V. Забытая нить

Утро первого сентября на площади Гриммо, 12, имело все признаки стихийного бедствия. Если бы кто-то решил написать энциклопедию хаоса, глава о семействе Уизли занимала бы там почетное центральное место. Дом, и без того пропитанный вековой пылью и мрачной магией Блэков, дрожал от топота, криков и звуков передвигаемой мебели. Я стояла на верхней площадке лестницы, прислонившись к перилам и стараясь не стать участником всеобщего безумия. Это была моя обычная стратегия: наблюдать, иронизировать и вмешиваться только тогда, когда угроза жизни становилась реальной. Или когда это было просто смешно. Фред и Джордж, разумеется, были в ударе. Эти двое никогда не искали лёгких путей, если можно было найти сложный, но магический. Им было лень тащить свои необъятные чемоданы по лестнице вручную — слишком магловское занятие для будущих королей волшебных вредилок. Поэтому они, переглянувшись с той самой ухмылкой, которая обычно предвещала катастрофу, одновременно взмахнули палочками. — Локомотор чемодан! — гаркнули они хором. Два тяжёлых сундука, набитых, я уверена, не столько учебниками, сколько навозными бомбами и блевательными батончиками, взмыли в воздух. Они начали свой торжественный спуск, но гравитация и отсутствие должной концентрации сыграли злую шутку. Чемоданы набрали скорость, вышли из-под контроля и превратились в неуправляемые снаряды. В этот момент по лестнице поднималась Джинни. Бедняжка даже не успела понять, что происходит. Один из сундуков с глухим стуком подсек ей ноги, и моя младшая сестра с коротким вскриком проехала на животе два лестничных пролета, словно на санках, только вместо снега был пыльный ковёр, а вместо радости — синяки. Грохот стоял такой, будто рухнул потолок. И, конечно же, этот шум разбудил Её. Бархатные портьеры в холле резко раздернулись, и портрет Вальбурги Блэк, старой карги с характером банши, набрал в легкие воздуха. — ГРЯЗНЫЕ ПОЛУКРОВКИ! — взвизгнула она так, что зазвенели стекла в буфете. — ОСКВЕРНИТЕЛИ КРОВИ! ПРОЧЬ ИЗ ДОМА МОИХ ОТЦОВ! — Могли нанести ей серьёзную травму! — тут же вступила в хор мама, чей голос по децибелам вполне мог соревноваться с леди Блэк. Это был дуэт, которого никто не заказывал, но который мы вынуждены были слушать. Мама орала на близнецов, Вальбурга орала на всех нас, близнецы пытались оправдаться, а Джинни, потирая ушибленные колени, просто тихо шипела проклятия, которые явно выучила не на уроках профессора Флитвика. — Мы хотели как лучше! — вопил Джордж, уворачиваясь от подзатыльника. — А получилось как всегда! — парировала я сверху, наконец решая спуститься. — Если вы так же будете доставлять свои товары клиентам, ваш бизнес прогорит быстрее, чем мадам Блэк заткнется. Когда с хаосом было более-менее покончено, а портрет с трудом задернули, настало время выдвигаться. И тут выяснилась «прекрасная» новость: мы идем с конвоем. Когда я сообщила об этом Поттеру, который как раз пытался найти свой второй носок в куче вещей, он возмутился так искренне, будто ему предложили надеть балетную пачку. — Охрана? — не поверил Гарри, застыв с носком в руке. — Чтобы добраться до вокзала Кингс-Кросс, нам нужна охрана? — Не нам, а тебе нужна охрана, — назидательно поправила его Гермиона, появляясь на лестнице с уже собранной сумкой и видом человека, который контролирует всё, включая вращение планеты. — Зачем? — раздраженно спросил Поттер, запихивая носок в рюкзак. — Как я понял, Волдеморт сейчас ведёт себя тихо. Он что, может выскочить из-за мусорного бака и наброситься на меня? Я не сдержалась. Этот момент был создан для меня. Я картинно закатила глаза и, придав лицу выражение глубокой озабоченности, шагнула к нему. — О, Гарри, ты недооцениваешь коварство Тёмного Лорда, — протянула я медовым голосом, в котором яда было больше, чем у василиска в клыке. — У него наверняка новый тактический план. «Операция: Мусорный Бак». Представь: ты идёшь, ни о чём не подозреваешь, бросаешь фантик от жвачки, а оттуда — Авада Кедавра! Он сидит там с термосом кофе и ждет именно тебя. Ведь всем известно, что мировое господство начинается с контроля над муниципальными отходами Лондона. Фред хрюкнул, пытаясь сдержать смех, а Гарри покраснел, но промолчал. Гермиона лишь укоризненно покачала головой, но уголки её губ дрогнули. До вокзала Кингс-Кросс мы добрались на удивление быстро — всего за двадцать минут. Процессия была странная: кучка подростков, окруженная взрослыми магами, которые изо всех сил старались выглядеть как