты не понимаешь, — твердил он в сотый раз, когда я пыталась сбежать на кухню. — Дело не в том, что они дети. Дело в том, в какой среде они растут. Ядовитый плющ не вырастет розой, Ракель, сколько его ни поливай. — А я, значит, сорняк в розарии Уизли? — огрызалась я. — Раз уж попала на Слизерин? — Не передергивай, — морщился он, теребя свою серьгу из клыка. — Я говорю о Малфое. О Нотте. О других. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает бессильная злоба. Неужели он действительно считает, что пятнадцатилетние подростки — это просто клоны своих родителей, лишенные собственной воли и разума? Эта логика казалась мне не просто ошибочной, она была пугающей. Если следовать ей, то Сириус Блэк должен был стать тёмным магом, а Питер Петтигрю — героем, ведь он учился на Гриффиндоре. Но жизнь, как известно, плевать хотела на факультетские цвета. Больше всего меня пугало, куда могут завести эти рассуждения Билла. Сегодня он запрещает мне дружить с Драко потому, что Люциус — скользкий тип. А завтра? Завтра он доберется до Селесты? Я вспомнила Селесту, её тихий смех и вечно испачканные чернилами пальцы. Её дядя, Филипп Трэверс, сидел в Азкабане. Пожизненно. За шпионаж в пользу Того-Кого-Нельзя-Называть и предательство Министерства в первую магическую войну. Билл, конечно, знал об этом. Все знали громкие фамилии из сводок «Ежедневного пророка» десятилетней давности. Если он решит применить свою теорию «ядовитого плюща» к Селесте, он, вероятно, потребует, чтобы я не дышала с ней одним воздухом. Это казалось таким абсурдным, таким несправедливым, что мне хотелось кричать. Мама и папа, зажатые между двух огней, выбрали тактику миротворцев-страусов. Они предпочитали делать вид, что ничего фатального не происходит, периодически высовывая головы из песка, чтобы сказать что-то успокаивающее. Однажды вечером, когда я помогала маме чистить картошку (магия ножа справлялась с этим сама, но мама любила «контролировать процесс»), она тяжело вздохнула. — Билл просто беспокоится, милая, — сказала она, отправляя очищенную картофелину в кастрюлю с гулким всплеском. — Времена сейчас… тревожные. Ходят слухи. — Слухи всегда ходят, мам, — буркнула я, наблюдая, как зачарованный нож срезает кожуру в форме длинной спирали. — Это не повод записывать моих однокурсников в Пожиратели Смерти до того, как они сдали СОВ. — Он работает в Гринготтсе, общается с людьми, слышит разное, — вступился папа, который как раз вошел в кухню, вытирая руки промасленной тряпкой (очередной эксперимент с маггловским тостером закончился небольшим взрывом). — Но ты права, Ракель. Мы не должны судить детей за грехи отцов. — Вот именно! — воскликнула я, обрадовавшись поддержке. — Но и осторожность не помешает, — тут же добавил он, портя весь эффект. — Билл видел кое-что… в Египте, и здесь. Он просто стал жёстче. Но никакой войны не намечается, слава Мерлину. Дамблдор в Хогвартсе, Фадж в Министерстве… Все под контролем. «Все под контролем». Эта фраза висела в воздухе, как старая паутина, которую никто не решался смахнуть. Я видела, как бегают глаза у мамы, когда она это слышит. Я видела, как напрягается челюсть у папы, когда он читает утреннюю газету. Они пытались убедить меня, а заодно и себя, что мир по-прежнему безопасен. Что детство всё ещё длится. Но присутствие Билла с его паранойей разбивало эту иллюзию вдребезги. Дни тянулись, похожие друг на друга, наполненные мелкими стычками с близнецами (которые изобрели новые «Блевательные батончики» и пытались подсунуть их в мою овсянку) и молчаливым противостоянием с Биллом. Но все изменилось в то утро, когда горизонт потемнел от стаи сов. Обычно почта в Нору приходила хаотично. Шпион часто падал в обморок прямо на тосты, а Гермес, сова Перси, вел себя так важно, что требовал отдельного поклона при получении письма. Но сегодня сов было много. — Письма из Хогвартса! — завопила Джинни, первой заметившая приближающуюся эскадрилью. Через минуту кухня превратилась в пернатый ад. Совы ухали, толкались за место на спинке стульев, роняли перья в кувшин с тыквенным соком и требовали угощения. Я поймала плотный конверт из желтоватого пергамента, адресованный мне изумрудными чернилами: Мисс Р. Уизли, Вторая спальня на втором этаже (если считать от чердака), Нора. Сердце привычно ёкнуло. Хогвартс. Мой настоящий дом. Место, где не нужно оправдываться за цвет галстука. Я надорвала конверт, ожидая увидеть привычный список учебников. «Стандартная книга заклинаний, 5 курс», ингредиенты для зелий… Но из конверта выпало что-то ещё. Что-то тяжелое и металлическое. Предмет ударился о деревянный стол и со звоном закрутился волчком. Зелёный. Серебряный. Буква «С» на щите. Я замерла, не веря своим глазам. Рука