V. Ветвь выбора

Два дня. Ровно сорок восемь часов тишины, если не считать назойливого шелеста бумаги. Парни оставались в больничном крыле под надзором мадам Помфри, которая, по слухам, грозилась приковать их к койкам, если они попытаются встать раньше времени. Я их не навещала. Более того, я, кажется, установила личный рекорд по игнорированию магической корреспонденции. Заколдованные бумажные журавлики — серые от Теодора и с пафосным серебряным тиснением от Драко — преследовали меня повсюду. Они пикировали на меня за завтраком, путались в волосах на Истории магии и пытались пролезть под дверь ванной. К вечеру второго дня у меня в кармане мантии скопилось целое кладбище макулатуры, которую я принципиально не разворачивала. Я чувствовала себя воздушным шариком, который надули до предела и забыли завязать. Эмоции шипели и рвались наружу. Мне нужно было выговориться, иначе я рисковала взорваться прямо посреди гостиной Слизерина, забрызгав всё вокруг своим негодованием и рыжими веснушками. Всё вылилось на Селесту в тот же вечер. Наша спальня, обычно оплот спокойствия и ароматов дорогой косметики, превратилась в исповедальню. За окнами плескалось Чёрное озеро, придавая комнате зеленоватый, призрачный оттенок. Мы переодевались ко сну. Селеста, сидя перед туалетным столиком из темного дерева, расчесывала свои длинные волосы, а я, стянув школьную форму и натянув растянутую пижаму с буквой «У» на груди (подарок мамы, который здесь, в подземельях, выглядел как вызов обществу), мерила шагами пушистый ковер. Я рассказала всё. Про их нелепые оправдания и, наконец, про ультиматум, который я им выдвинула. Я говорила быстро, глотая окончания слов, размахивая руками так, что чуть не сбила флакон с духами. Когда я замолчала, ожидая сочувствия или хотя бы удивления, Селеста отложила гребень. В зеркале отразилась её улыбка — ленивая, немного кошачья и совершенно невозмутимая. Затем она тихо рассмеялась. — Ты чего? — я опешила, замирая посреди комнаты с одним носком в руке. — Я тут душу изливаю, говорю, что моя жизнь превратилась в бразильский сериал, а тебе смешно? — Прости, Кель, — фыркнула Трэверс, поворачиваясь ко мне на пуфе. — Просто это… очаровательно. Ты правда думала, что это новость? — Ну… для меня это новость! По крайней мере, масштаб катастрофы. Селеста закатила глаза, но без злобы, скорее с снисхождением старшей сестры, объясняющей, почему нельзя есть желтый снег. — Ракель, милая, о том, что Нотт и Малфой сохнут по тебе, знает весь Слизерин. И, подозреваю, половина Гриффиндора, судя по тому, как на тебя косятся близнецы. Это длится годами. Мы даже ставки делали на прошлом курсе: кто первый сломается и пригласит тебя на Святочный бал. Я, кстати, проиграла пять галлеонов Забини, потому что ставила на Теодора, а он тогда струсил. Я плюхнулась на свою кровать, чувствуя, как краска заливает лицо. — Годами? — переспросила я слабым голосом. — Но почему я… — Потому что ты ходила в розовых очках размером с телескоп астрономической башни, — перебила она, беря ватный диск и начиная стирать макияж. — Ты видела в них друзей, соратников, кого угодно, только не парней. А они, поверь мне, смотрели на тебя совсем не как на «своего парня в юбке». Мерлин, Ракель, Нотт чуть не проклял Кормака Маклаггена на прошлой неделе только за то, что тот на тебя не так посмотрел. А Драко? Ты видела, как он смотрит на тебя, когда ты смеешься над его шутками? Как будто он выиграл Кубок Квиддича. Я закрыла лицо руками, падая на подушки. — Я идиотка. — Нет, ты просто Уизли, — хмыкнула Селеста. — У вас, рыжих, эмоциональный диапазон иногда опаздывает за событиями. Но вопрос не в том, кто и что знал. Вопрос в том, что ты будешь делать теперь. — Я не знаю, Сел, — простонала я сквозь пальцы. — Я сказала