обычные магглы, но получалось у них это примерно так же, как у гиппогрифа получалось бы танцевать вальс. Тонкс то и дело спотыкалась о невидимые препятствия, Люпин выглядел слишком усталым и бедным для этого района, а Грюм… о, Грюм был отдельной историей. Внутри вокзала мы разыграли спектакль «Бесцельная прогулка». Мы слонялись у барьера между девятой и десятой платформами с видом праздных туристов, которым очень интересна кирпичная кладка. Улучив удобную минуту, когда маггловский охранник отвернулся, чтобы зевнуть, каждый по очереди прислонялся к барьеру. Секунда темноты, ощущение прохождения сквозь холодную воду — и вот он, мир магии. Платформа девять и три четверти встретила нас привычным шумом, запахом угля и сладким ароматом свободы от родителей (почти). Алый паровоз «Хогвартс-Экспресс» стоял, величаво извергая клубы черного дыма, которые окутывали толпу школьников, кошек, сов и заплаканных матерей. — Ну наконец-то, — с облегчением вздохнула мама, вытирая испарину со лба. — Вот Аластор с багажом, глядите… Я проследила за её взглядом и едва сдержала нервный смешок. Сквозь арку проковылял Грюм. Он толкал тележку с нашими чемоданами, и это было бы нормально, если бы не его маскировка. Фуражка носильщика была нахлобучена так низко, что почти закрывала его лицо, но даже она не могла скрыть того факта, что его глаза жили в разных часовых поясах и, кажется, в разных измерениях. Волшебный глаз бешено вращался, сканируя толпу на наличие Пожирателей Смерти, замаскированных под первокурсников. — Полный порядок, — прохрипел он маме и Тонкс уголком рта, не прекращая вращать глазом. — Никакой слежки… Спустя несколько секунд появились папа с Джинни и Гермионой. Они выглядели слегка запыхавшимися. Следом материализовались Люпин и близнецы. Тележка Грюма была разгружена с рекордной скоростью — никто не хотел, чтобы маглы заметили одноногого носильщика, который рычит на чемоданы. — Всё спокойно? — прорычал Грюм, сверля взглядом подозрительную группу пуффендуйцев. — Да, — спокойно ответил Люпин, поправляя мантию. — Я всё равно буду жаловаться Дамблдору на Стерджиса, — проворчал Грюм, и его голос звучал как скрежет камней. — Уже второй раз за неделю его нет. Становится таким же ненадёжным, как Наземникус. Прозвучал резкий, пронзительный свисток паровоза. Это был сигнал к бегству. Школьники, до этого лениво болтавшие на перроне, вдруг превратились в муравьев, спешащих в муравейник. Началась суета, объятия, последние наставления и обещания писать каждую неделю (которые никто никогда не выполняет). Я выдержала мамины сокрушительные объятия, кивнула папе и, не теряя времени, схватила Гермиону за локоть. — Идём, Грейнджер, — бросила я, увлекая её к вагону. — Мне нужно в вагон старост, и тебе, кажется, тоже. Не хочу застрять в тамбуре с плачущими первокурсниками. На самом деле, мне просто нужно было уйти. Уйти от шума, от семейной суеты и остаться наедине со своими мыслями. Или хотя бы с мыслями о предстоящей встрече. Мы протиснулись в вагон старост. Гермиона тут же начала что-то щебетать про обязанности и расписание патрулирования, но я слушала её вполуха. Моё сердце, предательски ускорив ритм, отбивало чечётку где-то в горле. Мне нетерпелось узнать, кто будет моим напарником от Слизерина. Вариантов было немного, всего три, как три головы у Пушка: Забини, Нотт и Малфой. Блейз Забини. Красив, высокомерен, самовлюблен до такой степени, что, кажется, женился бы на зеркале, если бы это было законно. С ним было бы… терпимо. Мы бы обменивались колкостями, он бы любовался собой, я бы делала всю работу. Стабильность. Теодор Нотт. Тео. Умный, грубоватый, саркастичный. Тот, с кем можно обсудить всё на свете и понимать друг друга. Логика подсказывала, что Снейп должен был поставить именно его. Мы с Тео всегда работали как отлаженный механизм. И Драко Малфой. Принц Слизерина, король драмы и главная заноза в моей жизни. Но проблема была не в выборе. Проблема была в тишине. Всё лето я ждала. Каждый раз, когда в окно стучала сова, я срывалась с места, надеясь увидеть знакомый почерк. Я писала Тео. Я писала Драко. Я спрашивала, как они, что происходит, пыталась поддержать, зная, в каком мраке они сейчас живут после возвращения Тёмного Лорда. И что я получила в ответ? Ничего. Абсолютное, звенящее ничто. Пустоту. Ладно бы они просто залегли на дно. Но нет! Селеста получила письмо от Нотта на день рождения. Даже Паркинсон хвасталась, что Драко прислал ей какую-то безделушку. А меня они просто вычеркнули. Игнор. Полный, тотальный игнор. Внутри меня всё лето копилась эта гремучая смесь из обиды и ярости. Я чувствовала себя преданной. Мы же друзья… или мне только казалось? Может, для них я всегда была просто «той самой Уизли, которая случайно попала на Слизерин»? Неправильная Уизли. Предательница крови, которая возомнила, что может быть своей среди змей. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ракель? Ты меня слушаешь? — голос Гермионы пробился сквозь пелену моих мыслей. — Да, — резко ответила я, дергая ручку двери купе старост. — Ты говорила про графики. Очень увлекательно. Дверь купе с мягким, но решительным щелчком отрезала нас от общего гула коридора «Хогвартс-экспресса». Знаете, есть это особенное чувство, когда шумная толчея, крики о пропавших жабах и споры о дриппинг-пончиках остаются где-то там, за стеклом, а внутри воцаряется атмосфера, которую можно резать ножом. Или, в нашем случае, волшебной палочкой. Я окинула взглядом собравшуюся компанию. Честно говоря, этот состав напоминал ингредиенты для зелья, которое может либо исцелить мир, либо взорвать котел к чертовой бабушке. Слишком разные стихии, слишком много амбиций на квадратный метр велюровой обивки. У окна, с видом человека, который познал дзен или просто удачно выспался, расположился Дин Томас. Он лениво вертел в руках перо, глядя на проносящиеся мимо пейзажи Шотландии. Гриффиндорец, высокий, спокойный. Я невольно хмыкнула про себя, вспомнив, как Браун краснеет и теряет нить разговора, когда он проходит мимо в библиотеке. Бедняжка, со всеми своими журналами и косметикой, совершенно безоружна перед простым обаянием парня, который умеет рисовать и не лезет за словом в карман. Дин, кажется, даже не подозревал о своей роли сердцееда, что делало ситуацию еще комичнее. Он просто сидел, занимая собой пространство, и излучал гриффиндорскую уверенность, которая иногда так раздражает, а иногда вызывает зависть. Напротив него устроился дуэт из Пуффендуя. Эрни Макмиллан сидел так прямо, словно проглотил древко от метлы. Его значок старосты был начищен до такого блеска, что в нем можно было поправить прическу, и я готова поспорить на галлеон, что он занимался этим все утро. Эрни надувал щеки и с важным видом перекладывал пергаменты, всем своим видом показывая: «Здесь решаются дела государственной важности». Рядом с ним Ханна Аббот выглядела куда более живой. Она теребила край своей мантии и бросала быстрые взгляды на Эрни, явно пытаясь угадать, когда тот закончит свою пантомиму «Министр магии в миниатюре». Ханна — милая, но иногда в её глазах читается пуффендуйская тревожность: «А вдруг мы все умрем, или, что еще хуже, нас исключат?». Чуть поодаль, словно отделяя себя невидимым барьером интеллектуального превосходства, расположились представители Когтеврана. Энтони Голдстейн протирал очки краем мантии, щурясь на свет. У него был вид человека, который только что дочитал сложнейший трактат по нумерологии и теперь вынужден тратить время на общение с простыми смертными. Рядом с ним сидела Падма Патил. Идеальная осанка, идеальная коса, идеальное выражение легкой скуки на лице. Падма умела молчать так выразительно, что собеседник начинал чувствовать себя идиотом, даже если она не произнесла ни слова. Вместе с Энтони они создавали ауру холодного разума, которая немного охлаждала пыл Эрни. И вот, наконец, мой взгляд скользнул в самый дальний, затененный угол купе. Сердце предательски пропустило удар, но внешне я осталась холодна как айсберг. Там сидел Драко Малфой. В отличие от остальных, он не пытался казаться важным, как Эрни, или скучающим, как Падма. Он просто был. Его платиновые волосы ловили скудный свет из окна, а серые глаза смотрели прямо на меня. В этом взгляде не было привычной для других надменности или язвительности. Это было что-то личное, скрытое от посторонних глаз за семью печатями его аристократического воспитания. Я чувствовала, как внутри разливается тепло — то странное, иррациональное чувство, которое тянуло меня к нему вопреки логике и здравому смыслу многолетней вражды. — Привет, — тихо произнес он. Просто одно слово. Без яда, без ухмылки. — Привет, — так же спокойно ответила я, слегка кивнув. В этом коротком обмене приветствиями было больше смысла, чем во всей болтовне Эрни за последний год. Мы словно подтвердили наш тайный пакт о ненападении, нашу странную связь, существующую параллельно с реальностью школьных интриг. Он едва заметно улыбнулся уголком губ — жест, предназначенный только для меня, — и снова откинулся на спинку сиденья, вернув на лицо маску безразличия. Во главе этого импровизированного зала заседаний восседала Элеонор Боунс. Если вы хоть раз слышали об Амелии Боунс, бессменной главе Департамента магического правопорядка, женщине, способной одним поднятием брови заставить замолчать весь Визенгамот, то вам не нужно объяснять, почему в купе стало так тихо, что было слышно, как муха бьется о стекло. Элеонор была не просто дочерью своей матери; она была её уменьшенной, более компактной, но оттого не менее грозной копией. Она была кузиной моей однокурсницы Сьюзен, но там, где Сьюзен была мягкой булочкой с корицей, свойственной большинству пуффендуйцев, была выкована из чистого легированного стального сплава. У неё был взгляд прокурора, который уже знает, что ты виновен в краже драконьего яйца, убийстве садового гнома и неуплате налогов, и теперь просто ждет, когда ты сломаешься и сам во всем сознаешься. Её значок старосты Школы сиял на груди так ярко, что казалось, он питается её собственной праведностью. Она медленно обвела всех присутствующих тяжелым, сканирующим взглядом. Её глаза задержались на Томасе, который преступно расслабленно развалился на сиденье, изучая пейзаж за окном, затем скользнули по мне. Я в этот момент как раз переглядывалась с Малфоем и, почувствовав на себе рентгеновское зрение Боунс, тут же сделала вид, что меня невероятно интересует шов на моей юбке. Элеонор, казалось, отметила каждую деталь в своем мысленном досье: «Томас — отсутствие дисциплины, Ракель — подозрительные связи с однокурсником». Затем она выпрямилась, положила руки на колени — жест, не предвещавший ничего хорошего, — и, убедившись в тотальном, абсолютном внимании аудитории, заговорила. Голос её был четким, лишенным интонаций, словно она зачитывала приговор. — Пункт первый: Первокурсники. Она сделала паузу, давая нам проникнуться серьезностью момента. — Они будут маленькими, испуганными и абсолютно дезориентированными, — продолжила она, и в её тоне проскользнуло нечто похожее на брезгливую жалость. — Ваша задача — стратегическая. Не дать им: а) заблудиться в движущихся лестницах и остаться там до выпускного; б) быть съеденными чем-то в Запретном лесу в первый же вечер из-за глупого любопытства; в) начать плакать прямо посреди Большого зала во время Распределения. Последнее особенно важно для аппетита преподавательского состава и, что греха таить, моего собственного. В купе повисла пауза. Я видела, как Аббот, сидящая напротив меня, побледнела. Ханна всегда принимала всё слишком близко к сердцу. — А если они уже плачут? — робко подняла руку она. Её глаза расширились от ужаса, словно она уже видела перед собой море слёз первоклашек. — Ну, знаете, от тоски по дому? От разлуки с родителями? Это ведь такой стресс… Элеонор посмотрела на неё так, словно Ханна предложила отменить экзамены Ж.А.Б.А. Но ответить не успела. — Тогда дай им шоколадку, Ханна, — лениво посоветовал Дин, даже не поворачивая головы от окна, где проносились шотландские поля. — Шоколад решает всё. Или скажи, что в подземельях живет тролль, который питается нытиками. Страх отлично вытесняет грусть. Проверенная методика. Ханна издала сдавленный звук, похожий на писк мыши, которую прижали тапком. — Дин, юмор на троечку, — я закатила глаза, хотя уголки губ предательски дрогнули. Сложно сохранять серьезность, когда Томас включает режим «мне всё равно». — Ханна, не слушай его. Просто доведи их до гостиной. Действуй как пастушья собака: мягко, но настойчиво. Если потеряешь пару по дороге — не паникуй, замок умный, он обычно выплевывает потеряшек где-нибудь к ужину. Или к десерту. Мой взгляд, будто живя своей собственной жизнью, снова скользнул в тёмный угол купе, где обосновалась причина моего плохого настроения летом. Малфой сидел там, словно король в изгнании — нога закинута на ногу, мантия безупречно отглажена, выражение лица выражает вековую скуку. Он лениво крутил на пальце массивный фамильный перстень, но смотрел он вовсе не на серебро. Его серые глаза были прикованы прямо ко мне. Парень не улыбался, но в глубине его взгляда плясали черти. Заметив, что я смотрю, он едва заметно изогнул одну бровь, словно спрашивая: «Ну что, староста, нравится играть в мамочку для малышни?». По спине пробежали мурашки, совершенно не относящиеся к холоду в поезде. Я нахмурилась, стараясь выглядеть суровой, и резко отвернулась обратно к Элеонор, чувствуя, как начинают гореть