V. Игра началась

Время тянулось, словно застывшая патока, и было таким же липким и противным на вкус. Ноябрь за окнами Хогвартса сменился промозглым декабрём, дожди перешли в мокрый снег, а «Розовая жаба» — Долорес Амбридж — всё ещё отравляла нам воздух своим приторным парфюмом и диктаторскими замашками. Ситуация не просто не разрешалась, она гнила изнутри. Гарри Поттер, наш штатный мученик и по совместительству «Мальчик-который-выжил-чтобы-раздражать-меня-своим-упрямством», находился в состоянии, близком к нервному срыву. За последние три недели он отправил Сириусу такое количество писем, что, вероятно, половина популяции сов в совятне теперь требовала профсоюзного отпуска и доплаты за вредность. Мы с Грейнджер тоже подключились к этой эпистолярной истерии, но результат был нулевым. Абсолютная тишина. Ни строчки, ни кляксы, ни даже дохлой мыши в качестве привета. Это было не просто странно, это было пугающе. Сириус Блэк, конечно, натура увлекающаяся, но игнорировать своего крестника, когда над тем сгущаются тучи, он бы не стал. Значит, вариант «Сириус ушел в запой» отпадал. Оставался вариант «Кто-то перехватывает почту». И этот «кто-то», скорее всего, носил розовые кардиганы и имел улыбку, от которой хотелось принять душ из святой воды. Я уже всерьёз подумывала о том, чтобы просто оглушить Гарри Ступефаем и левитировать его тело прямо в кабинет Дамблдора, выгрузив на стол директора как мешок с картошкой. Но потом меня осенило. Зачем биться головой в закрытую дверь Гриффиндора, если у меня есть ключи от чёрного хода Слизерина? Воспоминание о третьем курсе всплыло в памяти. История с Клювокрылом, мое рискованное письмо леди Малфой, в котором я весьма дипломатично (читай: хитро) изложила ситуацию, позволив ей сохранить лицо и при этом помочь делу. Серебряный ягнёнок — изящная брошь, которую Драко передал мне тогда, — до сих пор лежал в моей шкатулке. Это был не просто подарок, это был знак. Признание того, что с Ракель Уизли можно иметь дело, несмотря на её «неправильную» фамилию. Если почту Поттера перетряхивают, то почту Малфоев вряд ли кто-то осмелится тронуть. Даже Амбридж не настолько безумна, чтобы лезть в переписку древнейших родов. Приняв решение, я направилась в подземелья. В гостиной Слизерина царил привычный полумрак, разбавляемый лишь зеленоватым свечением ламп и потрескиванием камина. Здесь привычно пахло дорогой кожей, старыми книгами и амбициями. Драко я нашла в компании Теодора. Они оккупировали самый уютный угол гостиной, расположившись в глубоких креслах над шахматной доской. Картина была почти идиллическая, если не считать того факта, что Малфой проигрывал так безнадежно, что даже его шахматные фигуры, казалось, смотрели на него с осуждением. Теодор же выглядел скучающим хищником, лениво поигрывающим пешкой. Я неслышно подошла сзади, оценивая позицию. Драко занес руку над ферзем, собираясь совершить самоубийственный ход, который стоил бы ему партии через два тура. — Конь на Е5, — тихо произнесла я, наклонившись к его плечу. — Перекроешь ему линию атаки слоном и создашь вилку на ладью. Драко вздрогнул, но руку убрал. Быстро проанализировав мой совет, он хмыкнул, сделал ход и с победным видом откинулся на спинку кресла. — Спасибо, рыжуля, — улыбнулся блондин своей фирменной, немного ленивой улыбкой. Теодор закатил глаза: — Ты портишь мне всё удовольствие от его унижения, Уизли, — протянул он, но в голосе не было злости, скорее, привычная насмешка. — Мне надо с вами кое-что обсудить, — я вздохнула, бесцеремонно усаживаясь на подлокотник кресла Драко. Взмах палочкой — и плотный, едва мерцающий полог тишины отрезал нас от остального мира. Звуки гостиной исчезли, оставив нас в вакууме секретности. Парни переглянулись. В их глазах, к моему легкому раздражению и одновременно забаве, мелькнула искра надежды. Видимо, гормоны в пятнадцать лет работают быстрее мозга даже у аристократов. — И нет, — тут же отрезала я, поднимая ладонь, — речь не о том, что вы оба испытываете ко мне, так скажем, определенное расположение. Умерьте пыл, мальчики. Дело серьёзное, мне сейчас не до амура, и уж точно не до выбора между двумя слизеринскими принцами. — Мы внимательно слушаем, — Теодор тут же сменил выражение лица на деловое, хотя уголок губ все же дернулся. Он вальяжно откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок. — Кого надо научить уму-разуму? Я как раз на каникулах выучил, не без помощи папочки, пару родовых проклятий. Весьма, знаешь ли, эффективных. Никаких следов, только внутреннее кровоизлияние и ночные кошмары на ближайшие пять лет. — Что? — я нахмурилась. Иногда я забывала, что их «семейные ценности» включают в себя раздел тёмной магии в домашней библиотеке. — Теодор дело говорит, — подхватил Драко, крутя в руках пойманную пешку. В его серых глазах зажегся недобрый огонек. — Если кто-то тебя обидел, Ракель, просто назови имя. Мы можем устроить несчастный случай на лестнице. Или в теплицах. Мандрагоры нынче такие агрессивные… — Мерлин, не нужно никого убивать! — воскликнула я, чувствуя, как у меня начинает дёргаться глаз. — Точнее, одну розовую жабу не помешало бы, но смерть для неё — слишком простое наказание. И потом, Азкабан не входит в мои планы на выпускной. Я сделала паузу, убеждаясь, что владею их полным вниманием. — Вы знали, что она незаконно применяет на провинившихся студентах Кровавое перо? Тишина под куполом стала звенящей. Кровавое перо — это не школьная шалость. Это тёмный артефакт, запрещенный Министерством для использования на несовершеннолетних. Это пытка. — На Поттере, что ли? — фыркнул Драко, первым нарушив молчание. На его лице отразилась смесь брезгливости и злорадства. — Я говорил, что он доиграется. Святой Поттер вечно лезет на рожон, строит из себя героя. Может, хоть это научит его держать язык за