IV. Точка невозврата

Утро третьего тура пахло подгоревшими тостами и неконтролируемой паникой, которая витала под заколдованным потолком Большого зала. Новость о том, что приехали семьи чемпионов, ударила мне в голову быстрее, чем тыквенный сок. Я едва не поперхнулась. Семьи! Это меняло всё. Это был глоток свежего воздуха в этой душной атмосфере ожидания катастрофы. — Вставай! — скомандовала я, подскакивая к столу Гриффиндора так резко, что кубок с водой опасно покачнулся. — Что? Зачем? — Поттер моргнул, не успевая переключиться с режима «обреченный мученик» на режим «нормальный человек». — Меньше вопросов, Герой, больше движений ногами! Я схватила его за рукав мантии и, не обращая внимания на недоуменные взгляды слизеринцев, потащила его прочь от гриффиндорского стола. Он спотыкался, пытаясь на ходу прожевать кусок тоста, но я была неумолима. Мы пересекли холл и влетели в небольшую комнату, примыкающую к залу, где обычно собирались чемпионы перед важными событиями. Атмосфера внутри резко контрастировала с шумом Большого зала. Здесь было тише, но воздух казался наэлектризованным от смеси гордости и волнения. Первыми мне на глаза попались Диггори. Седрик стоял прямо у двери, высокий и, как всегда, раздражающе благородный, рядом с родителями. Его отец что-то увлеченно ему втолковывал, вероятно, давая последние наставления о славе и чести Пуффендуя. В дальнем, затененном углу, словно стая мрачных воронов, расположилось семейство Крам. Виктор быстро и отрывисто говорил с родителями на болгарском. Глядя на его отца, я едва сдержала смешок — теперь было совершенно ясно, откуда у Виктора этот знаменитый профиль. Оба черноволосые, с одинаковыми крючковатыми носами и густыми бровями, они выглядели так, словно обсуждали не школьный турнир, а план захвата небольшой страны. Мать Виктора, тоже темноволосая, кивала, глядя на сына с суровой нежностью. С другой стороны комнаты щебетали по-французски Делакуры. От их угла веяло легким ароматом цветов и необъяснимым шиком. Флёр что-то быстро рассказывала своей матери — невероятно красивой женщине, чьи светлые волосы сияли даже в тусклом свете камина. Рядом с ними переминалась с ноги на ногу малышка Габриэль, крепко держась за мамину руку. Как только её взгляд упал на нас, её личико просияло. Она энергично замахала свободной ручкой. Мы с Гарри синхронно, словно по команде, помахали ей в ответ, выдавив из себя дружелюбные улыбки. И тут мой взгляд метнулся к камину. В этом море чужих языков и незнакомых лиц я увидела родное огненно-рыжее пятно. — Мама! — выдохнула я, и остатки моей сдержанности испарились. Я бросилась к ней через всю комнату, игнорируя удивленный взгляд Крама-старшего. Мама сияла так, будто сама только что выиграла Кубок Школы. Рядом с ней, прислонившись к каминной полке с той небрежной крутостью, которой я всегда завидовала, стоял Билл. — Мама! — повторила я уже громче, врезаясь в неё и стискивая в объятиях. От неё пахло домом, выпечкой и тем особым уютом, которого так не хватало в каменных стенах замка. — Здравствуйте, миссис Уизли, — раздался за моей спиной немного смущенный голос Поттера. Он подошёл следом и теперь пожимал руку Биллу, который улыбался во весь рот. — Это наш сюрприз! — взволнованно воскликнула мама, отстраняясь от меня ровно настолько, чтобы окинуть нас обоих любящим взглядом. — Мы подумали, что это будет ужасно несправедливо, если у тебя не будет группы поддержки, Гарри! Мы приехали болеть за тебя! Её глаза увлажнились, и я поняла, что она вот-вот расплачется от избытка чувств. Мама всегда умела усыновить любого сироту в радиусе ста миль за три секунды. — Ты как, готов? — спросил Билл, энергично тряся руку Гарри. Его длинные волосы были собраны в хвост, а клык в ухе слегка покачивался. — Чарли тоже рвался приехать, но сам понимаешь — драконы не любят выходных. Не смог отпроситься с работы. Наконец я отлипла от мамы и повернулась к старшему брату. Билл всегда был моим любимчиком — есть в разрушителях проклятий что-то такое, что делает их круче всех остальных, даже если они твои родственники. Я шагнула к нему и уткнулась носом в его