сама потянулась к значку, холодному и гладкому на ощупь. Староста. — Ого! — раздался голос Джорджа у меня над ухом. Он, как всегда, возник из ниоткуда. — Смотри-ка, Фред! У нас в семье завелась власть! — Теперь нам конец, — притворно ужаснулся Фред. — Наша собственная сестра будет снимать с нас баллы! — Я… — начала я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Я не ожидала. В этот момент дверь кухни распахнулась, и вошла Гермиона, гостившая у нас последние несколько дней. Её волосы были еще более растрепаны, чем обычно, а в руках она сжимала такой же конверт. На её лице было написано выражение абсолютного, чистого шока, смешанного с восторгом. — Джинни! Ракель! — выдохнула она, размахивая своим письмом. — Вы не поверите! Она разжала ладонь. На ней лежал ало-золотой значок. — Я староста! — пропищала она, и в ее голосе было столько счастья, что я невольно улыбнулась. — Я тоже, — тихо сказала я, поднимая свой значок. Гермиона замерла на секунду, перевела взгляд с моего значка на свой, а потом взвизгнула и бросилась мне на шею. — Это же чудесно! Мы будем патрулировать коридоры вместе! Ну, то есть, не совсем вместе, но мы будем на собраниях! О, Ракель, кто тебя рекомендовал? В письме должно быть сказано! Я развернула пергамент полностью. Внизу, под стандартным текстом от Дамблдора, была приписка, сделанная мелким, убористым, острым почерком, который я узнала бы из тысячи. «Мисс Уизли. Надеюсь, вы понимаете, что эта должность — не привилегия, а бремя ответственности. Не разочаруйте мой факультет. С. Снейп». — Снейп, — произнесла я. — Меня рекомендовал декан. На кухне повисла тишина. Даже близнецы перестали жевать тосты. — Снейп? — переспросила Джинни с выражением лица, будто съел лимон. — Сальный… то есть, профессор Снейп? Тебя? Уизли? — Он мой декан, Джин-Джин, — напомнила я, прикалывая значок к пижаме. — И, видимо, он считает, что я справлюсь. Мама, которая до этого возилась у печи, обернулась. Её лицо просияло так, словно ей подарили годовой запас самомоющих сковородок. — Староста! — ахнула она, бросаясь ко мне и чуть не сбив с ног Гермиону. — О, Ракель! И Гермиона! Две старосты в доме! Артур, ты слышал? Папа, сияющий не меньше, уже тряс мне руку, словно я только что выиграла выборы Министра магии. — Это большая честь, — серьезно сказал он, хотя его глаза смеялись. — Староста Слизерина в семье Уизли. Это… это исторический момент! — Ещё какой, — хмыкнул Фред. — Теперь Слизерин официально захвачен изнутри. Эта новость стала тем самым глотком свежего воздуха, которого мне так не хватало последние две недели. Моя самооценка, изрядно потрепанная нападками Билла, начала стремительно восстанавливаться. Я не просто друг «детей Пожирателей», как он пытался представить мое окружение. Я — личность. Меня выбрал самый строгий, самый придирчивый и саркастичный преподаватель Хогвартса. Северус Снейп не раздавал награды за красивые глаза или известную фамилию (особенно если эта фамилия Уизли). Это значило, что я действительно чего-то стою. К вечеру мама устроила настоящий пир. Кухня Норы преобразилась. Повсюду левитировали разноцветные ленты (мама пыталась найти серебряные и зелёные, но нашла только старые рождественские, поэтому кухня была украшена довольно эклектично). Стол ломился от еды. Здесь был любимый папин мясной пирог с почками, гора жареной курицы, картофельное пюре, в котором буквально тонули озера сливочного масла, и, конечно же, салаты, выращенные в нашем саду (к счастью, гномы не успели добраться до редиски). Ароматы специй, жареного мяса и домашней выпечки вытеснили запах старого дерева и пыли, который обычно царил в доме. Мы все расселись за длинным, наспех удлиненным столом. Билл сидел на дальнем конце. Весь день его не было дома, он вернулся только к ужину, и я ещё не успела с ним поговорить. Я видела, как он смотрит на мой значок, поблескивающий в свете свечей. Его лицо было непроницаемым. — Тост! — провозгласил папа, поднимая кубок с домашним вином из бузины. — За наших девочек! За Гермиону и Ракель! Вы — гордость своих родителей и своих факультетов. Стать старостой — это первый шаг к большому будущему. — За старост! — хором поддержали близнецы, чокаясь кубками так сильно, что вино выплеснулось на скатерть. — За умниц! — добавила мама, вытирая глаза передником. Я сделала глоток, чувствуя приятное тепло вина и ещё более приятное тепло от осознания собственной значимости. В этот момент мне казалось, что все разногласия остались позади. Что этот серебряный кусочек металла на моей груди — это щит, который защитит меня от любых нападок. — Поздравляю, — голос Билла прорезал общий шум, как нож масло. Все немного притихли. Он поднял свой кубок, глядя мне прямо в