зубами. — В том числе, — холодно ответила я, глядя Драко прямо в глаза. — И прекрати паясничать, Малфой. Дело не в Гарри. Дело в прецеденте. Сегодня Поттер, завтра — первокурсник из Пуффендуя, который забыл завязать шнурки, а послезавтра — кто-то из Слизерина, кто просто не так на неё посмотрел. Она упивается властью, Малфой. И она безумна. Драко слегка побледнел, но упрямо сжал губы. Теодор же перестал улыбаться вовсе, его взгляд стал острым и холодным. — К Дамблдору Гарри идти наотрез отказывается, — продолжила я, понизив голос. — У него очередной приступ благородного идиотизма: «Я не хочу доставлять директору проблем». Я предложила одну схемку, чтобы обойти её контроль, но она по не зависящим от меня причинам не сработала. Почта перекрыта. Камины, скорее всего, тоже под наблюдением. Мы в осаде. Я перевела дыхание. Теперь самое главное. — Поэтому я решила зайти с другой стороны. Мне не нужны школьные правила, а нужна политика. Мне необходима ваша помощь, как чистокровных волшебников с влиянием в Министерстве. Я повернулась к блондину, положив руку на его предплечье. — Особенно, я бы не отказалась от сотрудничества с твоей матушкой, Драко. Малфой удивленно приподнял бровь. — С мамой? Зачем тебе моя мать, Уизли? Она не вмешивается в дела школы. — Она не вмешивается, пока это не касается чести семьи или полезных связей, — парировала я. — Нарцисса умна. Гораздо умнее большинства людей в том министерском гадюшнике. Если Амбридж позволяет себе использовать Кровавое перо в школе, где учатся наследники «Священных двадцати восьми», это плевок в лицо всем старым семьям. Это значит, что какая-то чиновница считает, что ей позволено пускать кровь чистокровным детям. Я видела, как шестерёнки закрутились в голове Теодора. Он кивнул, соглашаясь с моей логикой. — Она права, Драко, — лениво протянул Нотт. — Если отец узнает, что какая-то полукровка или, в лучшем случае, выскочка из Министерства, режет руки наследникам, он будет в ярости. Это вопрос статуса. — Мне нужно отправить письмо, Драко, — твёрдо сказала я. — Через твоего филина. Через твой канал связи. Письмо Нарциссе. Я не прошу её спасать Поттера. Я прошу её обратить внимание на то, что в Хогвартсе творится беспредел, который может задеть и вас. А уж как она подаст это Люциусу или Фаджу — это её искусство. Драко молчал с минуту, рассматривая шахматную доску. Он передвинул белого слона, окончательно закрепляя победную позицию, которую я ему подсказала. Затем он поднял на меня взгляд — серо-стальной, оценивающий, но уже без прежнего высокомерия. — Напишешь письмо при мне, — наконец произнес он. — И никаких глупостей про Орден Феникса или вашего драгоценного директора. Только факты о методах Амбридж. — Договорились, — я позволила себе легкую, торжествующую улыбку. — И, Драко? — М? — Передай Теодору, что «кишечно-выпускное» проклятие, о котором он думал, оставляет ужасные пятна на коврах. Лучше используйте что-то более элегантное. Например, политические интриги. Это бьет больнее. Теодор рассмеялся — сухим, лающим смехом. — Ты пугающая девушка, Ракель Уизли. Мне это нравится. — В очередь, Нотт, — буркнул Драко, доставая пергамент и перо. — В очередь. Теодор, всё ещё посмеиваясь, вдруг подался вперёд, сокращая дистанцию до неприличия. Его взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на губах чуть дольше, чем того требовал этикет или здравый смысл. — Знаешь, Уизли, — вкрадчиво произнес он, — я всегда подозревал, что за этой мантией прилежной ученицы скрывается расчётливая стерва. Но видеть это вживую… Власть тебе к лицу. Может, обсудим детали плана за ужином? В Хогсмиде есть пара мест, где подают вино, а не тыквенный сок, и где нет мадам Пинс, шикающей на каждый вздох. Драко тут же перестал писать и с грохотом опустил перо в чернильницу, едва не забрызгав пергамент. — Эй, Нотт, не увлекайся, — фыркнул он, собственнически кладя руку на спинку кресла, на подлокотнике которого я всё ещё сидела. — Я вообще-то тут главный спонсор твоей маленькой революции, Ракель. Если кто и заслуживает ужина с вином за спасение школы от тирании розового кардигана, так это я. К тому же, у меня вкус лучше. Теодор поведет тебя в какую-нибудь дыру, где темно и сыро, потому что это «атмосферно». — Это называется «уединение», Драко, слово, которое тебе незнакомо, учитывая, что ты таскаешь за собой Крэбба и Гойла даже в туалет, — парировал Теодор, не отрывая от меня взгляда. — Ну так что, Ракель? Тёмная лошадка или блондин с комплексом нарцисса? Я закатила глаза и грациозно соскользнула с подлокотника, оказываясь вне зоны досягаемости их рук (и их феромонов). — Мальчики, вы очаровательны в своей предсказуемости, — я поправила мантию и одарила их обоих своей самой сладкой, «профессорской» улыбкой. — Но умерьте тестостерон. Если мне захочется сходить на свидание, я устрою аукцион. Или турнир. На выживание. — Звучит как вызов, — ухмыльнулся Теодор. — Звучит как отказ, Нотт, учись читать между строк, — огрызнулся Драко, но тут же повернулся ко мне с надеждой во взгляде. — Но я всё же предпочтительнее, да? — Вы оба сейчас предпочтительнее в виде статуй, — отрезала я, снимая чары конфиденциальности. Шум гостиной снова ударил по ушам. — А теперь, если вы закончили измерять свои… эго, у нас есть дела поважнее флирта. Я кивнула на значок старосты, приколотый к мантии Драко. — Поднимай свой аристократический зад, Малфой. У нас патрулирование коридоров через пять минут. Драко простонал, откидывая голову назад. — О Мерлин, только не сегодня. Я планировал лежать здесь и страдать от несправедливости мира. И писать письмо матери. — Письмо напишешь позже, страдания отложишь на выходные, — я схватила его за рукав мантии, побуждая встать. — Пошли. Нам нужно отловить пару перваков, которые наверняка пытаются пронести навозные бомбы в спальни. Если