жилетку. — Привет, принцесса, — его голос вибрировал от смеха, когда он крепко обнял меня в ответ. — Мерлинова борода, ты стала ещё выше? Сколько футов в тебе сейчас? Я отстранилась и выпрямилась во весь рост, расправив плечи. Мне нравилось это чувство — смотреть на мир не снизу вверх. — Почти шесть, — гордо заявила я, вздернув подбородок. — Да ты уже Перси опередила, — присвистнул брат, оценивающе глядя на мою макушку. — Бедняга Перси, это будет ударом по его эго. Он-то думал, что рост — это показатель важности в Министерстве. Я рассмеялась, чувствуя, как напряжение последних дней отступает. Здесь, рядом с семьей, даже предстоящий лабиринт с его монстрами казался не таким уж страшным. В конце концов, если я переросла Перси, то, может быть, нам всем по плечу пережить и этот сумасшедший турнир. Пока мама продолжала ворковать над Гарри, уверяя его, что он выглядит бледным (что было чистой правдой) и недокормленным (что было спорно, учитывая хогвартские пиры), мой взгляд снова скользнул по комнате и зацепился за очень любопытную деталь. Флёр больше не щебетала с матерью. Она стояла чуть в стороне, поправляя безупречную мантию, но её глаза — огромные, синие, полные того французского шарма — были устремлены в нашу сторону. Точнее, не совсем в нашу. Она смотрела прямо через мамино плечо, и объектом её нескрываемого интереса был Билл. Я прищурилась. Обычно Делакур смотрела на всё в Хогвартсе так, словно у неё под носом держали гнилую капусту. Но сейчас? Никакого презрения. Наоборот, она явно оценила и кожаную куртку, и длинные волосы, собранные в хвост, и даже серьгу с клыком, из-за которой мама до сих пор периодически пила успокоительные зелья. Похоже, разрушитель проклятий с имиджем рок-звезды пришелся французской чемпионке по вкусу. Я не могла упустить такой шанс. Слегка толкнув брата локтем в бок, я наклонилась к его уху. — Эй, сердцеед, — шепнула я, кивнув в сторону девушки. — Кажется, ты только что произвёл впечатление на международном уровне. Билл удивленно моргнул, проследил за моим взглядом и встретился глазами с Флёр. Та ничуть не смутилась, лишь слегка приподняла бровь и уголком губ обозначила полуулыбку. Брат, к его чести, не покраснел, а лишь поправил воротник с тем невозмутимым видом, который всегда бесил Перси. — У неё отличный вкус, — хмыкнул он мне в ответ, но я заметила, как он приосанился. — А мама говорила, что с этими волосами меня никто не возьмёт в мужья. — Она говорила «на работу не возьмут», — поправила я, хихикая. — Но, похоже, Делакур не против клыков. Видимо, во Франции это писк моды. Вскоре душная комната стала казаться слишком тесной для такого количества эмоций, и мы всей пёстрой компанией вывалились на залитый солнцем двор замка. Это был один из тех редких дней, когда шотландская погода решила взять выходной и не поливать нас дождем. К нам почти сразу присоединились остальные. Фред и Джордж возникли словно из воздуха, на ходу дожевывая какие-то пирожки и громко обсуждая ставки на завтрашний тур. Джинни шла рядом с Гермионой, которая выглядела немного нервной, но изо всех сил старалась улыбаться ради Гарри. Мы бродили по окрестностям замка, наслаждаясь возможностью просто быть семьей, без уроков, без вопиллеров и без постоянного страха за жизнь Поттера (хотя бы на пару часов). Мама расспрашивала всех обо всем сразу, умудряясь одновременно поправлять воротник Гарри и стряхивать невидимые пылинки с мантии Джинни. Среди рыжей суматохи, царившей во дворе, мой взгляд случайно выхватил одинокую фигуру у самой кромки Чёрного озера. Это была Селеста. Она стояла чуть поодаль от всеобщего веселья, переминаясь с ноги на ногу, и нервно теребила край своего слизеринского галстука. Серебристо-зеленая ткань резко контрастировала с буйством красок хогвартского двора, и Трэверс выглядела так, словно решала сложнейшую дилемму: подойти или сбежать в подземелья, пока её не заметили. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как в животе завязывается тугой узел. Это был момент истины, которого я боялась с первого курса. Одно дело — быть «белой вороной» (или, в моем случае, зелёной змеёй) в собственной семье, учась на Слизерине самой. Родители привыкли, смирились и любили меня, несмотря на цвет мантии. Но совсем другое — приводить друзей из самого «змеиного гнезда» знакомиться с родителями, у которых кровь состоит из чистого гриффиндорского благородства, отваги и… ну да, вековых предубеждений. — Мам! — громко крикнула я, перекрывая шум очередного спора близнецов. — Подождите все минуту. Разговоры стихли. Я повернулась к озеру и широко махнула рукой девушке. Селеста замерла, её глаза расширились, но отступать было некуда. Она выдавила из себя отработанную годами улыбку и направилась к нам. Каждый её шаг казался маленьким подвигом, словно она шла не по траве, а по горящим углям инквизиции. Когда она подошла достаточно близко, я увидела, насколько подруга бледна. Я шагнула навстречу и твёрдо положила руку ей на плечо, чувствуя под мантией, как сильно она напряжена — струна, готовая вот-вот лопнуть. — Я хочу вас познакомить, — произнесла я голосом, не допускающим возражений. — Это Селеста Трэверс. Она моя лучшая подруга. Фамилия «Трэверс» упала в тишину, как тяжёлый камень в стоячую воду. На секунду повисла звенящая пауза. Все знали эту фамилию. Древний род, чистокровные до мозга костей, репутация, мягко говоря, неоднозначная. Фред и Джордж переглянулись с таким видом, будто ожидали, что Селеста сейчас вытащит из кармана ритуальный нож или, как минимум, начнет шипеть на Парселтанге. Но быстрее всех среагировала мама. Её цепкий взгляд скользнул по идеальной мантии, зацепился за зеленый галстук — символ всего, что Уизли обычно не одобряли, — задержался на мгновение, а затем поднялся к лицу девочки. Подруга стояла с прямой спиной, вздернув подбородок — аристократическая выдержка работала даже в панике, — но в глазах читался такой ужас, словно она действительно готовилась получить Круциатус, а не приветствие. И тут лицо мамы дрогнуло. Весь лёд, все предубеждения о «врагах со Слизерина» и тёмных фамилиях растаяли за долю секунды. Перед ней стоял не представитель враждебного клана, а просто ребёнок. Испуганная, одинокая девушка, которая жалась к плечу её дочери, как к спасательному кругу. А для Молли Уизли не существовало ничего важнее детей. — Здравствуй, дорогая! — просияла мама, и её голос зазвенел той искренней теплотой, с какой она всегда встречала Гарри. Она шагнула вперед, сокращая дистанцию и уничтожая неловкость. — Очень приятно наконец познакомиться. Ракель говорила нам о тебе… хотя и не так много, как следовало бы! Трэверс моргнула, явно не ожидая, что её не проклянут на месте. — Рад встрече, юная леди, — тут же подхватил Билл. Его, кажется, не волновали факультетские распри; он повидал в Египте вещи пострашнее, чем слизеринка на семейном пикнике. Брат дружелюбно протянул руку совершенно ошарашенной девушке и крепко пожал её ледяные пальцы. — Не обращай внимания на близнецов, они просто завидуют, что у тебя мантия чистая. Напряжение лопнуло. Селеста выдохнула, и на её бледных щеках появился робкий румянец. — Приятно познакомиться, миссис Уизли, Билл, — проговорила она. Уже через пять минут фамилия Трэверс и цвет галстука были забыты. Селеста оказалась втянута в бурное обсуждение новых изобретений, которые так интересовали близнецов. Билл, картинно размахивая руками, травил байки о ловушках в египетских гробницах, от которых у Селесты округлялись глаза — смесь ужаса и восторга. А мама… Мама была в своей стихии. — Ты такая худенькая, мерлин тебя дери! — причитала она, настойчиво впихивая в руки слизеринки огромный сэндвич с говядиной, толщиной с хороший кирпич. — Ешь, деточка, ешь. На этой вашей школьной еде дети совсем прозрачные становятся. У вас там в подземельях вообще кормят?

