V. На грани

Сырость дома номер двенадцать на площади Гриммо въедалась не только в старые обои, на которых были изображены генеалогические древа сумасшедших аристократов, но и в душу. Особенно, если ты заперта в комнате размером с чулан для мётел, добровольно превратив её в самое неприступное место в Лондоне. Я лежала на кровати, изучая трещину на потолке, которая формой напоминала профиль Северуса Снейпа, если смотреть под правильным углом и с должной долей фантазии. Моя «камера одиночного заключения» была шедевром защитной магии. Ещё летом я заняла эту спальню, но теперь, перед Рождеством, превратила её в бункер. Я наложила на дверь всё, что успела выучить в запретной секции (спасибо пропуску декана) и подсмотреть в книгах из личной библиотеки Ноттов. Здесь был и модифицированный Коллопортус, который завязывал молекулы древесины в морской узел, и заглушающие чары такой мощности, что даже взрыв атомной бомбы показался бы мне лёгким хлопком в ладоши, и пара сигнальных заклятий, бьющих током любого, кто осмелится приложить ухо к замочной скважине. — Ракель! — голос мамы, усиленный магией, всё же пробивался сквозь барьеры, звуча глухо, словно из-под толщи воды. — Ракель, немедленно открой! Это уже не смешно! Твой отец хочет тебя видеть! Я перевернулась на бок, накрываясь подушкой. Отец. При мысли о папе в груди кольнуло. Образ его перебинтованного тела в Мунго стоял перед глазами. Но ещё ярче я помнила взгляды. Те взгляды, которыми меня наградила родная семья, когда мы переместились порталом. В них не было облегчения от того, что мы все вместе. Там было подозрение. Словно это я, Ракель Уизли, натравила змею на собственного отца, просто потому что на моей мантии зелёная нашивка, а мои друзья носят фамилии из «Священных двадцати восьми». — Оставь её, мам, — послышался приглушённый голос Билла. Ах, Билл. Мой старший, крутой брат, разрушитель проклятий из банка «Гринготтс». Он провёл у моей двери битых три часа, пытаясь взломать мою защиту. Я слышала, как он бормотал сложные контрзаклятия, как скрипело дерево и шипела магия. В какой-то момент мне даже стало лестно. Я, пятикурсница, удержала оборону против профессионала. Конечно, он не хотел взрывать дверь вместе со стеной, чтобы не обрушить дом на голову Сириусу, но всё же. Моя паранойя оказалась сильнее его мастерства. В итоге они решили, что я объявила голодовку. «Она морит себя голодом!» — рыдала мама где-то в коридоре день назад. — «Она думает, что нам всё равно, но мы же любим её, глупую девчонку!» Глупую девчонку. Именно. Они думали, я страдаю от голода. Наивные гриффиндорцы. Раздался тихий, едва слышный хлопок. Из воздуха, материализовавшись прямо посреди пыльного ковра, возник Кричер. В его узловатых пальцах был серебряный поднос с фамильным гербом Блэков. — Хозяйка-предательница желает ужинать? — проскрипел он, кланяясь так низко, что его нос-картошка почти коснулся пола. В его голосе было столько яда, что им можно было бы отравить колодец, но глаза хитро блестели. — Спасибо, Кричер, — я села, отбрасывая подушку. — Что сегодня в меню? — Утка с апельсинами, украденная с кухни, пока осквернители крови спорили о маггловских хлопушках, — с мстительным удовольствием доложил эльф. — И бутылка эльфийского вина из тайников покойного хозяина Ориона. Кикимер подумал, что «дочке» Салазара это понравится больше, чем тыквенный сок. — Ты чудо, Кричер, — я усмехнулась, беря поднос. — Сириус не видел? — Хозяин Сириус слишком занят, жалея себя и лая на портреты, — фыркнул эльф и с хлопком исчез. Странно, но этот злобный, помешанный на чистоте крови домовик понимал меня сейчас лучше, чем родная мать. Может, потому что он видел во мне не «неправильную Уизли», а кого-то, кто уважает старые традиции, пусть и извращённым способом. Или ему просто нравилось делать гадости Сириусу, подкармливая «врага» под его носом. Я откусила кусок нежнейшей утки. Еда была великолепной, но аппетит пропал так же быстро, как и появился. Я