уши. — Пункт второй: Патрулирование, — голос Боунс стал тише, но от этого ещё более угрожающим. Она перешла к любимой части. — После отбоя коридоры — наша территория. Мы — закон. Мы ловим нарушителей, конфискуем запрещенные предметы, пресекаем незаконные дуэли и отправляем влюблённые парочки по спальням. Никаких поблажек. Тут же встрепенулся Макмиллан. Эрни был прирожденным бюрократом; дай ему волю, он бы заставил всех заполнять формуляры на посещение туалета. Он выпятил грудь, на которой значок старосты был отполирован до зеркального блеска, и поднял руку. — А каков протокол, если нарушитель оказывает магическое сопротивление? — выпалил он с горящим взором. — Имеем ли мы право применить обезоруживающее заклинание? Или, может быть, связывающее? Или сразу вызывать декана и авроров? В купе раздался тяжёлый вздох Голдстеина. Когтевранец поправил очки и посмотрел на коллегу как на умалишенного. — Эрни, ради Мерлина, — устало произнес он. — Мы в школе, а не на войне с гоблинами. Если первокурсник кинет в тебя навозной бомбой, просто умойся, сними баллы и отправь его спать. Не нужно устраивать дуэль чести в коридоре третьего этажа. Ты ещё Патронуса вызови для устрашения. — Безопасность превыше всего! — обиженно надулся Эрни. — Навозные бомбы могут быть модифицированы! — Да, Эрни, модифицированы, чтобы вонять ещё сильнее, — фыркнул Дин. — Баллы, — резко сказала я, чтобы перебить собственные мысли. Голос прозвучал чуть громче, чем нужно. — Мы можем снимать баллы. Это наша главная валюта. Но, коллеги, давайте без фанатизма. — То есть, я не могу снять пятьдесят очков со Слизерина просто за то, что у Паркинсон противный голос, от которого вянут уши? — с притворной грустью спросил Дин, поворачиваясь к нам. Из тёмного угла донеслось ленивое, тягучее, полное яда: — Попробуй, Томас. И узнаешь, куда именно я засуну твой альбом для рисования. И поверь, достать его оттуда без помощи мадам Помфри будет проблематично. Голос Драко был спокойным, бархатным, но в нем звенела сталь. Эрни Макмиллан возмущенно открыл рот, собираясь, видимо, зачитать лекцию о недопустимости угроз между старостами, но я опередила его. Взгляд Малфоя встретился с моим. Угроза в его глазах мгновенно испарилась, уступив место огоньку, который я знала слишком хорошо. «Ты же не позволишь им обижать наш факультет, правда, Ракель? Ты же на правильной стороне?» — читалось в его глазах. Это была наша игра. Вечная игра. — Никакого произвола, — отрезала я, стараясь не смотреть на его руки — длинные пальцы аристократа, теперь покоящиеся на колене. — Мы снимаем баллы за нарушение правил, а не за отсутствие вкуса или личную неприязнь. И никаких угроз физической расправы, Малфой. Мы всё-таки цивилизованные люди. — Как скажешь, — он пожал плечами, но его глаза смеялись. — Гермиона, у тебя был вопрос? — я поспешно переключила внимание на подругу, которая сидела с идеально прямой спиной и выглядела как единственная взрослая среди детского сада. Девушка кивнула с невозмутимым видом: — Пароли. Когда нам выдадут список паролей от всех гостиных? В случае экстренной эвакуации нам нужен доступ. И ещё, график дежурств в ванных старост. В прошлом году, как я слышала, там был хаос. — В случае эвакуации мы просто орем «Бегите!», Грейнджер, и надеемся на лучшее, — фыркнула я, чувствуя, как начинает пульсировать висок. — Но список должны получить по прибытии, у деканов. А насчет ванной… Элеонор? Боунс кивнула, снова принимая бразды правления. — График будет висеть на доске объявлений завтра к завтраку. И если я узнаю, что кто-то использует ванную старост для вечеринок с огневиски… — она многозначительно посмотрела на Дина и Эрни, — …последствия будут печальными. Она закончила инструктаж ещё через десять минут, раздав нам расписание первых дежурств. Я чувствовала себя так, словно пробежала марафон с гиппогрифом на плечах. — Вопросы есть? Жалобы? Предложения по свержению Министерства? — спросила Элеонор, вставая и потягиваясь. — Только одно, — вдруг произнес Драко. Все обернулись к нему. Купе, казалось, стало ещё меньше. Парень медленно, грациозно поднялся. Мантия струилась вокруг него, делая его похожим на темного принца из сказки, которую не стоит читать на ночь. Он прошел мимо Дина, даже не удостоив его взглядом, мимо напыщенного Эрни, который инстинктивно вжал голову в плечи, и остановился рядом со мной. Малфой выпрямился, окинул купе скучающим взглядом и громко, с идеальной дикцией произнес: — У меня вопрос к расписанию