***

Вечер опускался на Хогвартс медленно, словно нехотя, но вместе с сумерками пришло чувство надвигающейся неизбежности. Знакомое до каждого дюйма поле для Квиддича исчезло. На его месте возвышалось нечто чужеродное и зловещее. По всему периметру стадиона, словно крепостная стена, поднялась плотная живая изгородь высотой в двадцать футов. Она казалась бесконечной и непроницаемой, поглощая остатки дневного света своей густой зеленью. Прямо перед нами в этой стене зиял провал — вход в лабиринт. Это была не просто тропинка между кустами; коридор, образованный переплетенными ветвями, уходил в такую густую, вязкую черноту, что у меня по спине пробежал холодок. Казалось, эта тьма живая, и она только и ждет момента, чтобы сомкнуться за спиной смельчака. Прошло всего пять минут, и тишину разорвал гул сотен голосов. Стадион ожил. Воздух наполнился топотом ног и взволнованным шепотом — зрители потоком хлынули на трибуны, спеша занять лучшие места. Небо над головой окончательно сменило лазурь на густой, насыщенный чернильно-синий бархат, и на нем, одна за другой, начали вспыхивать первые звезды, холодно взирая на людскую суету. Внизу, у входа в лабиринт, к Людо Бэгмену и чемпионам присоединились патрульные. Вид у них был довольно комичный, но торжественный: Хагрид, профессор Макгонагалл, Грюм и крошка Флитвик выстроились в ряд. У профессоров на остроконечных шляпах, а у Хагрида прямо на спине его необъятного жилета из кротовой шкуры горели большие красные звезды. Они пульсировали в полумраке, как предупреждающие маяки. Оставив родителей на почётных трибунах для гостей (мама напоследок попыталась поправить мне воротник, а Билл со скепсисом разглядывал волшебные звёзды судей), я подхватила Селесту под локоть. — Идем, — шепнула я ей, увлекая прочь от семейной идиллии в сторону нашего «змеиного угла». Мы начали пробираться сквозь толпу к Драко и Теодору, которые, как истинные джентльмены (или просто потому, что Малфой не любил тесниться), уже заняли нам места и теперь о чем-то лениво переговаривались с Блейзом. — О чем болтаете, сплетники? — улыбнулась я, плюхаясь на скамью. Нотт, вальяжно развалившись рядом со мной и закинув ногу на ногу, хмыкнул с видом человека, который только что узнал самую забавную новость недели. — О Паркинсон, — лениво протянул он. — Которая вот уже несколько часов ревёт в своей комнате так, что, говорят, даже Кровавый Барон сбежал в Астрономическую башню. — Что произошло? — нахмурилась Трэверс, присаживаясь с другой стороны. — Я её бросил, — голос Драко прозвучал ровно, даже скучающе. Он закатил глаза, всем своим видом показывая, как его утомила эта тема. Я застыла, не донеся руку до волос, чтобы поправить воротник. — Что? Почему? — воскликнула я, искренне пораженная. — Малфой, вы же почти два года вместе пробыли! Это же вечность по меркам Хогвартса. Я уже даже привыкла к тому, что она тебя «Дракусичкой» называет. У меня даже глаз дергаться перестал… почти. Повисла короткая пауза. Драко медленно повернул голову в мою сторону. Его серые глаза, обычно холодные и насмешливые, сейчас смотрели на меня странно — пристально, с какой-то затаенной, непонятной мне эмоцией. Словно он сдерживал слова, которые рвались наружу, но о которых он бы пожалел в ту же секунду, как они слетели бы с губ. В этом взгляде смешались раздражение, усталость и что-то ещё, глубоко личное, отчего мне стало не по себе. Он поджал губы, отводя взгляд обратно к чернеющему лабиринту. — Она меня достала, — наконец отрезал он жёстко, ставя жирную точку в разговоре. — Просто достала. Людо Бэгмен, сияя, словно начищенный котел, в своей нелепой желто-черной мантии, приставил кончик палочки к собственной шее. Движение было резким, театральным. — Сонорус! — прошептал он, но эффект оказался противоположным шепоту. Его голос, магически усиленный до невероятных децибел, ударил по стадиону, как взрывная волна. Земля под ногами дрогнула, а барабанные перепонки жалобно зазвенели. — Леди и джентльмены! — прогремел Бэгмен, и его бас заполнил каждый уголок трибун, заглушая ветер и шелест знамен. — Третье и последнее состязание Турнира Трёх Волшебников начинается! Он сделал драматическую паузу, позволяя толпе переварить важность момента, и продолжил, явно наслаждаясь ролью главного шоумена: — Разрешите мне напомнить вам турнирное положение участников на сегодняшний день! Первое место делят между собой… — он указал широким жестом на две фигуры у входа, — мистер Седрик Диггори и мистер Гарри Поттер! Оба — школа «Хогвартс», у каждого восемьдесят