им, что не буду выбирать. Что сейчас война, Волдеморт… — Плевать на Волдеморта, — резко сказала Трэверс, и в её голосе прорезалась сталь, свойственная чистокровным семьям. — Он там, за стенами. А мы здесь. И сердце у тебя бьется здесь. Ты не можешь поставить чувства на паузу из-за политики, даже если эта политика смертельно опасна. Я тебе не советчик в делах сердечных — у меня самой с эмпатией, как у чайной ложки, — но тебе придется прислушаться к самой себе. Она встала, подошла к моей кровати и села на край. — Давай по фактам. Без истерик. Что ты почувствовала, когда Драко тебя поцеловал? Только честно. Не думай о том, что он «хорёк» или сын Люциуса. Я убрала руки от лица и уставилась в зелёный балдахин над кроватью. Воспоминание о поцелуе всё ещё жгло губы, вызывая странный трепет в животе. — Это было… неожиданно, — медленно начала я. — Драко… он всегда был сложным. Высокомерный, язвительный, вечно лезет на рожон. Раньше меня тошнило от его «мой отец узнает об этом». Но… — я замялась, подбирая слова. — С третьего курса он изменился. Стал взрослеть, что ли. Последние два года он почти не упоминает отца. Он принимает решения сам. Когда он меня поцеловал, я не чувствовала этого напускного снобизма. Это было… отчаянно. И по-настоящему. Он как огонь, Сел. Иногда обжигает, иногда согревает, но с ним никогда не бывает скучно. Он заставляет меня чувствовать себя живой, даже когда я хочу его придушить. Селеста кивнула, накручивая локон на палец. — Допустим. А Теодор? Вы с ним постоянно пропадаете в Хогсмиде, сидите в библиотеке. Что там? При мысли о Нотте внутри разлилось что-то спокойное, но с тёмный, тяжелым осадком. — Тео другой, — тихо сказала я. — Он как глубокая вода. С ним мне спокойно. Он невероятно умный, Селеста, ты же знаешь. Мы можем часами молчать, читая книги, и это не будет неловким молчанием. Он понимает меня без слов. Но… — я поежилась. — Иногда мне кажется, что под этой маской ледяного спокойствия скрывается что-то страшное. Ты видела его глаза, когда кто-то меня обижает? У него буквально сносит крышу. Это холодная, расчётливая агрессия. Он не кричит, как Драко, он просто… уничтожает. Это пугает, но в то же время… — В то же время тебе приятно знать, что есть кто-то, кто готов убить за тебя, не моргнув глазом, — закончила за меня подруга. — Наверное, — призналась я шёпотом. — Это ужасно звучит, да? — Это звучит как Слизерин, Ракель. Мы ценим силу и верность. Я села на кровати, обхватив колени руками. — Вот и получается: один — пожар, который может выйти из-под контроля, но с которым я чувствую себя яркой. Другой — лёд, который защитит от всего мира, но может заморозить всё вокруг, если потеряет контроль. Драко стал мужчиной, он учится брать ответственность. Теодор всегда был взрослым, слишком взрослым для своих лет, но в нём есть тьма, которую я не знаю, смогу ли принять. Селеста вздохнула и похлопала меня по коленке. — Знаешь, что я думаю? Ты не понимаешь, что чувствуешь, потому что пытаешься решить это головой. Ты анализируешь их как уравнения по нумерологии. «Ага, здесь плюс на минус, здесь коэффициент агрессии». Чувства так не работают. — А как они работают? — спросила я с надеждой. — Понятия не имею, — усмехнулась Трэверс, вставая и направляясь к своей постели. — Но я знаю одно: если ты будешь их игнорировать, они разнесут Хогвартс по кирпичику раньше, чем сюда доберется Тёмный Лорд. Так что спи, Уизли. Утро вечера мудренее. И ради Мерлина, сожги ты эти журавлики, они шуршат, как стая мышей. Селеста погасила свет взмахом палочки, оставив меня в темноте. Я легла, слушая её ровное дыхание, но сон не шел. Перед глазами стояли два лица: бледное, с острыми чертами и горящими серыми глазами Драко, и спокойное, с пронзительным, изучающим взглядом Теодора.