патрулей, Боунс. Надеюсь, меня не поставят в пару с Макмилланом? Я не вынесу столько бюрократии и праведности за один вечер. Моя тонкая душевная организация этого не переживет. Эрни возмущенно засопел, напоминая закипающий чайник, Дин расхохотался, Энтони спрятал улыбку в кулак. Переглянувшись с Грейнджер, я заметила в её глазах беспокойство. Кажется, она заметила напряжение между мной и Малфоем. — Разберёмся, — отрезала Боунс, продвигаясь к выходу. Как только дверь за спиной Элеонор закрылась, обозначая конец этой пытки под названием «собрание старост», я вылетела в коридор, словно пробка из бутылки с перебродившим сливочным пивом. Драко был уже далеко — его платиновая макушка маячила в конце вагона, удаляясь с непростительной скоростью. Он явно пытался сбежать. От меня. — Стой! — крикнула я, игнорируя недоуменные взгляды пуффендуйцев. Я прибавила ходу, проталкиваясь сквозь толпу, и на повороте не вписалась в траекторию. Какой-то несчастный первокурсник, маленький и хрупкий, как фарфоровая чашка, попался мне под ноги. Он даже пискнуть не успел, как отлетел к стене, прижимая к груди клетку с жабой. — Извини, пожалуйста! — крикнула я через плечо, даже не останавливаясь. Совесть кольнула меня где-то в районе желудка, но я заглушила её яростью. — Малфой! Ты должен мне объяснение! Он резко остановился у двери одного из купе, словно наткнулся на невидимую стену. Его рука замерла на ручке. Парень медленно повернулся, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Никакой паники, только ледяное спокойствие, которое бесило меня ещё больше. Он распахнул дверь. — Заходи, Уизли, — невозмутимо ответил он, сделав приглашающий жест рукой, словно дворецкий, впускающий леди в поместье. Я набрала в грудь побольше воздуха, готовая высказать всё прямо здесь, в коридоре, но его взгляд заставил меня заткнуться. Нахмурившись, я сделала шаг внутрь. В нос тут же ударил странный, едкий запах. Не табака для трубок, который курила тётушка Мюриэль, и не волшебных трав. Это был запах маггловского табака — дорогого, горького и совершенно неуместного в «Хогвартс-экспрессе». Я подняла глаза и столкнулась с синими омутами Нотта. Теодор сидел у окна, вальяжно закинув ноги на сиденье напротив. Форточка была приоткрыта, и сквозняк трепал его тёмные волосы. В его тонких пальцах тлела сигарета, серый пепел с которой он небрежно стряхивал в пустую банку из-под тыквенного сока. Я молчала, пока Малфой зашёл следом за мной, захлопнув дверь с тихим, но решительным щелчком. Я молчала, наблюдая, как Нотт лениво махнул палочкой. Воздух в купе на мгновение сгустился и завибрировал — Муффлиато и Коллопортус легли на комнату плотным куполом, отрезая нас от шума поезда и любопытных ушей. Только когда тишина стала звенящей, они оба уставились на меня. В купе повисло напряжение, густое, как патока. — Привет, Ракель, — дёрнул губой Тео, выпуская струйку дыма в потолок. Он говорил так, словно мы виделись вчера. — Кажется, за лето у тебя стало больше веснушек. Тебе идёт. Делает тебя похожей на… — Не переводи тему, Нотт, — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает лава. Я раздражённо дёрнула мантию, пытаясь унять дрожь в руках. — Вы полные, законченные, феерические кретины. Какого хрена, а? Мой голос сорвался на визг, но мне было плевать. Я шагнула к ним, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я писала вам обоим каждый чёртов день! — слова вылетали из меня пулеметной очередью. — Я отправляла Шпиона с письмами, пока он не начал меня клевать! Я изводила себя, не спала ночами, вздрагивала от каждого стука в окно! Я думала… Мерлин, я думала, вас там могут пытать или, что хуже, убить! Я понапридумывала себе, что после воскрешения Тёмного Лорда в ваших семьях творится настоящий ад, что ваши отцы заставляют вас принимать Метку, что вы лежите где-нибудь в подземелье Мэнора! Драко отвел взгляд, изучая свои ботинки, а Теодор замер с сигаретой у рта. — Ни одной записочки! Ни строчки! — мой голос дрогнул, предательски снижаясь до шёпота. — Мы, блин, друзья или кто? Вы даже не представляете, что я чувствовала два чёртовых месяца, читая сказочные статьи «Пророка» и боясь увидеть ваши имена в некрологах! К концу речи горло перехватило спазмом. На глаза выступили горячие, злые слёзы. Я ненавидела себя за эту слабость. Резким, грубым движением я смахнула влагу с ресниц. Уизли не плачут. Тем более из-за слизеринских козлов, которые даже не удосужились ответить на письмо. Парни мрачно переглянулись. В