пять очков! Стадион буквально взорвался. Вопль сотен глоток, свист, топот и грохот аплодисментов слились в единый оглушительный рев. Эта звуковая атака оказалась настолько мощной, что разбудила обитателей Запретного леса. С крон вековых деревьев с тревожным, возмущенным гомоном в тёмное ночное небо поднялась огромная стая птиц, черными кляксами рассыпаясь на фоне звезд. — На втором месте мистер Виктор Крам, институт «Дурмстранг», восемьдесят очков! — снова пророкотал Бэгмен сквозь стихающий шум. Болгарская делегация и их поклонники ответили низким, ритмичным гулом и тяжелыми хлопками. — И на третьем месте — мисс Флёр Делакур, академия «Шармбатон»! Вежливые аплодисменты, разбавленные несколькими восторженными выкриками парней, проводили француженку взглядами. Бэгмен сверился с карманными часами, его лицо стало серьёзным. — Итак, Гарри и Седрик, начнёте по моему свистку! — его голос эхом отразился от трибун. — Три… два… один… Короткий, резкий свист разрезал напряженный воздух. Две фигуры одновременно сорвались с места. Парни устремились вперед, к черному зеву прохода. Мгновение — и густая тьма лабиринта поглотила их без остатка. Живая изгородь словно сомкнула челюсти за спинами смельчаков. Потянулись минуты ожидания, тягучие, как загустевшее зелье. Бэгмен снова поднес свисток к губам, отправляя внутрь угрюмого Виктора. А ещё через некоторое время, гордо вскинув подбородок, в темноту шагнула Делакур. Как только последний чемпион скрылся из виду, напряжение на трибунах лопнуло, сменившись странной суетой. Стадион превратился в растревоженный улей. Зрители, осознав, что смотреть больше не на что, начали громко переговариваться, шуршать обертками от сладостей и строить теории. Организаторы, конечно, гении: собрать тысячи людей, чтобы мы все дружно пялились на высокую кустарниковую стену. Очень захватывающе. — Жаль, что мы не можем наблюдать за происходящим, — вздохнула я, чувствуя, как к горлу подкатывает волна скуки. Я поудобнее устроилась на скамье и, наплевав на этикет, положила голову на плечо Нотта. Мантия у него была мягкой, тёплой и пахла чем-то успокаивающим — кажется, старыми книгами и мятой. Тот даже не шелохнулся, покорно принимая роль моей опоры. — Может, вздремнуть? — пробормотала я, прикрывая глаза и отгораживаясь от шума толпы. — Разбудите меня, если кто-нибудь вылетит оттуда верхом на сфинксе или если Поттер снова решит героически умереть. Забини, которому созерцание зеленой стены явно наскучило быстрее, чем остальным, решил, что лучшим средством от скуки будет небольшая социальная диверсия. Он лениво потянулся, скользнул взглядом по нашей живописной группе и ухмыльнулся своей фирменной, слегка кошачьей улыбкой. — Раз уж у нас образовалась пауза в захватывающей программе «Смотри на кусты и жди чуда», может, скрасим ожидание беседой? — протянул он, понизив голос до вкрадчивого, почти интимного тона. — Например, обсудим свежие новости светской хроники. О тебе, дорогая, и нашем суровом северном госте. Я даже глаза открывать не стала, но почувствовала, как в воздухе повисло напряжение. — Одна болтливая особа с Пуффендуя — кажется, её эрудиция ограничивается только сплетнями — клялась Мерлином и всеми основателями, что видела тебя и Полякова у Чёрного озера, — продолжил Блейз, явно наслаждаясь моментом. — И, судя по её красочному описанию, вы там вовсе не обсуждали особенности климата Дурмстранга. Говорят, поцелуй был весьма… кинематографичным. Эффект оказался мгновенным и почти физически ощутимым. Плечо Нотта под моей щекой мгновенно окаменело. Мышцы напряглись, превращая уютную, теплую опору в гранитную плиту. С другой стороны раздалось резкое, презрительное фырканье. Я всё-таки приоткрыла один глаз. Картина была достойная: Драко и Теодор нахмурились так синхронно, словно репетировали это перед зеркалом. На лице Малфоя застыло выражение брезгливости пополам с раздражением, а Нотт просто стал похож на мраморную статую бога возмездия. Их брови сошлись на переносице с такой силой, что казалось, между ними вот-вот проскочит электрический разряд. Я едва сдержала нервный смешок. Просвещать общественность