Боунс узнает, что мы пропустили дежурство, она заставит нас чистить котлы Снейпа. А я слишком ценю свой маникюр для этого. Драко нехотя поднялся, бормоча что-то про «рабский труд» и «бесишь, однако нравишься», но покорно поплелся за мной. — Не скучай, Нотт, — бросила я через плечо Теодору, который с ухмылкой наблюдал за нашей процессией. — Тренируйся проигрывать в шахматы сам с собой. — Я буду ждать твоего возвращения, жестокая девушка! — крикнул он нам вслед, салютуя пешкой. — Иди уже, герой-любовник, — буркнул Драко, подталкивая меня к выходу из гостиной. — Имей в виду, если мы наткнемся на Поттера, я снимаю с Гриффиндора баллы за то, что он дышит моим воздухом. — Договорились, — хмыкнула я. — Но только если он будет дышать слишком громко. Коридоры замка встретили нас прохладой и тишиной, которую нарушал лишь гулкий стук наших каблуков по каменным плитам. Факелы в настенных креплениях вспыхивали при нашем приближении, выхватывая из темноты гобелены с изображением охотников, которые, кажется, тоже предпочитали спать, а не гоняться за единорогами в такой час. — Знаешь, — начал Драко, небрежно помахивая палочкой, словно дирижерской, — в полумраке ты выглядишь ещё загадочнее. Это освещение выгодно подчеркивает твои… глаза. И вообще, говорят, страх сближает. Если ты боишься Пивза, можешь взять меня под руку. Я, так и быть, позволю. Я хмыкнула, освещая путь перед собой Люмосом. — Драко, единственное, чего я боюсь, — это того, что твой одеколон привлечет гигантского кальмара из озера. Он, говорят, падок на всё блестящее и сильно пахнущее. А насчет руки… Я предпочту держать палочку. Она, в отличие от тебя, выполняет команды с первого раза и не ноет, что у неё замерзли пальцы. — Жестоко, — притворно вздохнул он, прикладывая руку к груди. — Я пытаюсь создать атмосферу, а ты рушишь всё своим прагматизмом. Ты разбиваешь мне сердце, Уизли. Осколки уже звенят по полу. — Это звенят твои запонки, Малфой. Ты опять задел доспехи, — парировала я, кивнув на покачнувшийся шлем рыцаря, мимо которого мы проходили. Драко фыркнул, но на пару минут замолчал. Мы свернули в галерею, ведущую к библиотеке. Шутки шутками, но тишина между нами стала меняться. Она перестала быть искристой и колючей, став какой-то… вязкой. Тяжёлой. Я чувствовала, что парень искоса поглядывает на меня, и в этом взгляде не было привычной насмешки. Он резко остановился у высокого стрельчатого окна, за которым виднелись лишь чёрные силуэты Запретного леса. — Ракель, — его голос звучал непривычно глухо, без тех тягучих интонаций, которыми он обычно растягивал гласные. — Постой. Я остановилась, вопросительно подняв бровь. — Если ты устал, я не понесу тебя на руках. Даже не проси. Но он не улыбнулся. Блондин нервно крутил в пальцах серебряное кольцо с фамильным гербом, глядя куда-то поверх моего плеча. — Я… — он запнулся, словно слова застревали в горле, как рыбьи кости. — Я хотел сказать. Насчет прошлого. Насчет первых курсов. Я молчала, давая ему возможность закончить эту явно мучительную для него мысль. — Я вёл себя как последний мудак, — выпалил он, наконец встретившись со мной взглядом. В серых глазах плескалась странная смесь стыда и решимости. — Все эти шутки про твою семью, про деньги, про твоего отца… Оскорбления в гостиной. Я просто повторял то, что слышал дома, и думал, что это делает меня крутым. Королём слизеринского двора. А на деле я был просто испорченным мальчишкой с раздутым эго. Он сделал шаг ко мне, но не нарушая личного пространства, словно боясь, что я сейчас заколдую его летучемышиным сглазом. — Я не жду, что ты бросишься мне на шею и скажешь, что всё забыто. Но мне… мне жаль. Правда. Ты не заслуживала ни одного слова из того дерьма, что я выливал на тебя годами. Я смотрела на него, на этого бледного аристократа, который сейчас выглядел удивительно уязвимым без своей брони из сарказма. Ветер за окном выл, ударяясь о стекло, но здесь, в коридоре, повисла абсолютная тишина. Вздохнув, я подошла к подоконнику и присела на край, скрестив руки на груди. — Послушай, Малфой, — тихо произнесла я, — если бы ты сказал мне это на втором курсе, я бы, наверное, просто столкнула тебя с лестницы. Уголок его губ нервно дёрнулся. — Справедливо. — Но, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза, — мы выросли, Драко. Детьми были все. Мы впитывали то, что нам давали, и отражали мир, как кривые зеркала. Ты был невыносимым маленьким павлином, да. Но застревать в прошлом — значит лишать себя будущего. Я чуть склонила голову набок, изучая его лицо, на котором сейчас не было маски высокомерия. — Важно не то, каким идиотом ты был, когда учился завязывать шнурки, а то, как ты преподносишь себя обществу сейчас. То, какие решения ты принимаешь сегодня, когда никто не стоит у тебя над душой. Драко шумно выдохнул, и его плечи заметно опустились, словно с них сняли невидимый груз. — Значит… мир? — осторожно спросил он. — Худой мир лучше доброй войны, — философски заметила я, отталкиваясь от подоконника. — Но не думай, что это индульгенция. Если ты снова начнешь вести себя как придурок, я превращу тебя в хорька. И на этот раз декана рядом не будет, чтобы вернуть всё назад. — Принято, — парень наконец-то улыбнулся своей настоящей, не кривой ухмылкой, и в этой улыбке было что-то мальчишеское и тёплое. — Идём? Кажется, я слышал шорох за углом. Надеюсь, это гриффиндорцы с бомбами, а не Филч со своей кошкой. Я не готов объяснять миссис Норрис, почему мы стоим тут и ведем душеспасительные беседы вместо того, чтобы ловить нарушителей. — Идём, — кивнула я, поправляя мантию. — Теперь твоя очередь быть взрослым, Малфой. Попробуй не испортить момент. — Никаких гарантий, Уизли, — хмыкнул он, снова сокращая дистанцию до привычно-флиртующей, но теперь в этом было больше игры, чем агрессии. — Но я постараюсь.