этом обмене взглядами было больше смысла, чем во всех словах, сказанных до этого. Нотт тяжеловато вздохнул и затушил окурок о подоконник, мгновенно утратив свою маску безразличия. — Извини, Ракель. Правда, — тихо произнёс он, глядя мне прямо в глаза. В его голосе больше не было иронии. — Так нужно было. С тех пор как Он вернулся… правила игры изменились. Всем последователям и их семьям пришлось несладко. Лорд навещал каждую семью индивидуально. Лично. Чтобы убедиться в их верности и «оценить ресурсы». Я замерла, чувствуя, как холод пробегает по спине. Одно дело — слышать шёпот родителей на кухне, и совсем другое — видеть подтверждение в глазах друзей. — Нас не обошли стороной, — хмыкнул Малфой. Звук вышел сухим и ломким, как треск ветки. Он опустился на сиденье рядом с другом и с силой сжал переносицу, словно у него раскалывалась голова. — Это были тяжёлые каникулы, Уизли. Ты даже не представляешь насколько, — продолжил Драко, не открывая глаз. Его лицо, обычно бледное, сейчас казалось серым, почти прозрачным в свете пасмурного дня. — Он был в моём доме. Он жил там. И Он был… недоволен. Он наказал отца за то, что тот не уберег какой-то важный артефакт. Я не знаю, что это было, отец не говорит, но Лорд был в бешенстве. Он сказал, что Малфои стали беспечными Предателями крови. Драко наконец поднял на меня взгляд. В его глазах плескался такой ужас, смешанный с унижением, что мне захотелось забрать все свои обвинения назад. — Он не скупился на Круциатус, Ракель, — прошептал он едва слышно. — Крики отца… я слышал их каждую ночь в течение двух недель. Мы не могли писать. Любая сова могла быть перехвачена. Если бы Он узнал, что я пишу Уизли… последствия были бы хуже, чем просто пытки. Ноги у меня подкосились. Я рухнула на свободное место напротив Драко, чувствуя себя так, словно меня только что прожевал и выплюнул дракон. Вся моя праведная ярость, которую я копила неделями, казалась теперь смехотворной детской истерикой. — Отец… — начал Тео, снова доставая пачку сигарет, но покрутив её в пальцах, швырнул обратно на столик. — У Корвуса другая тактика. Никаких криков. Только бесконечные, нудные, разъедающие мозг проповеди. Он откинул голову назад, уставившись в потолок купе. — Весь август он играл в фанатика-проповедника. За завтраком — о величии Тёмного Лорда. За обедом — о гнилой крови грязнокровок. За ужином — о том, какая это честь, что Он вернулся. Мой отец искренне верит, что Лорд — это мессия, Ракель. Он промывал мне мозги с таким усердием, будто пытался оттереть пятно с любимой мантии. Драко издал сдавленный смешок, больше похожий на кашель. — Поверь, Нотт, лучше слушать бредни Корвуса, чем видеть то, что видел я. — Я не спорю, — брюнет повернулся к нам, и в его глазах блеснул холодный, расчётливый огонёк. — Но суть одна. Мы — следующее поколение. Нас готовят. Панси, Блейз, Крэбб, Гойл… У всех дома сейчас одно и то же меню: страх под соусом из лояльности. Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло. — Вы говорите о… — я не смогла заставить себя произнести это слово, но они поняли. Теодор закатал рукав рубашки, обнажая чистое, бледное предплечье. Кожа была гладкой, без единого изъяна. Пока что. — Не сейчас, — мрачно сказал он, проводя пальцем по венам, где в будущем должны были расцвести чернила и тёмная магия. — Лорд затих. Он, как паук, сидит в тени и плетёт сеть. Ему нужно время, чтобы набраться сил, собрать старую гвардию, завербовать волшебников. Он не идиот, чтобы сразу идти на штурм Министерства. — Но это случится, — тихо добавил Малфой. Парень смотрел в окно, где проносились зелёные поля, но видел явно не пейзаж. — Год. Максимум два. И тогда произойдёт точка невозврата. Нас всех поставят в строй. — Как скот на убой, — закончил за него Теодор с пугающим цинизмом. — Добровольно-принудительно. Откажешься — умрёшь, и семья твоя умрёт. Согласишься — станешь рабом. Шикарный выбор, правда? Прямо шведский стол возможностей. В купе снова повисла тишина, нарушаемая только ритмичным стуком колёс. Поезд уносил нас всё дальше от Лондона, от мрачных особняков и безумных родителей. — Поэтому мы и не писали, — наконец сказал Нотт, глядя на меня. — Мы боялись втянуть тебя. Уизли и так у Лорда на плохом счету как сторонники Дамблдора. Если бы он узнал, что мы с тобой общаемся… Ты стала бы мишенью. Рычагом давления. Или просто расходным материалом. Я почувствовала, как к горлу подкатывает новый ком, но на этот раз не от обиды, а от жалости и страха за