глаза. — Правда, поздравляю, принцесса, — повторил он. — Это достижение. Особенно учитывая… конкуренцию. — Спасибо, — настороженно ответила я. Я чувствовала подвох. Билл никогда не говорил просто так. — А кто подписал рекомендацию? — как бы невзначай спросил он, хотя я была уверена, что мама уже успела прожужжать ему все уши. — Профессор Снейп, — ответила я громко и чётко, вздернув подбородок. Билл медленно кивнул, крутя в руках кубок. — Снейп, — повторил он, словно пробуя имя на вкус и находя его протухшим. — Интересный выбор. Северус Снейп назначает Уизли старостой. Звучит как начало анекдота. Или как часть какого-то плана. — Билл! — предостерегающе воскликнула мама. — Что? Я просто рассуждаю, — он пожал плечами, и его губы дернулись в ухмылке. — Снейп известен своей… избирательностью. Он ценит определенные качества. Хитрость. Амбиции. Умение, скажем так, лавировать между каплями дождя. Видимо, он разглядел это в тебе, сестрёнка. — Это плохие качества? — спросила я ледяным тоном. — Амбиции и ум? — Нет, если они направлены в нужное русло, — парировал Билл, и его взгляд стал жёстким. — Но Снейп… Скажем так, его «русло» всегда было мутным. Он бывший Пожиратель, Ракель. И если он выделяет тебя, это заставляет задуматься: чему именно ты у него учишься? Варить зелья или… чему-то другому? — Дамблдор доверяет ему! — вмешалась Джинни. Это было неожиданно, но приятно. — Дамблдор верит в искупление, милая, — мягко, но твёрдо сказал Билл, не сводя с меня глаз. — Это его сила и его слабость. А я верю фактам. И факт в том, что моя сестра получает значок отличия из рук человека, который полжизни служил злу. И она гордится этим так, будто получила орден Мерлина. Звон вилки, упавшей на тарелку, прозвучал как выстрел. Это я швырнула прибор. — Ты невыносим, — прошипела я, вставая из-за стола. Праздничное настроение испарилось, оставив после себя горечь обиды. — Ты просто не можешь пережить, что я не вписываюсь в твою чёрно-белую картину мира! Снейп — мой учитель. Он строгий, да. Он неприятный, да. Но он оценил мои знания и мои старания, а не мою фамилию! В отличие от тебя, который судит всех только по ярлыкам! — Я сужу по поступкам! — Билл тоже вскочил. Его высокий рост снова давил на меня, но теперь у меня был щит. — Тогда суди по моим поступкам! — крикнула я. — Я учусь на отлично! Я больше не нарушаю правил! Я получила этот значок честно! А ты… ты просто завидуешь, что мир сложнее, чем тебе хочется! — Хватит! — рявкнул папа. Он редко повышал голос, но когда это случалось, даже упырь на чердаке затихал. — Артур Уизли не потерпит ссор за этим столом! Сядьте оба! Мы с Биллом сверлили друг друга взглядами еще несколько секунд. В его глазах я читала не только гнев, но и странную, болезненную тревогу. Он действительно боялся за меня. Боялся, что Слизерин «испортит» меня, что Снейп затянет меня в темноту. Но его страх выражался в агрессии, и это только отталкивало меня. Я не села обратно. — Спасибо за ужин, мам. Было очень вкусно, — бросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я пойду к себе. Мне нужно… написать Селесте. Рассказать ей новости. Она будет рада. Я специально упомянула Трэверс. Это был мой маленький, ядовитый укол. Я увидела, как дернулась щека у Билла, и почувствовала мрачное удовлетворение. Развернувшись, я вышла из кухни, оставив за спиной недоеденный пирог, притихшую семью и тяжелое, наэлектризованное молчание. Поднимаясь по лестнице, я сжимала в руке холодный металл значка. Серебряная змея на зеленом фоне. Билл мог говорить что угодно. Он мог считать Снейпа злодеем, а моих друзей — будущими убийцами. Но этот значок был моим. Это было признание. Я вошла в свою комнату, где на подоконнике сидел Шпион, ожидая поручений. Лунный свет падал на кровать, делая комнату призрачной. Я подошла к зеркалу и приколола значок к мантии, висевшей на дверце шкафа. — Староста, — прошептала я своему отражению. В зеркале на меня смотрела девушка с волосами Уизли, но с упрямым, холодным взглядом, который вполне мог принадлежать роду Блэков или Малфоев. Билл был прав в одном: война приближалась. Но он ошибался в главном. Он думал, что мне нужно выбрать сторону между семьей и факультетом. Брат не понимал, что я собираюсь выбрать себя. И если Снейп увидел во мне силу для этого, то, возможно, он не такой уж и плохой учитель. Я села за стол, достала пергамент и обмакнула перо в чернильницу. «Дорогая Селеста, Ты не поверишь, что случилось. Снейп сошел с ума и назначил меня старостой…» Перо заскрипело по бумаге, и этот звук успокоил меня лучше любых родительских уговоров. Завтра будет новый день. Скоро мы поедем в Косой переулок за новыми мантиями. И я буду носить свой значок так, чтобы его видели все. Особенно Билл.