отставила поднос и снова уставилась в стену. Почему всё так полетело к чертям? До июня всё было нормально. Моя сортировка на Слизерин была поводом для шуток Фреда и Джорджа («Смотрите, наша змейка ползёт!»), но в этом не было злобы. Мама иногда вздыхала, что зелёный мне не к лицу, а папа с интересом расспрашивал о быте в подземельях. Моя дружба с Ноттом и Малфоем воспринималась как подростковый бунт. «Перебесится», — говорили они. Но стоило этому безносому психопату восстать из котла, как мир разделился на чёрное и белое. И я, внезапно для себя, оказалась на чёрной стороне шахматной доски, хотя даже не делала хода. Они считают, что я изменилась. Что нападение на папу меня не беспокоит. Для них я хладнокровная стерва подстать однокурсникам. Плевать? Мне?! Я хотела заорать, что именно Теодор прислал мне сову с редчайшим зельем для восстановления нервных окончаний, которое я тайком подлила в папин чай, потому что целители Мунго разводили руками. Я хотела сказать, что Драко, этот заносчивый павлин, весь семестр сдерживал меня от истерик, когда я получала в свою сторону безразличие со стороны Джинни и близнецов. Но я промолчала. Потому что для них Нотт и Малфой — это просто фамилии врагов. А для меня это тёплые руки Теодора, пахнущие табаком и дождём. Это язвительные шутки Драко, которые заставляют меня смеяться, когда хочется плакать. Это Селеста, которая может часами слушать моё нытьё, параллельно перекрашивая мне ногти. Они — мой дом. А этот дом, на площади Гриммо, стал клеткой. Здесь, внизу, пахло ёлкой, жареной индейкой и мандаринами. Я слышала взрывы хлопушек, смех Джинни, громкий голос Сириуса, поющего что-то неприличное про гиппогрифа. Рождество. Семейный праздник. Я чувствовала себя ампутированной конечностью. Вроде бы часть тела, а уже живёт отдельно, в банке с формалином. Слёз не было. Слизеринцы не плачут, когда их никто не видит — это пустая трата ресурсов организма. Мы планируем месть или выживание. Сейчас моим планом было выживание: продержаться ещё неделю, не сойти с ума, вернуться в Хогвартс и упасть в объятия парней, забыв этот кошмар. Вдруг в дверь постучали. Не агрессивно, как Билл, и не истерично, как мама. Тихо. Три коротких, уверенных удара. — Я знаю, что ты здесь, — раздался голос. Гермиона. Я напряглась, сжимая палочку. Только её мне не хватало для полного комплекта «Счастливого Рождества». Моральный компас всея Британии пришёл читать лекцию. — Выйди, пожалуйста, Ракель. Я хочу с тобой поговорить. Я молчала, даже дыхание затаила. Может, уйдёт? Она же умная. Должна понять намёк размером с запертую дверь. — Не поступай так со мной, Уизли, — в её голосе появились стальные нотки, которые она включала перед экзаменами. — Я всё ещё твоя лучшая подруга, чтобы ты там себе не придумывала в своей упрямой голове. Лучшая подруга. Словосочетание резануло слух. Мы были ими. Раньше. До того, как Гарри Поттер стал центром вселенной, а я — «подозрительным элементом». — Я люблю тебя, Ракель, — голос Гермионы дрогнул, и это сломало что-то в моей обороне. — Когда миссис Уизли прислала мне письмо, я оставила родителей. Мы должны были ехать кататься на лыжах. Я бросила всё и приехала на «Ночном рыцаре» сразу же. Меня до сих пор мутит от этой поездки. Она бросила лыжи? Родителей? Ради того, чтобы постоять под моей дверью? — Прошу, Ракель. Пожалуйста. Я закрыла глаза. Чёрт бы побрал эту гриффиндорскую верность. Если я не открою, она ведь не уйдёт. Грейнджер разобьёт лагерь под дверью, будет читать мне вслух «Историю Хогвартса» или начнёт просовывать под дверь записки с планами спасения моей души. Я со вздохом потянулась к палочке. Губы сами собой прошептали цепочку контрзаклинаний. Воздух в комнате слегка завибрировал — спали тяжёлые щиты. Замок щёлкнул громко, как выстрел в тишине. Несколько секунд ничего не происходило. Затем ручка медленно, неуверенно пошла вниз. Дверь со скрипом отворилась. В проёме стояла Гермиона. Она выглядела так, словно действительно только что сошла с безумного автобуса: каштановые волосы в ещё большем беспорядке, чем обычно, щёки раскраснелись, на плечах вязаной кофты ещё не растаяли снежинки. Она тяжело дышала, будто бежала по лестнице. Девушка шагнула внутрь, и её карие глаза начали сканировать пространство. Она увидела нетронутую пыль на комоде, занавешенные окна, сквозь которые не пробивался ни единый лучик света, кучу книг по тёмной магии, разбросанных на полу. И, конечно, меня — бледную, с синяками под глазами, сидящую на кровати в позе обиженного ребёнка. Её взгляд остановился на моём лице. И в этот момент я увидела это. Жалость. Безграничную, тёплую, липкую жалость. Она смотрела на меня не как на равную, не как на подругу, с которой мы когда-то обсуждали эссе. Грейнджер смотрела на меня как на бездомного котёнка, которого пнули сапогом. Как на жертву обстоятельств. Как на сломанную куклу. — Ох, Ракель… — выдохнула она, и её руки потянулись ко мне. Внутри меня поднялась волна холодной, ядовитой ярости. Слизеринская гордость, до этого дремавшая, встала на дыбы, распуская капюшон, как кобра. Только не это. Не смей меня жалеть, Грейнджер. Я не жертва. Я не бедная овечка, отбившаяся от стада. Я сделала свой выбор. Я выбрала силу, выбрала амбиции, выбрала людей, которые понимают мир без розовых очков Дамблдора. Мне захотелось вскочить и вытолкать её взашей. Захлопнуть дверь так, чтобы штукатурка посыпалась. Кричать, что мне не нужна её жертва с лыжами, не нужны её понимающие глаза и, тем более, не нужна её жалость. Палочка в моей руке дрогнула. Я сжала её так сильно, что побелели костяшки пальцев, словно древко из боярышника было единственной соломинкой, удерживающей меня над пропастью. — Если ты пришла сказать, что я выгляжу ужасно, то можешь сэкономить время, — мой голос прозвучал хрипло, как у вороны, наглотавшейся песка. Горло саднило от долгого молчания и сухого воздуха. — Зеркало у меня есть. И оно, в отличие от вас всех, не врёт. Гермиона замерла, не опуская рук. Жалость в её карих глазах, от которой мне хотелось лезть на стену, на секунду сменилась удивлением, а затем затвердела в привычную гриффиндорскую решимость. Она расправила плечи, словно собиралась отчитать первокурсника за левитацию в коридоре. — Ты выглядишь не ужасно, — твёрдо отрезала она, делая шаг вперёд и полностью игнорируя мою агрессивную магическую ауру, от которой волосы на её руках должны были встать дыбом. — Ты выглядишь как идиотка, которая заперла себя в темнице, пока старый эльф таскает ей вино. — Она демонстративно потянула носом воздух. — Я чувствую запах алкоголя, Уизли. Ты решила спиться в пятнадцать лет назло Тёмному Лорду? Уголок моего рта невольно дёрнулся. Это была Гермиона. Не всепрощающая святая, а дотошная староста, готовая выписать штрафные баллы даже собственной бабушке. — Это выдержанный эльфийский винтаж, Грейнджер, — фыркнула я, всё ещё чувствуя необходимость прогнать её Депульсо, но рука предательски опустилась. Желание спорить с ней было слабее усталости. — Тебе не понять. В Гриффиндоре пьют только сливочное пиво и тыквенный сок. — Куда уж мне, — она закатила глаза, закрыла за собой дверь, отрезая нас от навязчивого шума праздника, и прислонилась к ней спиной, скрестив руки на груди. — Но если ты думаешь, что я позволю тебе просидеть здесь всё Рождество, жалея себя, ненавидя весь мир и дегустируя запасы Блэков, то ты плохо меня знаешь. И, кстати… Она сунула руку в карман маггловских джинсов и вытащила оттуда маленький, помятый конверт из плотной зелёной бумаги. Даже отсюда я уловила слабый аромат дорогого пергамента и чернил. На изумрудной сургучной печати красовалась витиеватая буква «Н». — Я перехватила сову у окна на кухне, прежде чем Билл успел её увидеть, — буднично сообщила она, протягивая письмо мне, словно передавала конспект по трансфигурации. — Твой брат сейчас слишком занят проверкой охранных чар по периметру, но даже он заметил бы филина породы, которую