в мои планы не входило. — Забини, — лениво протянула я, демонстративно снова закрывая глаза и устраиваясь поудобнее на окаменевшем плече Нотта. — Если верить всему, что мелют языком пуффендуйки, то у Хагрида в хижине живет тайная жена-великанша, а Снейп по ночам подрабатывает моделью для кружевного белья. Я выдержала паузу, давая сарказму пропитать каждое слово: — Меньше верь слухам, друг мой. У людей слишком бурная фантазия, когда им нечем заняться, кроме как следить за чужой личной жизнью. Трэверс, проявив чудеса тактической проницательности и, видимо, решив, что худой мир лучше доброй ссоры (или, по крайней мере, безопаснее для её прически), поспешила перехватить инициативу. Она громко хлопнула в ладоши, привлекая всеобщее внимание и эффективно обрубая повисшее напряжение. — Так, всё, хватит кислых мин! — заявила она безапелляционным тоном. — Давайте о важном. Кто чем планирует заниматься на каникулах? Надеюсь, планы у всех грандиозные, а не как обычно — сидеть в библиотеке мэнора и покрываться пылью? Она обвела нас взглядом, полным энтузиазма, и, не дожидаясь ответа от парней, повернулась ко мне с сияющей улыбкой. В этой улыбке, впрочем, я сразу уловила подвох. — Ракель, — защебетала Селеста, — у меня гениальная мысль. Не хочешь заскочить ко мне на недельку? Пока мы с родителями не умотали в Испанию греть косточки, дом в полном нашем распоряжении. Устроим девичник, никаких парней, только сплетни и, может быть, пара экспериментов с новой косметикой мадам Примпернель. Ну? Я посмотрела на неё, как на умалишенную. В памяти мгновенно всплыли флешбэки годовалой давности, от которых у меня до сих пор дергался левый глаз. — Нет, спасибо, — фыркнула я, возможно, чуть громче, чем требовали правила этикета. Я демонстративно отряхнула мантию, всем своим видом показывая, что на эту удочку больше не клюну. — Мне с головой хватило прошлых «неожиданностей», дорогая. Твоё гостеприимство иногда граничит с покушением на психику. — Ой, да брось, — попыталась отмахнуться она, но я была непреклонна. — Подставу с балом в честь твоего четырнадцатилетия я не забыла, — припечатала я, глядя ей прямо в глаза. — Ты клялась, что это будет спокойно, я подарю какому-нибудь несчастному танец и буду свободна. А в итоге я весь вечер изображала из себя жертву политических репрессий, пока Поттер давил мне ноги — это, знаешь ли, травма на всю жизнь. Так что девичник — отличная идея, но без меня. Прошло всего пятнадцать минут с того момента, как зеленая стена живой изгороди сомкнулась за спинами чемпионов, поглотив их в свои мрачные недра. Трибуны гудели, обсуждая шансы, кто-то даже пытался разглядеть движение сквозь плотные ветви с помощью омниноклей, но тщетно. Лабиринт хранил свои секреты надежно. И вдруг ночное небо прорезал яркий, тревожный сигнал. Сноп красных искр взвился где-то в глубине, рассыпаясь алым дождем над сектором, куда ушла француженка. Толпа ахнула, дежурный волшебник среагировал молниеносно, и уже через мгновение кусты у входа зашевелились, буквально «выплевывая» участницу. Это была Флёр. От былого лоска вейлы не осталось и следа. Ее кофта была порвана в нескольких местах, на щеке наливался тёмным цветом ушиб, а руки покрывала сетка мелких, но неприятных ссадин — словно она продиралась сквозь заросли ежевики, которая решила дать сдачи. Но хуже всего был ее взгляд: расфокусированный, полный животного ужаса. Она дрожала так сильно, что это было заметно даже с наших мест. К ней тут же бросилась бригада колдомедиков, суетясь вокруг девушки, как стайка обеспокоенных наседок, и закрывая её от любопытных глаз. — Ожидаемо, — лениво протянул Малфой, даже не потрудившись изобразить сочувствие. Он откинулся на спинку сиденья, словно наблюдал за скучной пьесой. — На неё никто в здравом уме и не ставил. Слишком много гонора, слишком мало реальной силы. Она слабая, это было понятно ещё с испытания с драконами. Я лишь покачала головой, глядя, как француженку уводят в медицинскую палатку. Однако шоу продолжалось, и напряжение снова начало нарастать, сгущаясь в холодном воздухе. Не прошло и десяти минут, как ситуация повторилась, но