***

Дни в Хогвартсе тянулись, словно застывшая, прогорклая патока. В этой липкой, тошнотворно-розовой атмосфере, которую старательно насаждала Долорес Амбридж, под слоем дешёвых духов отчетливо проступал металлический привкус железа и старой крови. Вязаные кардиганы цвета бешеной фуксии, фарфоровые тарелки с мяукающими котятами и бесконечные, прибитые к стенам декреты об образовании были лишь декорацией. Фасадом пряничного домика, внутри которого сидела ведьма-людоедка. За этим скрывалось нечто куда более уродливое, чем просто бюрократическая скука или самодурство чиновницы средней руки. Ответ от Нарциссы Малфой не приходил мучительно долго. Три дня. Четыре. На пятый я уже начала грызть себя изнутри, решив, что моя авантюра с треском провалилась. Воображение услужливо рисовало картину: изящная рука леди Малфой брезгливо держит мой пергамент двумя пальцами, прежде чем швырнуть его в камин Малфой-мэнора. В конце концов, кто я такая? Очередная Уизли. «Предательница крови», по какому-то космическому недоразумению (или злой шутке Шляпы) носящая зелёный галстук. Я осмелилась написать женщине, которая, вероятно, использует фамильное гоблинское серебро даже для того, чтобы размешать сахар в утреннем чае. Но пока я ждала сову, сидеть сложа руки было бы преступлением. Информация — это единственная валюта, которая не девальвируется ни при каком режиме, будь то Дамблдор или Министерство. И я твёрдо решила стать самым богатым банкиром в этой школе. Ханна Аббот, моя «тень» с Пуффендуя, встретила меня в самой отдаленной, заброшенной секции теплиц. Здесь пахло сырой землей, плесенью и увядшими магическими фуксиями, которые недовольно шипели и плевались пыльцой, стоило подойти слишком близко. Пуффендуйка выглядела бледнее обычного, её пальцы нервно теребили край мантии, выдергивая нитки. — Это хуже, чем мы думали, Ракель, — прошептала она, затравленно оглядываясь. В её глазах читался иррациональный страх, словно за кустом ядовитого плюща могла прятаться сама Амбридж в своей нелепой твидовой маскировке, готовая выпрыгнуть с криком «Кхе-кхе!». — Гарри — не единственный. Я нахмурилась, скрестив руки на груди. Внутри похолодело. — Я догадывалась, что Поттер не эксклюзивная жертва. Кто еще? — Лия Пеннс. Сьюзен Боунс. Кол Фоули, — Ханна перечисляла имена, загибая пальцы, и каждый раз её голос дрожал. — Даже пара слизеринцев, хотя они молчат как рыбы, боятся уронить лицо факультета… Аббот понизила голос до едва слышного шелеста, наклоняясь к моему уху: — Она заставляет их писать… Этим. Ты понимаешь? — Почему они молчат? — спросила я резко, хотя ответ уже горчил на языке. — Дамблдор бы… — Дамблдора здесь почти не видно! Он словно призрак! А родители… — Ханна горько, совсем не по-пуффендуйски усмехнулась. — У Сьюзен тётя в Визенгамоте, но на неё давят со всех сторон. У большинства родители работают в Министерстве. Им всем прозрачно намекнули: если дети будут «распространять ложь» или жаловаться на методы воспитания, папа с мамой могут забыть о годовой премии. Или о повышении. Или о работе вообще. Это шантаж, Ракель. Чистейший, дистиллированный страх, разлитый по флаконам. Я смотрела на запотевшее стекло теплицы, за которым собирались свинцовые осенние тучи. Амбридж играла грязно, но, надо отдать ей должное, умно. Она била не по детям — синяки заживут. Жаба била по их опоре — по семьям, по будущему, по благополучию. Это была тактика не учителя, а опытного инквизитора. — Спасибо, Ханна, — кивнула я, сжимая палочку в кармане так, что побелели костяшки. — Продолжай слушать, будь ушами стен. Но, ради Мерлина, не подставляйся. Если она вызовет тебя к себе в кабинет… сразу иди ко мне. Или падай в обморок. Симулируй драконью оспу, чесотку, что угодно. Я серьёзно. Когда я вернулась в замок, завтрак уже подходил к концу. Слизеринский стол гудел, обсуждая очередной выпуск «Пророка», но я была погружена в свои мысли. Именно в тот момент, когда я с остервенением намазывала джем на тост, представляя, что это розовое лицо Амбридж, в Большой зал влетел он. Это был не обычный школьный филин и уж точно не мой Шпион, который врезался бы в кувшин с тыквенным соком. Это был великолепный филин — огромный, чёрный, как безлунная ночь, с глазами цвета расплавленного золота. Он не летел — плыл по воздуху, царственно игнорируя шум и гам студентов. Птица спикировала к столу Слизерина и приземлилась прямо передо мной, деликатно, но настойчиво отодвинув когтистой лапой мою тарелку с овсянкой. Весь его вид говорил: «Убери эту плебейскую еду, смертная, здесь дело государственной важности». Рядом со мной Забини поперхнулся тыквенным соком, закашлявшись в салфетку. Паркинсон застыла с вилкой в воздухе, её рот приоткрылся в немом вопросе. Весь стол Слизерина, чувствуя запах власти и денег, обратил внимание на птицу, но Нотт, сидевший сбоку, лишь лениво поднял глаза от книги, кинул на любопытных тяжёлый, предупреждающий взгляд, и они поспешно отвернулись. Теодор умел быть убедительным без слов. К лапе филина был привязан конверт. Тяжёлый, из кремового пергамента, такой плотный, что им можно было бы, наверное, оглушить зазевавшегося первокурсника. На обороте не было герба Малфоев — Нарцисса была слишком осторожна для такой открытой демонстрации связей с Предательницей крови, — но тонкий аромат дорогих французских духов и качественного сургуча говорил красноречивее любой геральдики. Я отвязала письмо. Филин ухнул, презрительно посмотрел на мой надкушенный тост, словно оценивая уровень моего падения, и, не дожидаясь подачки, мощными взмахами крыльев взмыл ввысь, к зачарованному потолку. — Кто это тебе пишет? — подозрительно прищурилась Паркинсон, вытягивая шею, пытаясь разглядеть почерк. Я невозмутимо спрятала конверт в складки мантии. — Тётя Мюриэль, — соврала я, не моргнув глазом и даже не сбившись с ритма дыхания. — Хочет узнать, не