них. Моё лето в Норе с бесконечными пирогами мамы и Квиддичем на заднем дворе казалось теперь другой вселенной. Раем, который я не ценила. — Значит, Хогвартс… — прошептала я. — Единственный выход, — кивнул Драко, впервые за разговор немного расслабив плечи. — Пока Дамблдор в замке, Лорд туда не сунется. Это наша единственная передышка. Крепость. — Санаторий строгого режима, — усмехнулся Теодор, снова потянувшись к пачке сигарет. На этот раз он всё-таки вытащил одну. — Никогда не думал, что буду так рад возвращению к трансфигурации и эссе Снейпа. Я готов целовать пыльные камни в подземельях, лишь бы не слышать голос отца хотя бы пару месяцев. Я посмотрела на них — на бледного, издёрганного Малфоя и циничного, пахнущего табаком Нотта. Мои друзья. Подростки, которых заставляют играть во взрослые и страшные игры. — Ладно, — выдохнула я, протягивая руку и накрывая ледяную ладонь Драко своей. Другой рукой я сжала запястье Тео. — Вы идиоты, что не доверяли мне. Но я рада, что вы живы. И пока мы в поезде, а потом в замке… к чёрту Лорда. К чёрту метки. Драко слабо, но искренне улыбнулся уголком губ. — К чёрту, — эхом отозвался он. — Аминь, рыжая, — хмыкнул Теодор, щёлкая зажигалкой. — Аминь. — Расскажи нам что-нибудь позитивное, — выдохнул Малфой, сползая по сиденью ещё ниже, словно хотел слиться с обивкой. — Я хочу знать, что хотя бы твоё лето прошло радостно. Чтобы у меня была иллюзия, что в мире остались радуга и пони. Я поджала губы, вспоминая последние недели. «Радостно» — это не совсем то слово, которым можно описать постоянные крики Билла. Мой старший брат, обычно такой спокойный и рассудительный, этим летом словно с цепи сорвался. Его лекции на тему «почему нельзя дружить со змеями» по децибелам могли соперничать с воем банши. Стоит ли говорить парням, что мой собственный брат пытался посадить меня под домашний арест, лишь бы я не отправила сову «этим Пожирателям»? Я посмотрела на тёмные круги под глазами Драко и на нервные пальцы Теодора. Нет. У них проблемы вселенского масштаба, а у меня — семейная бытовуха. — Всё хорошо, — соврала я, натянув кривую, но, надеюсь, убедительную улыбку. — Просто сказка. Полола грядки, воевала с садовыми гномами — один, кстати, укусил меня за лодыжку, так что теперь это личные счёты. Ела мамины пироги в промышленных масштабах и сгорала на солнце. Ничего такого, от чего бы захватывало дух. Парни переглянулись. В их взглядах читалось явное недоверие — они слишком хорошо знали мою способность находить неприятности даже в пустой комнате, — но допрашивать не стали. Малфой лишь благодарно кивнул, принимая эту ложь как обезболивающее. — Как дела у Полякова? — внезапно спросил Нотт. Его голос прозвучал равнодушно, но я заметила, как напряглись его плечи. — Он сдержал своё слово? Получаешь письма из матушки-России? — Да, — я почувствовала, как щеки предательски розовеют, и неловко улыбнулась. В голове тут же всплыла картинка: берег Чёрного озера, прохладный ветер перед третьим туром и наглая ухмылка Стефана. Он тогда выиграл меня в дуэли, а в качестве трофея присвоил не золото и не славу, а мой первый поцелуй. Или, как любила шутить Селеста, произвёл «несанкционированный слюнообмен». — Мы много общались за лето, — продолжила я, стараясь не смотреть на друзей. — Письма приходят регулярно. Он рассказывает много интересного касаемо магии, у них в Дурмстранге совершенно другой подход к Тёмным Искусствам… Ну, в теоретическом плане, конечно. Гермиона с Виктором, кстати, тоже поддерживают связь. У нас тут прямо клуб международной переписки. — Ясно. Это короткое слово упало между нами, как тяжёлый камень. Тео отвёл взгляд к окну и глубоко затянулся, выпуская струю сизого дыма прямо в сторону таблички «Не курить». Его лицо стало непроницаемой маской, но в этом жесте было столько раздражения, что его можно было резать ножом. Я смотрела, как он держит сигарету — привычно, почти профессионально, словно она была продолжением его пальцев. — Давно ты куришь? — не выдержала я. — Ты ведь даже не кашляешь. Нотт медленно повернул голову. В клубах дыма его глаза казались ещё темнее. — С конца второго курса. Я поперхнулась воздухом. — Второго?! Тео, нам было двенадцать! — Это был тяжёлый год, Ракель, — усмехнулся он, стряхивая пепел на пол, полностью игнорируя существование пепельниц. — Василиск в трубах, голос в стенах, окаменевшие студенты… Нервы шалили. Кто-то пил успокоительное, Поттер играл в героя, а я стащил пачку из поместья. Каждому своя терапия.