***

Суббота обрушилась на Хогвартс пронзительным ветром и обещанием свободы, пусть и ограниченной периметром деревни Хогсмид. Для большинства студентов это был день, чтобы набить карманы сладостями в «Сладком королевстве» и посмеяться над странными товарами в «Зонко». Для меня же это выглядело как изощренная пытка, спланированная моим лучшим другом. Блейз, сияющий, как новенький галлеон, и довольный собой до неприличия, объявил общий сбор. — Мы идем пить сливочное пиво, — заявил он утром в гостиной, поправляя идеально повязанный шарф. — Ты, я, Селеста. И, разумеется, наши выздоравливающие мученики. Я попыталась возразить. Я даже малодушно предложила позвать Дафну и Панси, надеясь спрятаться за их спинами. Но здравый смысл, болезненно кольнувший в висок, вовремя меня остановил. Паркинсон всё ещё смотрела на Драко так, будто он был последним глотком воды в пустыне Сахара, и её присутствие превратило бы посиделки в трагедию Шекспира. А Дафна… При мысли о Гринграсс у меня скрутило желудок. Она была невестой Теодора. Официальной, утверждённой родителями, с подписанным магическим контрактом, который, вероятно, весил больше, чем я сама. И хотя Тео смотрел на этот брак как на неизбежную казнь, а сама Дафна — как на скучную сделку по слиянию капиталов, сидеть с ней за одним столом, пока Нотт прожигает меня взглядом, было бы верхом лицемерия. Мне и так было неловко перед ней, хотя формально я ничего предосудительного не совершила. Ну, если не считать того, что я существовала. Так что мы отправились впятером. «Три метлы» встретили нас гулом голосов, запахом жженого сахара, хмеля и мокрой шерсти. Здесь было жарко и тесно, но Блейз, используя своё фирменное обаяние и, возможно, пару невербальных заклинаний, умудрился отвоевать лучший столик у камина в дальнем углу. Рассадка оказалась стратегической катастрофой. Блейз, этот интриган с улыбкой чеширского кота, галантно усадил Селесту рядом с собой, заняв одну сторону стола. Мне не оставалось ничего другого, как сесть напротив, спиной к стене, чтобы иметь обзор зала. И тут началось самое интересное. Драко и Теодор, обменявшись взглядами, от которых скисло бы молоко в радиусе мили, синхронно двинулись к двум оставшимся стульям напротив меня. — Подвинься, Нотт, — прошипел Малфой, пытаясь занять позицию, которая была бы хоть на дюйм ближе к центру стола (и ко мне). — Места достаточно, Драко, если убрать твоё эго, — холодно парировал Теодор, но всё же сел, элегантно закинув ногу на ногу и задев колено Малфоя под столом. В итоге я оказалась под перекрестным огнем. Они сидели плечом к плечу, стиснутые на узком пространстве, толкаясь локтями с грацией двух разъяренных гиппогрифов, запертых в телефонной будке. Я же нацепила на лицо выражение абсолютной, ледяной невозмутимости. Я была айсбергом. Я была скалой. Я была кем угодно, только не девушкой, у которой сердце колотилось где-то в районе горла. Мадам Розмерта принесла пять кружек дымящегося сливочного пива. — За нас, — провозгласил Блейз, поднимая кружку и подмигивая мне. — И за то, что мы выжили на этой неделе. — Пока что, — мрачно буркнул Драко, делая большой глоток и вытирая пену с губы. Он бросил быстрый взгляд на меня, но я демонстративно уставилась в окно, где ветер заносил листьями вывеску магазина перьев. Повисла пауза. Тягучая, плотная, как патока. Слева от меня Теодор молча наблюдал за тем, как я кручу в руках подставку под кружку. Справа Драко барабанил пальцами по столу, создавая нервный ритм. Мне нужно было срочно переключить их внимание, пока они не начали дуэль на вилках. — Слышали последние новости? — лениво протянула Селеста, спасая положение. Она, кажется, наслаждалась шоу. — Про Поттера и его новую тень? Блейз оживился моментально. Сплетни были его стихией. — О, ты про Чанг? — он усмехнулся. — Это даже неловко наблюдать. Девчонка ходит за ним по пятам, заглядывает в рот, смеется над его несмешными шутками. И это при том, что траур по Диггори она носит скорее как модный аксессуар. — У гриффиндорцев и пуффендуйцев странное понятие о верности, — фыркнул Драко, наконец-то