нужна ли мне её старая тиара, которую она лечила от гоблинской чесотки. Говорит, к моему цвету лица идеально подойдет. Панси скривилась, словно съела лимон, и тут же потеряла интерес, бормоча что-то о «типичных Уизли». Едва дождавшись перерыва, я ускользнула из Большого зала и укрылась в пустом, пыльном классе нумерологии на втором этаже. Здесь было тихо. Я достала письмо. Руки слегка дрожали — не от страха, а от предвкушения, когда я ломала печать без герба. Игра переходила на новый уровень. Почерк Нарциссы был пугающе идеальным — острым, летящим, без единой помарки. Казалось, эти буквы не написаны чернилами, а вырезаны на бумаге алмазным резцом. Никаких «Привет, как дела?». Леди Малфой не тратила чернила на пустые любезности. Я глубоко вздохнула, ощущая исходящий от пергамента тонкий аромат вербены и холодной уверенности, и погрузилась в чтение. «Мисс Уизли, Должна признаться, Ваше послание вызвало у меня сложную гамму чувств, среди которых, к моему немалому удивлению, преобладало уважение. В наши дни, когда искусство эпистолярного жанра умирает под натиском вульгарной прямоты, редко встретишь юную особу, обладающую достаточной дерзостью, чтобы обратиться к представительнице моего Дома, и — что встречается ещё реже — достаточным интеллектом, чтобы сделать это аргументированно. Ваша фамилия обычно ассоциируется с определенными… стереотипами, от которых Вы, по всей видимости, счастливо избавлены. Ваша смелость делает Вам честь, хотя, смею заметить, она опасно граничит с тем сортом безрассудства, который обычно приводит либо к великим свершениям, либо к преждевременному некрологу. Полагаю, Шляпа знала, что делала, когда отправляла Вас не в «львиную клетку». Ситуация, которую Вы описали с такой похвальной детализацией, вызывает глубокую озабоченность. Безусловно, Министерство Магии переживает смутные времена. Корнелиус Фадж, в своем паническом стремлении удержать ускользающую власть, напоминает капитана тонущего корабля, который вместо латания пробоин приказывает перекрасить палубу. Он склонен окружать себя людьми, чья рабская лояльность значительно превышает их умственные способности. Мадам Амбридж — ярчайший, гротескный пример подобной кадровой катастрофы. Эта женщина, чья любовь к розовому цвету может соперничать только с её же любовью к причинению боли, искренне полагает, что министерский значок заменяет ей воспитание и родословную. Её методы, сколь бы «эффективными» они ни казались в краткосрочной перспективе для подавления инакомыслия, лишены изящества и дальновидности. Жестокость по отношению к наследникам благородных (и не только) семейств — это не наведение порядка, это политическое самоубийство. Она дергает спящего дракона за усы, наивно полагая, что это всего лишь садовая ящерица. Вы просили совета и помощи. Что ж, Вы их получите. Однако, Вы должны усвоить первый урок нашей дипломатии: борьба с чиновником, облеченным властью Генерального Инспектора и паранойей Министра, требует скальпеля, а не молота. Прямая конфронтация, к которой так тяготеет Ваш привычный круг общения с их транспарантами и громкими лозунгами, приведет лишь к Вашему исключению. Или, что гораздо хуже, к непоправимым последствиям для Ваших родителей. Артур Уизли и без того ходит по тонкому льду; не стоит прыгать на этом льду, проверяя его на прочность. Касательно Вашего деликатного вопроса о моём кузене, Сириусе Блэке. Я нахожу его молчание столь же возмутительным, сколь и удручающе типичным для него. Сириус всегда отличался излишним драматизмом и полным пренебрежением к этикету переписки. Вероятно, он считает, что роль благородного мученика освобождает его от обязанности отвечать на письма. Я лично займусь выяснением причин этого игнорирования. Уверяю Вас, семейные узы Блэков, какими бы натянутыми и истрепанными они ни были, имеют вес, схожий с цепями. Он услышит меня, хочет он того или нет. В конце концов, даже бродячие псы должны знать команду «Голос». Что же касается «розовой жабы», как Вы столь метко, хоть и не совсем вежливо, её окрестили… Должна заметить, у Вас глаз художника-карикатуриста. Знайте, что Вы не одиноки в своей неприязни. В высшем обществе, за закрытыми дверями чайных салонов, существует негласная, но мощная коалиция, крайне недовольная усилением влияния этой особы. Она перешла дорогу слишком многим влиятельным семьям, ошибочно считая, что статус в Министерстве служит ей абсолютным щитом. Это опасное, фатальное заблуждение. Я уже начала натягивать определенные нити. Паутина плетется медленно, почти невидимо, но в неё неизбежно попадают самые жирные и жужжащие мухи. Ваша задача сейчас — не геройство, а наблюдение. Мне не нужен ещё один мученик, мне нужны глаза и уши внутри замка. Станьте тенью. Собирайте факты, имена, даты, конкретные формулировки наказаний. Фиксируйте каждое нарушение прав студентов, каждое превышение полномочий, особенно в отношении детей из семей, имеющих вес в Попечительском совете. Кровные обиды — самая твердая валюта в нашем мире. Но действуйте с осторожностью змеи, греющейся на камне. Не шипите, пока не будете готовы к броску. Не вступайте в открытый бой. Помогайте пострадавшим тайно, чужими руками, оставаясь вне подозрений. Ваша безопасность — приоритет, ибо исключенный или, Мерлин упаси, сломленный информатор мне бесполезен. Я буду ждать Ваших отчетов. Передавайте их только через моего филина — он обучен избегать министерских перехватов. И, Ракель… присмотрите за Драко. Мой сын обладает блестящим умом, но его гордость и юношеская импульсивность порой беспокоят меня не меньше, чем амбиции Амбридж. Он пытается играть во взрослую игру, не зная всех правил. Будьте рядом, чтобы удержать его от опрометчивого шага, но делайте это так, чтобы он думал, будто это было его собственное решение. С уважением и интересом к Вашим будущим успехам, Нарцисса Малфой» Я