разводят только в поместьях чистокровных. Кажется, это от Нотта. Моё сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Я посмотрела на письмо, как на артефакт невиданной мощи, потом перевела взгляд на Гермиону. Жалость исчезла. В её глазах теперь читалось что-то другое. Соучастие. Маленькое преступление ради дружбы. — Ты… перехватила? — переспросила я, не веря ушам. — Я всё ещё твоя подруга, Ракель, — тихо, но весомо повторила она. — Даже если твой друг — сноб, помешанный на родословной, а ты ведёшь себя как королева драмы в изгнании. Читай письмо. А потом мы поговорим. И ты съешь что-нибудь, кроме этого аристократического ужина. Я принесла шоколадных лягушек. Я взяла конверт. Пальцы слегка дрожали. Знакомый, острый почерк Теодора успокоил меня лучше любых успокоительных бальзамов мадам Помфри. Я снова подняла глаза на Гермиону. Ярость ушла, оставив после себя лишь глухую усталость и странное, почти забытое чувство тепла. Грейнджер истолковала мой взгляд по-своему. Она подошла ближе и села на край кровати, стараясь не задеть поднос с уткой. — Они сходят с ума там, внизу, Ракель, — мягко сказала она. — Все. Джинни сидит в углу дивана и молчит. Ей стыдно за то, что она наделала за семестр. Близнецы… Фред и Джордж даже не пытаются шутить. Они поняли, что перегнули палку и вели себя, как идиоты. Она вздохнула, поправляя выбившуюся прядь волос. — А Гарри… Гарри винит себя больше всех. Он ходит из угла в угол и твердит, что никудышный друг. Поттер считает, что должен был защищать тебя от нападок Гриффиндора, должен был заткнуть Симуса и Дина, когда те начали шептаться за твоей спиной, разобраться с Браун и Патил, которые пускали про тебя слухи. Он думает, что это его война разрушила твою семью. Я слушала её, чувствуя, как внутри снова поднимается холодная, колючая волна. Это звучало так трогательно. Так правильно. Так… по-гриффиндорски. Я криво усмехнулась, откидываясь на подушки и вертя в руках письмо. — Как мило, — ядовито протянула я. — Клуб раскаявшихся мучеников. — Ракель, они любят тебя, — настойчиво произнесла Гермиона, наклоняясь ко мне. Я резко выпрямилась, глядя ей прямо в глаза. Мой голос стал тихим и жёстким, как удар хлыста. — Любят? Серьёзно, Грейнджер? Если бы они меня любили, то не попрекали бы факультетом каждые пять минут. Если бы они меня любили, то мои друзья не стали бы для них красной тряпкой только из-за фамилий их отцов. — Я мотнула головой в сторону двери. — Любовь — это принятие, Гермиона. А то, что там внизу — это условный рефлекс. «Мы любим тебя, пока ты носишь правильные цвета и ненавидишь правильных людей». Извини, но я сыта такой любовью по горло. Грейнджер выдержала паузу, изучая меня так, словно я была сложной рунической формулой, в которой где-то закралась ошибка. Затем она медленно выдохнула и, проигнорировав правила этикета, распласталась на кровати рядом со мной, бесцеремонно сдвинув мои ноги. — Допустим, — кивнула она, глядя в потолок, где паук-сенокосец плел свою паутину. — Допустим, их любовь условна. Допустим, они идиоты. Но сидеть здесь, в темноте, и топить свой блестящий интеллект в вине — это не выход, Ракель. Это капитуляция. А ты никогда не сдаешься. Она повернула голову и посмотрела на меня своим фирменным пронизывающим взглядом, от которого обычно сознавались в списывании даже третьекурсники Слизерина. — Та Ракель, которую я знаю, не прячется за запертыми дверьми, жалея себя под аккомпанемент сквозняков. Она всегда шла навстречу препятствиям — будь то тролль в подземелье или разъяренная Молли Уизли — с высоко поднятой головой и сарказмом, зажатым в зубах, как пиратский кинжал. Гермиона чуть улыбнулась, и эта улыбка смягчила строгость её лица. — Ты всегда смеялась страху в лицо, помнишь? Когда на втором курсе монстр Слизерина бродил по Школе, ты шутила, что надеешься, будто он убьёт Локхарта первым, потому что у того слишком много лака на волосах и чудовище стошнит. Ты всегда была умной. Расчетливой? О