найдя тему для яда. — Седрик ещё не остыл в земле, а она уже ищет нового «Избранного». Жалкое зрелище. Поттер, конечно, идиот, но даже он выглядит смущенным. — Поттер выглядит так, будто его сейчас стошнит, — заметил Теодор ровным голосом, не отводя от меня глаз. — Я видел их у теплиц. Она пыталась взять его за руку, а он отпрыгнул, как будто она прокаженная. Видимо, совесть у Святого Поттера всё-таки есть, в отличие от Чанг. — Или он просто боится, что его фанатки разорвут её на части, — добавила я, решив подать голос. — Вы видели Ромильду Вейн? Она смотрит на Чанг так, будто планирует подсыпать ей яд акромантула в тыквенный сок. Драко резко повернулся ко мне, довольный, что я вступила в разговор. — Уизли права. Гриффиндорки дикие. Кстати, о дикости, — он злорадно ухмыльнулся, подаваясь вперёд и случайно (или специально) задевая плечом Теодора. Нотт лишь слегка нахмурился, но не отодвинулся. — Вы слышали про того самоубийцу с четвёртого курса? Кажется, МакКиннон или как там его? — Тот, что решил подкатить к Грейнджер? — рассмеялся Блейз, чуть не расплескав пиво. — Мерлин, это было легендарно. Я был в библиотеке и видел всё своими глазами. Я заинтересованно подняла бровь. — И что там случилось? Гермиона обычно вежлива, даже когда отказывает. — О, не в этот раз, — покачала головой Селеста, помешивая напиток соломинкой. — Парень, видимо, решил, что наглость — второе счастье. Подошел к ней, когда она была обложена книгами по нумерологии, и выдал что-то вроде: «Эй, красотка, хватит зубрить, пошли в Хогсмид, я покажу тебе настоящую магию». — «Настоящую магию»? — переспросил Теодор с лёгкой брезгливостью. — Какая пошлость. Надеюсь, она его прокляла? — Лучше, — ухмыльнулся Блейз. — Она сначала медленно подняла на него взгляд. Вы знаете этот взгляд Грейнджер, когда она смотрит на тебя как на ошибку в учебнике? Так вот, она посмотрела, поправила значок старосты… а потом очень вежливо, но очень громко, на всю библиотеку перечислила шесть причин, почему он идиот, включая его низкую успеваемость по Трансфигурации и тот факт, что у него мантия надета наизнанку. — А потом? — не выдержала я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. — А потом он, дурак, попытался взять её за руку, — продолжил Драко, его серые глаза сверкали весельем. — И Грейнджер, не вставая со стула, ударила его по рукам. — Палочкой? — спросил Тео. — Томом «Истории Хогвартса» в твердом переплете! — выпалил Блейз и расхохотался. — Звук был такой, будто дерево треснуло. Парень вылетел из библиотеки быстрее, чем снитч. Мадам Пинс даже штрафные баллы снимать не стала, просто кивнула Грейнджер и ушла. Мы все рассмеялись. На секунду напряжение за столом спало. Мы были просто студентами, обсуждающими глупости, забыв о войне, о метках, о семьях. Но момент прошел. Смех утих, и реальность вернулась. Под столом происходила своя, невидимая для окружающих битва. Драко вытянул ноги, практически зажимая мои лодыжки своими ботинками из драконьей кожи. Это было собственническое, наглое движение. Я попыталась отодвинуть ноги, но наткнулась на ботинок Теодора. В отличие от Малфоя, Нотт действовал тоньше. Он просто… присутствовал. Его нога слегка касалась моей, едва уловимо, но это прикосновение посылало мурашки по коже. Если Драко был огнём, требующим внимания, то Теодор был водой, которая медленно, но верно заполняла всё пространство. — Тебе не холодно? — вдруг спросил Драко, заметив, как я зябко повела плечами (на самом деле от нервов, а не от холода). Не дожидаясь ответа, он начал стягивать свой шарф — дорогой, изумрудно-серебряный, пахнущий его одеколоном. — Ей не холодно, Малфой, а душно от твоего усердия, — спокойно заметил Теодор. Он поднял палочку и, едва шевельнув кистью, наложил на меня согревающее заклинание. Мягкое тепло окутало меня коконом. — Так лучше, Ракель? Я замерла. Использование моего имени прозвучало как выстрел. Драко застыл с шарфом в руках, его лицо потемнело. — Я не просил твоей помощи, Нотт, — процедил он сквозь зубы. — А я помогал не тебе, — ответил Теодор, спокойно отпивая пиво и глядя прямо