на этот раз всё выглядело куда более зловеще. Из лабиринта показался Крам. Но если Делакур выглядела просто напуганной и побитой, то с Виктором творилось нечто совершенно ненормальное. Он не вышел — вывалился из прохода, шатаясь, словно пьяный матрос после недельной попойки в порту. Его глаза были безумно выкащены, зрачки расширены до предела, а взгляд метался из стороны в сторону, не фиксируясь ни на чем. Он размахивал палочкой, выкрикивая какие-то нечленораздельные угрозы в пустоту. Когда к нему подбежали министерские работники, Крам взревел и попытался атаковать их, будто они были очередными монстрами лабиринта. — Ступефай! — рявкнул один из мракоборцев, но Виктор увернулся с неестественной для своего состояния прытью. Понадобилось трое дежурных волшебников, чтобы скрутить болгарина. Он брыкался и рычал, его лицо было искажено гримасой, больше напоминавшей действие темного проклятия, чем просто спортивный азарт или панику. В конце концов, его всё же спеленали заклинаниями и буквально утащили прочь, пока он продолжал вращать глазами, словно пытаясь увидеть что-то, доступное только ему. По трибунам прокатился тревожный шепот. Это уже не было похоже на обычное состязание. — Ой, не нравится мне это всё, — тихо шепнула мне Селеста, вцепившись пальцами в рукав моей мантии. Её лицо, обычно спокойное, сейчас выражало искреннюю тревогу. — Ты видела его глаза? Это не просто страх. Какое-то странное, очень дурное предчувствие… Я сама ощутила неприятный холодок, пробежавший по спине, но постаралась сохранить лицо. Паника — плохой союзник. — Ну, смотри на вещи позитивно, — я нервно усмехнулась, хотя голос предательски дрогнул. — Зато Хогвартс в любом случае выиграл. Кубок наш, без вариантов. Остались только Гарри и Седрик. Я попыталась улыбнуться подруге, но взгляд сам собой возвращался к тёмной стене лабиринта, который только что «пережевал» и выплюнул двух сильнейших чемпионов. Что же там происходит на самом деле? Время тянулось не просто густой, липкой патокой — оно, казалось, застыло в янтаре всеобщего ожидания и пронизывающего холода. Оркестр, безнадежно фальшивя на духовых, уже, кажется, по четвертому кругу вымучивал бравурный «Марш Хогвартса». Музыканты выглядели так, словно единственное их желание — превратить свои инструменты в дрова и разжечь костер прямо на сцене. Трибуны, измотанные многочасовой дозой адреналина, который давно перегорел в апатию, притихли. Зрители кутались в шарфы, и то тут, то там в сумерках вспыхивали голубоватые огоньки согревающих чар, напоминая россыпь светлячков на кладбище. За преподавательской частью трибун, возвышающийся над морем уставших голов, тоже царило нездоровое оживление. Я заметила, как Дамблдор, обычно невозмутимый, словно скала, резко наклонился к Снейпу. Директор что-то говорил — быстро, отрывисто, рубя воздух ладонью. Его лицо, всегда излучающее добродушное сияние, сейчас напоминало маску, грубо высеченную из серого гранита. Профессор зельеварения слушал, не перебивая и не шевелясь, но его чёрные, как туннели, глаза непрерывно сканировали пространство. Он явно кого-то искал, и этот кто-то был не из приятных. Снейп поворачивал голову резко, по-птичьи хищно, вглядываясь в густые тени у кромки Запретного леса, затем скользил тяжелым взглядом по рядам зрителей. Судя по белеющим желвакам, он не находил искомого. В какой-то момент его левая рука нервно дернулась к предплечью, пальцы впились в чёрную ткань мантии, словно пытаясь вырвать кусок плоти, но он тут же с пугающим самоконтролем одернул себя. Напряжение сгущалось над стадионом, как грозовая туча перед ураганом. Воздух, казалось, стал плотным и наэлектризованным — поднеси спичку, и всё взлетит на воздух. Казалось, вот-вот ударит молния. И она ударила. Точнее, раздался звук, от которого заложило уши — громкий, сухой хлопок, словно невидимый гигант хлестнул исполинским кнутом прямо перед трибунами, разрывая ткань реальности. В центре площадки, тяжело ударившись о мягкую траву, из ниоткуда рухнули две фигуры. Кубок Трёх Волшебников, виновник торжества, тускло блеснув в свете магических фонарей, обиженно