опустила письмо, чувствуя, как сердце гулко стучит в груди, отдаваясь в висках. Это было уже не просто школьное сопротивление. Нарцисса Малфой только что, без лишних церемоний, вручила мне ключи от большой политической игры. Она назвала меня по имени. Не «мисс Уизли», а Ракель. И она попросила присмотреть за Драко. Это доверие стоило дороже всего золота в Гринготтсе. И весило оно столько же. «Действуйте с осторожностью змеи…» Я перечитала этот абзац, невольно усмехнувшись. Нарцисса предлагала мне стать шпионом. Двойным агентом в войне, где одна сторона носит розовое и пытает детей перьями, а другая — прячется в тени, пьет чай из тончайшего фарфора и плетет интриги, способные обрушить правительство. Что ж, леди Малфой, вы обратились по адресу. Я ношу зелёное и серебряное уже пятый год — Распределяющая Шляпа не зря ела свой хлеб (или что там едят шляпы?). Странно, но липкий страх исчез без следа. На его место пришла холодная, кристально чистая решимость. Амбридж думала, что загнала нас в угол, шантажируя родителей студентов работой в Министерстве. Она, в своей узколобости, не учла одного: есть силы древнее, злее и страшнее Министерства. Силы старых денег, уязвленной родовой гордости и материнского гнева. Против этого не поможет ни один декрет об образовании. Я аккуратно сложила письмо. Хранить такое было равносильно тому, чтобы носить в кармане заряженную бомбу. — Инсендио, — шепнула я, и плотный пергамент вспыхнул изумрудным огнем, осыпаясь серым пеплом на пыльный пол заброшенного класса. Я стряхнула пепел с мантии и посмотрела на свое отражение в темном оконном стекле. Оттуда на меня глядела все та же рыжая Уизли, но взгляд… Взгляд изменился. Исчезла затравленность, свойственная всем студентам в последние месяцы. В радужках плясали бесы — не те, веселые и хаотичные, что у Фреда с Джорджем, а расчетливые, холодные демоны, которые подписывают контракты кровью, предварительно вычитав мелкий шрифт. — Ну что ж, Долорес, — прошептала я в тишину, и на моих губах появилась улыбка — острая и холодная. — Ты хотела порядка? Мы устроим тебе такой порядок, что ты захлебнешься в собственных правилах. Билл был бы в ужасе от моей мимики. А вот близнецы, пожалуй, оценили бы масштаб замысла, хоть и назвали бы меня «слизняком» за методы. Но методы Уизли — бросаться грудью на амбразуру — сейчас были бесполезны. Амбразура была бетонной, а грудь у меня одна. Мне нужно было найти Драко и Теодора, чтобы всё обсудить. Они сейчас как раз должны быть на поле для Квиддича — у Малфоя тренировка, а Теодор любит комментировать их танцы на метлах, а не игру. Путь до стадиона занял у меня минут пятнадцать. Замок был погружен в ту тревожную, напряженную тишину, которая бывает перед грозой. Со стен на меня смотрели новые рамы с бесконечными «Декретами об образовании». Они висели криво, словно кто-то в спешке пытался заклеить ими трещины в фундаменте Хогвартса. Мимо просеменил Филч, с любовью прижимая к груди швабру, будто это была его единственная возлюбленная. Он посмотрел на мой зелёный галстук, скривился, но промолчал. Привилегии факультета, который Амбридж считала своим оплотом, пока еще работали. Ирония ситуации заключалась в том, что именно из этого «оплота» ей сейчас готовили самый болезненный удар. Ветер на улице был безжалостным. Шотландская осень плавно перетекала в зиму, и воздух пах снегом и сыростью. Я плотнее закуталась в мантию, поднимаясь по деревянным ступеням трибун. Зрелище на поле было, мягко говоря, удручающим. Монтегю орал на загонщиков, Крэбб пытался отбить бладжер, но попал себе же по древку метлы, отчего его закрутило штопором. А над всем этим хаосом, словно одинокий белый сокол среди стаи ворон, парил Драко. Он летал безупречно — этого у него не отнять, — но в его движениях сквозила нервозность. Блондин дергал метлу слишком резко, входил в виражи с агрессией, которой не требовала тренировка. Он вымещал злость на воздухе. Я нашла Теодора на самых верхних скамьях, в углу, защищенном от ветра магическим навесом. Он сидел, закинув ногу на ногу, и читал книгу в потертой кожаной обложке, изредка бросая презрительные взгляды на поле. — Если ты пришла сказать, что у Крэбба грация мешка с картошкой, то я это уже записал, — ухмыльнулся парень. — Я пришла сообщить, что мешок с картошкой хотя бы молчит при падении, а Крэбб визжит, — я села рядом, игнорируя холод скамьи. — Закрой книгу, друг мой. У нас «военный совет». — Военный совет? Звучит пафосно, Ракель. Мы собираемся захватить кухню и объявить независимость от пудинга? — Матушка Драко дала карт-бланш. И инструкции. В этот момент Малфой заметил меня. Он резко развернул «Нимбус» и спикировал к трибунам, эффектно затормозив в полуметре от перил. Волосы его были растрепаны ветром, щеки раскраснелись, а в серых глазах горел тот огонь, который Нарцисса назвала «импульсивностью». — Уизли? — он выдохнул облачко пара. — Ты чего здесь? У нас закрытая тренировка. Если капитан увидит, что здесь посторонние… — Я не посторонняя, Драко, а твоя совесть, — закатила глаза, вставая. — Спускайся. Тренировка окончена. Монтегю все равно сейчас врежется в кольцо, судя по траектории, а нам нужно поговорить. Срочно. Через десять минут мы сгруппировались в нише под трибунами. Место было так себе: пахло сырым деревом, гнилой листвой и той специфической полиролью для метел, от которой у меня всегда свербило в носу. Теодор, решив, что он здесь главный элемент декора, прислонился к опорной балке и скрестил руки на груди. Драко нервно выбивал дробь кожаными перчатками по бедру, напоминая сапёра, который забыл, какой провод резать — красный или синий. Я же чувствовала себя полководцем перед решающей битвой при Ватерлоо. Только вместо «Старой гвардии» у меня в распоряжении были два самых проблемных парня Слизерина. Которые, по какой-то злой иронии судьбы и сценарию дешёвого