на Драко. В его взгляде читалось предупреждение: «Не лезь». — Мальчики, — вмешалась я, голос дрогнул, но я постаралась придать ему твердость. — Я не фарфоровая кукла. И могу согреть себя сама. И шарф у меня есть. Спасибо. Обоим. Селеста и Блейз переглянулись. Забини выглядел так, будто готов достать попкорн. — Кстати, — Блейз решил сменить тему, чувствуя, что воздух вокруг стола начинает искрить магией. — Я слышал, Ургхарт планирует рождественскую вечеринку для старшекурсников. Слышал, нужно приходить по двое — какой-то дресс-код. Ракель, ты же в списке? — К сожалению, — вздохнула я, глядя в свою кружку. — Он думает, что пригласить Уизли, попавшую в Слизерин, — это забавно. — Я пойду с тобой, — одновременно сказали Драко и Теодор. И снова тишина. Теперь уже звенящая. С соседнего столика на нас начали оборачиваться какие-то третьекурсники из Когтеврана. — У меня уже есть сопровождающий, — соврала я, глядя прямо перед собой. Ложь была настолько очевидной, что даже сливочное пиво, казалось, укоризненно зашипело. — И кто же этот смертник? — язвительно поинтересовался Драко, прищурившись. — Уж не Поттер ли? Или, может, Макмиллан? — Я иду с Селестой, — выпалила я, хватая подругу за руку под столом. Трэверс поперхнулась, но, будучи истинной слизеринкой, быстро сориентировалась. — Да, — подтвердила она с невинной улыбкой. — Мы решили устроить вечер женской солидарности. Никаких парней, никаких драм. Только мы и канапе. Теодор медленно перевел взгляд с меня на Селесту и обратно. Уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. Он знал, что я вру. Парень читал меня как открытую книгу, и это бесило и восхищало одновременно. — Женская солидарность, — повторил он задумчиво. — Звучит… безопасно. Что ж, раз так, мы с Драко будем вынуждены страдать в одиночестве. Не так ли, друг? Малфой выглядел так, будто проглотил лимон целиком. — Я ещё не решил, пойду ли вообще, — фыркнул он, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. Его колено под столом сильно прижалось к моему, и на этот раз он не отстранился. — Лестер со своими странными напитками напрягает. Остаток вечера прошел в странном тумане. Мы обсуждали Квиддич (Драко спорил с Блейзом о новой модели метлы), предстоящие экзамены (Теодор ехидно заметил, что, если Гойл сдаст ЗоТИ, это будет доказательством отсутствия Мерлина) и новые выкрутасы Амбридж. Всё это время я чувствовала себя натянутой струной. Драко постоянно пытался завладеть моим вниманием: подливал пиво, громко смеялся, наклонялся слишком близко, чтобы «расслышать» мои слова в шуме паба. Его энергия была хаотичной, требовательной. Он хотел, чтобы я смотрела только на него. Теодор же действовал по-другому. Он почти не говорил со мной напрямую, но я чувствовала его присутствие каждой клеточкой. Он передал мне салфетку, когда я пролила каплю пены, прежде чем я успела потянуться за ней. Нотт незаметно отодвинул мою кружку от края стола, когда Драко начал слишком активно жестикулировать. Его забота была всеобъемлющей и пугающе проницательной. Когда мы наконец вышли на улицу, морозный воздух ударил в лицо, немного проясняя мысли. Хогсмид уже погружался в синие сумерки. — Идём? — спросил Блейз, натягивая перчатки. Мы двинулись к замку. Я шла посередине, между Селестой и Блейзом, намеренно отстав от Драко и Теодора. Смотрела на их спины впереди. Малфой что-то эмоционально рассказывал, размахивая руками, его светлые волосы растрепались на ветру. Теодор шел рядом, прямой, как трость, засунув руки в карманы пальто, лишь изредка кивая. Они были такими разными. Огонь и лёд. Шторм и штиль. И оба они, почему-то, решили, что я — их центр притяжения. — Знаешь, — тихо шепнул мне Блейз, наклоняясь к моему уху, пока мы поднимались по тропинке к замку. — Долго ты так не продержишься, ледяная королева. Рано или поздно кто-то из них растопит лёд. Или они оба просто спалят тебя дотла. Я посмотрела на него, желая огрызнуться, но промолчала. Потому что Блейз, черт бы его побрал, был прав. Моя стратегия «ледяной глыбы» трещала по швам, и под этим льдом уже начинался настоящий пожар.