звякнул и откатился в сторону, забытый, ненужный, похожий на брошенную игрушку. Толпа, одуревшая от ожидания и холода, взорвалась. Люди повскакивали с мест, не разобравшись, что именно видят. Рефлексы сработали быстрее разума. Грянула победная музыка — дирижер, очнувшись от полудремы и не видя деталей, махнул палочкой, и трубачи радостно, невпопад дунули в свои инструменты. Аплодисменты, оглушительный свист, истеричные крики «Хогвартс! Хогвартс!» заглушали всё вокруг. Это была страшная, гротескная картина: ликующий стадион, ревущий от восторга, приветствовал трагедию, которую он ещё не успел осознать. И вдруг сквозь этот шум, словно раскаленный нож сквозь подтаявшее масло, прорезался вопль. Не крик — животный вой, полный такой нечеловеческой боли, что у меня внутри всё оборвалось. — Это мой сын! Что с моим мальчиком?! Седрик! Музыка поперхнулась на высокой ноте и жалко смолкла. Трибуны начали затихать — волна мертвой тишины расходилась от центра поля, как круги на черной воде. Смех застревал в глотках, улыбки сползали с лиц, превращаясь в гримасы недоумения. Амос Диггори не бежал — он, спотыкаясь, почти падал, перепрыгивая через ряды, расталкивая ошеломленных студентов, не замечая ничего на своем пути. Его лицо было серым, перекошенным маской первобытного ужаса. Рядом с ним, развевая полами длинной звёздной мантии, уже спешил Дамблдор, двигаясь с пугающей, неестественной для его возраста скоростью. Я подалась вперед, вцепившись в деревянное ограждение так, что побелели костяшки пальцев, рискуя занозить ладони. Зрение, подстегнутое страхом, обострилось до предела, выхватывая мельчайшие детали. Гарри лежал на траве, судорожно вцепившись в мантию второго участника, словно утопающий в обломок корабля. Он не пытался встать. Его плечи сотрясались в рыданиях — настолько сильных, что казалось, его тело сейчас рассыплется на части. Это было видно даже отсюда. Они оба — и Поттер, и Диггори — выглядели так, словно прошли через мясорубку. Грязь, копоть, порванная в лохмотья парадная форма… и кровь. Слишком много крови на бледной, неестественно, кукольно застывшей коже пуффендуйца. Седрик лежал на спине, раскинув руки, словно хотел обнять небо. Его широко открытые глаза смотрели в звездную высь, но не видели её. В этом стеклянном, пустом взгляде не было ни страха, ни боли, ни жизни. Только бесконечное «ничто». — Мерлин всемогущий, — выдохнула я, чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя вместо щек ледяной мрамор. Мир опасно накренился. Звуки превратились в тягучий ватный гул, а ноги, минуту назад твердо стоявшие на досках, вдруг стали ватными и бесполезными. Я качнулась, теряя равновесие, готовая бесславно сползти прямо на заплеванный пол трибуны. Но упасть мне не дали. Чья-то жесткая, сухая рука больно, но надежно перехватила меня за локоть, рывком возвращая в вертикальное положение. Это был Нотт. Теодор стоял рядом, прямой как натянутая струна, и на его бледном аристократичном лице не было ни капли того притворного удивления или шока, которое сейчас старательно изображали остальные. — Сука, — коротко, зло и очень отчетливо выругался он сквозь зубы. Это не было оскорблением в мой адрес. Это была сухая констатация факта, единственно возможная реакция на крах привычного мира, который рушился прямо на наших глазах. Он бросил быстрый, значительный взгляд чуть в сторону, на Малфоя. Драко сидел совершенно неподвижно, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники своего кресла так, словно это единственное, что удерживало его на земле и не давало разлететься на атомы. Его фирменная бледность теперь граничила с прозрачностью призрака. В серых глазах плескалась жуткая смесь паники и мрачного, фатального торжества обреченности. Они понимали. Они оба прекрасно знали, почему их отцы в последнее время были так дерганы и нервны, почему метки на предплечьях горели огнем, почему воздух вокруг пах озоном, гнилью и смертью. Малфой медленно, едва заметно кивнул Теодору, не сводя застывшего взгляда с трупа на поле. — Он вернулся, — глухо, одними губами произнес Драко, и в его голосе прозвучал приговор нам всем.