романа, являлись основными претендентами на моё, кхм, скромное сердечко. И судя по их настроению, орган мой рисковал остановиться раньше, чем кто-то из них его завоюет. Щёлкнула зажигалка — звук прозвучал неестественно громко в гулкой тишине. Нотт, игнорируя правила пожарной безопасности и здравый смысл, прикурил сигарету, выпустив струю дыма прямо в сторону Малфоя. — Нотт, ты спятил? — зашипел Драко, отмахиваясь от сизого облака. — Если нас поймают… — Если нас поймают, Малфой, я скажу, что ты меня заставил под Империо, — равнодушно бросил Теодор, стряхивая пепел на доски. — Расслабься. Дым отгоняет моль. И твои истерики. Драко хотел было ответить чем-то ядовитым, но вспомнил, зачем мы здесь. Он резко повернулся ко мне, и маска высокомерия треснула, обнажив обычного встревоженного сына. — Ну? — нетерпеливо бросил он. — Что стряслось? Мама в порядке… там? — Всё хорошо, — я подняла ладонь, останавливая поток вопросов. — Она жива, здорова и находится в комфорте. А еще Нарцисса в бешенстве. Я кратко, опуская слишком личные дифирамбы в свой адрес и моменты, где Нарцисса хвалила мой интеллект (пусть мальчики сами догадываются о моей гениальности), пересказала суть письма. Главный посыл: Амбридж — не друг, она — угроза, и вести себя с ней нужно как с ядовитой гадюкой — улыбаться, но держать камень за пазухой. Блондин нахмурился, переваривая информацию. На его лице отражалась сложная внутренняя борьба между долгом и политической линией партии. — Значит, она против Амбридж? — уточнил он, словно пробуя эту мысль на вкус и находя её горькой. — Но отец говорил, что мы должны сотрудничать с Министерством. Что Фадж сейчас полезен, и мы должны поддерживать его реформы в школе… — Фадж — идиот с манией величия, а Амбридж — фанатичка, недотраханная властью, — грубо перебил Нотт. Драко поперхнулся воздухом от такой формулировки, а Теодор, даже не изменившись в лице, затянулся снова, лениво растягивая слова вместе с дымом: — Твой отец, Драко, прагматик до мозга костей. Он использует их, пока это выгодно, пока галлеоны текут в нужный карман. Но твоя мать… — Тео выпустил колечко дыма, которое тут же разорвало ветром. — Она видит то, что Люциус упускает, пока слишком занят вылизыванием министерских задниц. — Следи за языком, Нотт, — процедил Драко, хватаясь за палочку. — Я слежу за фактами, — Теодор даже не пошевелился, лишь глянул на Малфоя своими умными глазами, в которых плескалась усталость. — Если эта жаба в розовом решит, что может давить на Наследников древних родов так же, как она давит грязнокровок, сотрудничество перестанет быть выгодным. Оно станет оскорблением. И твоя мать, в отличие от тебя, понимает: когда собака начинает кусать хозяина, её усыпляют, а не кормят печеньем. Я перевела взгляд с одного на другого. Отличная команда. Один готов убить за семью, другому плевать на всё, кроме собственной циничной правоты. И мне предстояло заставить этот дуэт играть по моим нотам. Вдруг я моргнула, на секунду выпадая из реальности и позволяя голосам парней превратиться в фоновый шум. Взгляд зацепился за серебряную змею на застежке формы Драко, и в голове вдруг щёлкнуло что-то тревожное. «Заставить играть по моим нотам». Мерлин, когда я стала так формулировать мысли? Перед глазами на мгновение всплыла другая картинка. Ракель Уизли образца первого курса. Рыжий вихрь с вечно ободранными коленками, карманами, набитыми навозными бомбами, и улыбкой, которая была шире Запретного леса. Та девочка считала верхом стратегического планирования — незаметно подсыпать Перси в чай порошок, меняющий цвет ушей. Она была лёгкой, как одуванчик, и такой же простой. Если ей кто-то не нравился — она говорила это в лицо. Если ей было весело — её смех слышали даже привидения в подземельях. Та, прошлая Ракель, посмотрела бы на меня нынешнюю — стоящую в полумраке под трибунами, вдыхающую сигаретный дым и планирующую политические интриги с отпрысками Пожирателей, — и в ужасе шарахнулась бы в сторону. Или, что вероятнее, спросила бы: «Эй, подруга, кто высосал из тебя всю радость? Дементор с дипломом педагога?» Я ведь Уизли. Наш фамильный герб — это не пафосные девизы на латыни, а вязаный свитер с кривой буквой и гора пончиков на столе. Мы — синоним хаоса, тепла и того особого вида оптимизма, который граничит со слабоумием. Так что же случилось? Это просто взросление? Ну, знаете, гормоны, подростковая тоска и осознание того, что мир — это не только Квиддич и сливочное пиво? Или это всё-таки змеиный яд? Пять лет в подземельях. Пять лет в окружении людей, которые учат родословные раньше, чем алфавит, и улыбаются только тогда, когда видят твою спину, чтобы удобнее было целиться. Слизерин не ломает тебя об колено, нет. Он действует тоньше. Слизерин просачивается под кожу, как сырость озера. Он учит молчать, когда хочется кричать. Учит наблюдать, когда хочется действовать. Учит, что информация стоит дороже золота, а доверие — это валюта, которой нельзя разбрасываться. Кажется, я слишком долго дышала этим воздухом. Мой внутренний огонь Уизли не погас, нет. Но он перестал быть уютным костром, вокруг которого жарят зефир. Он превратился в холодное голубое пламя газовой горелки. Эффективное. Контролируемое. Опасное. Я посмотрела на Драко, который все ещё сжимал палочку, и на Теодора, меланхолично выпускающего дым. Мои друзья. Мои проблемы. — Ракель? — окликнул меня Малфой, заметив, что я зависла. — Ты с нами? Я натянула на лицо полуулыбку, которой так долго училась у зеркала — чуть ироничную, непроницаемую, слизеринскую. — Всегда, — отозвалась я, отгоняя призрак веселой первокурсницы обратно в глубины памяти. — Просто прикидывала, как именно мы будем дрессировать жабу. И, кажется, у меня есть идея. Видимо, оптимизм Уизли никуда не делся. Просто теперь он носит черную мантию и пахнет не домашним печеньем, а порохом и интригами.