***

— Ты что? — зашипела я, отшатываясь от протянутой руки, словно мне под нос сунули проклятое ожерелье из «Горбин и Бэркс». Мы находились в заброшенном классе на третьем этаже, где пахло мелом и старой пылью. Гермиона притащила сюда Поттера буквально за шкирку, как нашкодившего котёнка, который вместо мыши принёс в дом дохлую крысу. Вид у Грейнджер был такой, словно она вот-вот расплачется или взорвёт школу, а Гарри выглядел мрачнее тучи над Запретным лесом. Гермиона сбивчиво рассказывала, что он не просто пишет строчки у Амбридж. Что это не обычное наказание. Что жаба в розовом кардигане использует какой-то тёмный артефакт. Я схватила руку Гарри, игнорируя его попытку вырваться. Кожа на тыльной стороне ладони была воспаленной, красной и горячей. Но самым жутким были не сами порезы, а то, как они складывались в слова. Буквы были врезаны глубоко, с садистской аккуратностью. Я не должен лгать. На руке у Гарри была незаживающая рана. Кровь сочилась из свежих царапин, смешиваясь с подсохшей коркой старых. Это было не просто перо. Это было «Чёрное перо» — мерзкий артефакт, запрещённый к использованию в школах ещё столетие назад. Оно писало твоей собственной кровью, вырезая слова на коже. У меня внутри всё похолодело, а затем вспыхнуло ледяной яростью. Это была не школьная дисциплина. Это была пытка. — Поттер, ты молчал почти месяц! — мой голос сорвался, но я тут же взяла себя в руки, понизив тон до угрожающего шёпота. — Это преступление. Это нарушение как минимум трёх декретов Министерства о защите несовершеннолетних, не говоря уже о школьном уставе. Мы должны пойти к Дамблдору. Немедленно. Гарри выдернул руку, пряча её в рукав мантии, словно стыдился не боли, а своей слабости. Он упёрся взглядом в пол, челюсти сжаты так, что побелели желваки. — Я не хочу подкидывать ему новых проблем, — буркнул он упрямо. — У него и так Фадж на шее висит. Сам справлюсь. — Как? — нахмурилась Гермиона, её голос дрожал от бессилия. Она смотрела на него с той смесью обожания и желания ударить учебником, которая была свойственна только ей. — Гарри, это не простуда, а тёмная магия! — Не знаю, но что-нибудь придумаю, — отрезал он, вскидывая подбородок. Типичный гриффиндорец. Сначала прыгаем в пропасть, потом думаем, где взять парашют. Я прислонилась бедром к старой парте, скрестив руки на груди. Смотреть на этот парад суицидального героизма было физически больно. — Надо было раньше меня слушать, когда я вам обоим говорила не провоцировать её, — холодно заметила я, чувствуя, как во мне просыпается та «слизеринская стерва», которую они так боялись. — Неужели так сложно прикусить язык? Все и так в курсе, что ты твердишь о возвращении Тёмного Лорда. Скитер не замолкает, «Пророк» поливает тебя грязью каждое утро. Зачем ты даёшь ей повод? Ты входишь в её кабинет, видишь, что она ждёт твоей ошибки, и с радостью прыгаешь в капкан. Гарри вскинул голову, его зелёные глаза сверкнули гневом за стеклами очков. — Ну извини, что я не такой хитрый, как ты, Ракель! Извини, что я не умею улыбаться людям, которых ненавижу! Я говорю правду! Волдеморт вернулся, я видел это, Седрик погиб из-за этого! А она сидит там и говорит мне, что это ложь. Что я должен делать? Соглашаться? — Это не хитрость, а адекватность, Поттер! — рявкнула я, отталкиваясь от стола. — Ты долбишься в стену. Головой! И единственное, чего ты добиваешься — это сотрясение мозга! Я сделала глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Крик здесь не поможет. Ему нужно объяснение, которое пробьёт его броню праведника. — Послушай меня, — сказала я тише, подходя к нему вплотную. — Люди не верят тебе не потому, что ты хочешь ещё славы, как пишет Скитер. И не потому, что они думают, будто ты свихнулся после Турнира. Дело вообще не в тебе. Гарри моргнул, сбитый с толку сменой моего тона. — А в чём тогда? — В том, что им страшно, — жёстко произнесла я. — Знаешь, сколько людей погибло в первой магической войне? Моя мама потеряла братьев. Почти каждая семья в Британии кого-то хоронила. Они помнят тот ужас, когда возвращаешься домой и видишь Чёрную Метку над крышей. Они помнят исчезновения, пытки, страх сказать лишнее слово. Страх — это нормально, Гарри. Это защитный механизм. Но сейчас он затмевает им разум. Гермиона кивнула, в её глазах стояли слёзы. — Ракель права, Гарри. Фадж не злодей, он просто трус. Он боится признать, что мирное время закончилось, потому что тогда ему придётся действовать. А он не знает как. — Именно, — подхватила я. — И когда ты кричишь им в лицо правду, ты не герой в их глазах. Ты — тот, кто пытается разрушить их хрупкий мирок, где всё хорошо. Ты — вестник войны. Поэтому они ненавидят тебя. Не за ложь, а за правду, которую они не хотят слышать. Амбридж — это квинтэссенция этого отрицания. Она здесь, чтобы заткнуть тебе рот и дать всем возможность спать спокойно. Гарри молчал. Он смотрел на свою забинтованную руку, и я видела, как до него, наконец, доходит смысл моих слов. Он боролся не с учительницей, а с коллективным страхом целой страны. — И что мне делать? — спросил он глухо, без прежнего вызова. — Просто молчать и позволять ей резать меня? — Нет, — я усмехнулась, и эта усмешка вышла злой. — Ты должен думать о себе, а не кидаться как бешеная собака на Амбридж. Геройство в классе ЗоТИ никому не поможет. Но у тебя есть оружие, о котором ты забываешь. — Какое ещё оружие? Моя палочка? Она её отберёт. — Твоя фамилия. И твои связи, идиот, — я закатила глаза. — Сообщи Сириусу. Гарри дернулся, как от удара током. — Нет! Я не буду впутывать Сириуса. Если крёстный узнает, он примчится сюда и наделает глупостей. Его посадят за убийство Амбридж. — Он твой официальный опекун, Гарри! — настаивала я. — И он глава Древнейшего и Благороднейшего дома Блэков, пусть и неофициально. Но дело даже не в том, чтобы он примчался сюда с палочкой наперевес. Я подошла к окну, глядя на заснеженный двор Хогвартса. Там, внизу, жизнь шла своим чередом, пока мы здесь решали судьбы. — У Сириуса есть кузина, — медленно произнесла я, поворачиваясь к ним. — Нарцисса Малфой. Гарри поперхнулся воздухом. Гермиона вытаращила глаза. — Ты с ума сошла? — выдохнул Поттер. — Малфои? Ты предлагаешь мне просить помощи у Малфоев? У Люциуса, который… который был там, на кладбище?! — Я говорю не про Люциуса, а про Нарциссу, — жёстко перебила я. — И не про «помощь» в твоём гриффиндорском понимании дружбы и жвачки. Я говорю про политику. Амбридж — полукровка, бюрократка, которая возомнила себя королевой Хогвартса. Она наказывает Наследника Поттера, чистокровного (ну, почти) волшебника, используя тёмный артефакт, классифицируемый как пыточный инструмент класса А. Я подошла к Гарри и ткнула пальцем ему в грудь. — Ты думаешь, чистокровным семьям, даже тем, кто на «той» стороне, понравится, что какая-то чинуша из Министерства режет детей? Сегодня это ты, завтра это может быть Теодор или даже Драко, если он косо на неё посмотрит. Кровная магия — это табу, Гарри. Это старые законы. Если Сириус, как глава рода Блэк, свяжется с Нарциссой и укажет ей на то, что в школе творится беспредел с использованием магии крови… Нарцисса может уничтожить Амбридж одним письмом в Попечительский совет. Не ради тебя. Ради принципа. Ради безопасности своего сына. Гермиона выглядела так, будто у неё в голове шестеренки крутятся со скоростью света. — Ракель… это… это гениально, — прошептала она. — Использовать их снобизм против Амбридж. Любая мать не позволит, чтобы в школе, где учится её ребенок, применяли такие методы. Это прецедент. — Но это Малфои! — всё ещё сопротивлялся Гарри, хотя в его глазах появилось сомнение. — Именно, — кивнула я. — Враг моего врага — мой… временный инструмент. Сириус и Нарцисса терпеть друг друга не могут, но они семья. И они оба Блэки. Для них кровь важнее министерских указов. Пусть Сириус напишет ей. Пусть скажет: «Цисси, эта жаба использует Кровавое перо на студентах. Проверь своего драгоценного Драко, вдруг она и его задела?». Поверь мне, Нарцисса Малфой в гневе страшнее Волдеморта. Она сотрет Амбридж в порошок, используя только перо, пергамент и влияние своего мужа. И самое смешное — Люциусу придётся поддержать это, чтобы сохранить лицо. Гарри смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде было что-то новое. Не раздражение, не недоверие, а странное уважение, смешанное с опаской. — Ты иногда пугаешь, Уизли, — тихо сказал он. — Ты говоришь как настоящая слизеринка. Я криво улыбнулась, поправляя галстук с зелёными полосками. — Я и есть слизеринка, Поттер. И именно поэтому я всё ещё жива и цела. А ты, если хочешь дожить до выпускного, должен научиться играть в эти игры. Напиши Сириусу. Не жалуйся, просто изложи факты. Скажи про перо. Скажи про шрамы. И предложи ему связаться с кузиной. Посадим эту жабу, используя её же методы — бюрократию и влияние. Это будет поэтично. Гарри потёр шрам на лбу, потом посмотрел на свою искалеченную руку. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Ладно. Я напишу. Но если Люциус Малфой заявится сюда и попытается меня проклясть… — То он встанет в очередь за Амбридж и Тем-Самым, — перебила я. — Добро пожаловать в реальный мир, Гарри. Здесь нет хороших и плохих. Есть только те, кто пишет своей кровью, и те, кто заставляет писать других. Давай сделаем так, чтобы Амбридж захлебнулась в собственных чернилах. Гарри нервно заходил по классу, пиная носком ботинка ножку перевёрнутого стула. Видно было, что идея с Малфоями ему всё ещё поперек горла, как черствый кекс Хагрида, но он отчаянно искал альтернативы. — А что насчёт мадам Боунс? — вдруг выпалил он, остановившись. — Сьюзен говорила, её тётка — кремень. Она глава Департамента магического правопорядка. Если я приду к ней и покажу руку… Он с надеждой посмотрел на Гермиону, ожидая поддержки. Но Грейнджер лишь закусила губу, и её лоб прорезала глубокая, совсем не девичья морщина. Она медленно покачала головой, словно решая сложнейшее уравнение по нумерологии и получая в ответе отрицательное число. — Нет, Гарри, — протянула она задумчиво. — Это первое, о чём я подумала, когда увидела твою руку. Амелия Боунс — женщина принципиальная. Говорят, она таких, как Амбридж, ест на завтрак без соли и перца. Департамент правопорядка действительно ходит под ней, и она не боится Фаджа. — Ну так в чём проблема? — не понял Гарри. — Пошли к ней! Она арестует эту розовую гарпию за пять минут. — Проблема в том, что Амбридж — не просто преступница, — вздохнула Гермиона, подходя к доске и машинально стирая рукавом пыльную надпись «Снейп — упырь». — Она ставленница Министра. Его правая рука, его глаза и уши в Хогвартсе. Она повернулась к нам, и в её взгляде читалась та самая холодная логика, которая иногда пугала нас до икоты. — Представь ситуацию, Гарри. Ты идёшь к Боунс. Она в ярости, заводит дело. Но чтобы выдвинуть обвинение против помощницы Министра, ей нужны железобетонные доказательства. Твоя рука? Амбридж скажет, что ты сам себя покалечил, чтобы привлечь внимание. Она скажет, что ты психически нестабилен. У неё есть поддержка «Пророка» и Мунго, если понадобится. Свидетели? Мы с Ракель не видели момента наказания. Ли Джордан? Он не пойдёт против Министерства, его отец там работает. Я кивнула, соглашаясь с каждым словом. Грейнджер начинала понимать, как работает эта гнилая система. — И самое главное, — продолжила Гермиона, понизив голос, — как только Боунс начнёт официальное расследование, Фадж воспримет это как попытку переворота. Он параноик, Гарри. Он решит, что Дамблдор теперь использует Департамент правопорядка, чтобы сместить его. И что он сделает? Он уволит Амелию Боунс. Найдёт повод, сошлётся на какое-нибудь военное положение или чрезвычайный декрет. — И тогда, — подхватила я, отлипая от стены, — мы потеряем единственного адекватного человека в верхушке власти. А на место Боунс Фадж посадит кого-то вроде Яксли или, не дай Мерлин, саму Амбридж. Ты этого хочешь? Гарри сдулся, как проколотый мяч для Квиддича. Он рухнул на ближайшую парту и закрыл лицо руками. — То есть, по закону её не взять? — Закон сейчас работает на неё, — жестко сказала Гермиона. — Она пишет новые правила быстрее, чем мы успеваем их читать. Формально, Гарри, она может заявить, что это «особые меры дисциплинарного взыскания в условиях кризиса». Амелия Боунс — это молот правосудия. А нам сейчас нужен не молот. Нам нужен яд. Я одобрительно хмыкнула. — Грейнджер, если бы ты не была такой правильной до мозга костей, Шляпа отправила бы тебя ко мне на факультет. Ты абсолютно права. Боунс будет действовать по протоколу, и Амбридж утопит её в бумагах. А Нарцисса Малфой… — я многозначительно улыбнулась. — Нарцисса действует через сплетни, чаепития и влияние мужа. Это то поле, на котором Амбридж считает себя профи, но по сравнению с Блэками она просто деревенщина в розовом жакете. — Социальное давление, — подытожила Гермиона. — Мы не можем посадить её в Азкабан, но мы можем сделать её пребывание здесь невыносимым, если чистокровные родители начнут задавать вопросы Фаджу. Министр боится потерять спонсоров больше, чем Дамблдора. Гарри поднял на нас взгляд. В нём больше не было надежды на справедливость, но появилась решимость игрока, который садится за стол с краплёными картами. — Ладно, — сказал он тихо. — Перо, чернила, сова. Пишу Сириусу. Но если Малфой пришлёт мне в ответ коробку отравленных конфет, я скормлю их Крэббу и Гойлу. — Договорились, — усмехнулась я. — Только пиши разборчиво, Поттер. Судьба Хогвартса, возможно, зависит от того, насколько жалобно ты сможешь описать свои страдания оправданному каторжнику.