***

С тех пор как Долорес Джейн Амбридж, женщина, чья любовь к розовому цвету может соперничать только с её же садистскими наклонностями, была назначена Генеральным инспектором Хогвартса, время в замке словно загустело. Оно больше не текло привычным потоком, разбавленным лекциями и выходными в Хогсмиде; оно капало на нервы, как вода из неисправного крана в туалете Плаксы Миртл. Медленно. Раздражающе. Неотвратимо. Я смотрела на очередной «Декрет об образовании», прибитый к стене кривоватым гвоздем, и чувствовала, как внутри закипает холодная, расчетливая злость. Раньше я думала, что Корнелиус Фадж просто параноик, трясущийся за свое кресло при одном упоминании имени Дамблдора. Но теперь, наблюдая за тем, как методично его цепная жаба уничтожает школу, я поняла: Фадж не просто боится. Он — политический труп, который отказывается лечь в гроб и вместо этого пытается утащить за собой всех живых. Он настолько влюблён в иллюзию спокойного мира, что готов выжечь реальность напалмом, лишь бы она не портила ему вид из окна кабинета. Это была не паранойя. Это была преступная, трусливая халатность, граничащая с безумием. Амбридж же упивалась властью, как алкоголик дешёвым виски — жадно, неопрятно и с очевидными последствиями для окружающих. Её «кхе-кхе» стало звуком, от которого у половины школы начинался нервный тик. Надо отдать мне должное, я делала всё, что могла, в рамках своих полномочий. Как староста Слизерина, я обладала тем редким видом авторитета, который строится на страхе и уважении. На прошлой неделе я собрала всех старост в пустом классе Трансфигурации. Это было похоже на военный совет в осажденной крепости. — Слушайте сюда, — сказала я тогда, опираясь бедром о парту и обводя тяжелым взглядом разношерстную толпу. — У нас новая реальность. Жаба кусается, и у неё ядовитые зубы. Я посмотрела прямо на Гермиону и Дина, которые, как обычно, выглядели так, словно готовы броситься на амбразуру с вилкой в руках. — Особенно это касается вас, львы. Я знаю, что храбрость — это ваш бренд, но есть тонкая грань между отвагой и идиотизмом. Если вы продолжите орать о правах и свободах прямо ей в лицо, вы не герои. Вы — статистика. Ваша задача сейчас — заткнуться, улыбаться и делать вид, что вы восторженные идиоты. Контролируйте своих студентов. Если я увижу, что кто-то из ваших нарывается на отработку у Амбридж по глупости, я лично сниму баллы раньше, чем это сделает она. Поверьте, со мной иметь дело приятнее. Это сработало. Количество кровавых строчек на руках студентов сократилось. Гриффиндорцы шипели мне в спину, называли Предательницей крови и пособницей режима, но они стали осторожнее. Я приняла их ненависть как плату за их же безопасность. В конце концов, быть Уизли в Слизерине — это значит привыкнуть к тому, что тебя никто до конца не понимает. Но этого было мало. Я начала всерьез обдумывать план «Б». План заключался в том, чтобы использовать своё положение на полную катушку. В извращённой, покрытой рюшами картине мира Амбридж, Слизерин занимал почётное первое место. Мы были «благонадежными». А я, несмотря на фамилию Уизли, была старостой этого факультета. Я видела, как она смотрит на меня: с подозрением, но и с надеждой. Она думала, что раз я ношу зелёное и серебряное, значит, я «исправилась». Значит, я понимаю порядок. Я могла бы стать её любимицей. Подливать ей чай, кивать в такт её бредовым речам о «чистоте образования», а параллельно собирать компромат, саботировать указы изнутри и, возможно, случайно уронить ей на ногу что-нибудь тяжёлое. Например, шкаф. Однако моим гениальным планам не суждено было сбыться. Вмешались непредвиденные обстоятельства в лице Драко Малфоя и Теодора Нотта. Они зажали меня в углу гостиной Слизерина, аккурат между камином и старинным гобеленом, изображающим какую-то средневековую казнь. Очень атмосферно. — Ты даже не думай, Ракель, — прошипел Драко, его бледное лицо было покрыто красными пятнами от волнения. — Я вижу, как у тебя шестеренки крутятся. Ты хочешь пойти к ней. — Хочу, — спокойно согласилась я, скрестив руки на груди. — Кто-то должен держать руку на пульсе. Или на горле. Как повезет. — Исключено, — отрезал Теодор. Он был спокоен, как удав, но в его глазах плескалась сталь, граничащая с яростью. — Амбридж непредсказуема. Она опасна не магией, а влиянием. Одно неверное слово, один косой взгляд — и ты вылетишь из школы с волчьим билетом. Или окажешься в Азкабане за «подстрекательство». — Я умею врать, Тео, — парировала я. — Я живу в одной спальне с Селестой пять лет и до сих пор не прокляла её. Я справлюсь с розовой жабой. — Нет, — Драко шагнул ближе, нависая надо мной. — Ты не будешь геройствовать. Хватит с нас Поттера с его комплексом мессии. Мы не хотим смотреть, как ты ломаешь себе шею. Мы разберемся, ясно? — Вы? — я скептически выгнула бровь. — И что же вы сделаете? Нажалуетесь папочкам? — Если придется, — серьёзно кивнул Драко, пропустив сарказм мимо ушей. — У нас есть ресурсы, Ракель. У тебя — только твоя безрассудная голова и фамильная склонность лезть в пекло. Сиди тихо. Будь хорошей старостой. А грязную работу оставь нам. Мы — твои друзья, а следовательно — защитники, нравится тебе это или нет. Они стояли передо мной — два надменных, самоуверенных подростка, уверенных, что мир вращается вокруг их родословных. Они искренне верили, что могут оградить меня от бури, просто заслонив спинами. Это было… трогательно. До зубовного скрежета глупо, но трогательно. Я пообещала им не лезть на рожон. Изобразила покорность. Даже позволила Теодору похлопать меня по плечу, как неразумного ребёнка. И вот теперь я сижу в глубоком кресле у окна, глядя на мутные воды озера, и думаю: Мерлин, как же это смешно. Они спросили: «Что ты можешь?» Они сказали: «Мы все решим». Мне хотелось расхохотаться им в лицо. Что могут сделать два пятнадцатилетних парня, чьё понимание политики ограничивается подкупом и угрозами именем отца? Они думают, что власть — это когда тебя боятся. Они ещё не поняли, что настоящая власть — это когда ты необходим. Я опустила взгляд на пергамент, лежащий у меня на коленях. Перо в моей руке зависло над аккуратным, каллиграфическим почерком. «Уважаемая Н…» Драко думает, что Люциус решает вопросы. Он ошибается. Люциус создаёт проблемы, а Нарцисса их тихо устраняет, чтобы паркет в мэноре оставался чистым. Я уже месяц веду с ней переписку. Мы обсуждаем французскую литературу, редкие зелья и… нюансы школьной администрации. Я аккуратно, стежок за стежком, вплетаю в наши светские беседы факты о том, как действия Амбридж вредят репутации древних родов. Как её некомпетентность ставит под угрозу будущее Слизерина. Я не просто «кручу сети». Я плету паутину прямо под носом у министерской жабы, используя нити, которые Драко и Тео даже не видят. Парни хотят играть в рыцарей? Пусть играют. Пусть думают, что я сижу на попе ровно и жду спасения. В конце концов, лучшая хитрость Уизли в Слизерине — это заставить всех поверить, что ты просто безобидная рыжая девочка, пока ты медленно, но верно переставляешь фигуры на их же доске. Я макнула перо в чернильницу и продолжила писать: «…кстати, Долорес недавно упомянула, что считает традиции старых семей «устаревшим пережитком». Я подумала, Вам будет интересно узнать этот нюанс её новой реформы…»