да, безусловно. Ты самая хитрая волшебница, которую я знаю, и это комплимент. Но при этом ты всегда оставалась доброй. По-настоящему. Она осторожно коснулась моей руки, сжимающей письмо Нотта. — Ты искренняя в своих мыслях, Ракель. Ты никогда не лгала о том, кто ты есть, даже когда это было неудобно. А сейчас? Сейчас ты позволяешь их глупости изменить тебя. Ты превращаешься в ту самую стереотипную, угрюмую затворницу, которой они тебя боятся видеть. Не давай им этого удовольствия. Гермиона кивнула на конверт в моей руке, а затем на дверь. — Насладись письмом. Съешь лягушку, пока она не ускакала в наволочку. А потом встань, умойся, надень свою лучшую кофту и спустись вниз. Не ради них. Ради себя. Покажи им, что Ракель Уизли выше их предрассудков, умнее их страхов и, откровенно говоря, выглядит лучше них всех, даже после бутылки эльфийского вина. — Грейнджер, — я хмыкнула, чувствуя, как ледяная корка внутри начинает давать трещину. — Ты сейчас звучишь почти как слизеринка. Это пугает. — Я просто умею учиться у лучших, — парировала она, поднимаясь с кровати и отряхивая джинсы. — Ну так что? Ты собираешься и дальше киснуть, или мы пойдем и заставим близнецов чувствовать себя неловко одним твоим величественным видом? Я не просто одевалась. Я реконструировала себя. Словно собирая разбитую мозаику, я натягивала на себя привычную броню. Свежая белая блузка — хрустящая, как первый снег в Хогсмиде, идеально отглаженные брюки и, конечно же, мантия. Не та, в которой валяются на кровати, жалея себя, а та, в которой выходят к Совету Попечителей, чтобы объяснить, почему их мнение ошибочно. Грейнджер наблюдала за мной с одобрением, прислонившись к косяку двери. Она понимала: для Слизерина внешний вид — это не тщеславие, а первая линия обороны. Если ты выглядишь безупречно, никто не посмеет спросить, почему у тебя дрожат руки. А они и не дрожали. Я им запретила. — Готова? — спросила Гермиона, когда я застегнула последнюю пуговицу на манжете. — Как никогда, — солгала я. Ложь сорвалась с языка легко и сладко, как лимонная долька Дамблдора. — Идём. Если я задержусь ещё на минуту, мама решит, что я трансгрессировала в Мексику. Мы вышли в коридор. Дом обычно скрипел и стонал, как старый ревматик, но сегодня снизу доносились звуки жизни. Грохот посуды, смех Сириуса, напоминающий лай, и музыка. Кажется, «Ведуньи». Мерлин, у кого-то определенно было настроение для вечеринки. Чем ближе мы подходили к лестнице, тем отчетливей становился запах жареного мяса, пирога с патокой и дешёвого, но душевного сливочного пива. Мой желудок предательски сжался, но я выпрямила спину так, словно проглотила линейку Филча. Подбородок вверх. Взгляд холодный, слегка скучающий. Осанка — моё главное оружие против хаоса, царящего в этой семье. Я — Ракель Уизли, и я не позволю себе сутулиться под тяжестью их ожиданий или разочарований. Мы спустились. Эффект моего появления был сравним с взрывом навозной бомбы в библиотеке. Сначала нас заметил Римус, и его улыбка застыла. Затем замолчал Сириус. Музыка продолжала играть — вокалист «Ведуний» надрывался о несчастной любви к троллю, — но разговоры обрывались один за другим, словно кто-то невидимый перерезал нити марионеткам. Близнецы замерли с кружками сливочного пива на полпути ко рту. Джинни, которая секунду назад что-то оживленно показывала Гарри, застыла с открытым ртом. Я чувствовала на себе каждый взгляд. Они смотрели на меня не как на сестру или дочь, а как на экзотическое животное, сбежавшее из зоопарка. Опасное, непонятное и, возможно, ядовитое. Тонкс, сидевшая на краю стола с ярко-фиолетовыми волосами, поперхнулась. На моих глазах её шевелюра начала стремительно бледнеть, превращаясь из жизнерадостного фиолетового в тревожный, мышино-серый цвет. Бедняжка Нимфадора, она всегда была ходячим барометром настроения в комнате. Сейчас барометр показывал «Бурю с вероятностью Авады». Тишина становилась густой, как остывшая овсянка. Слышно было только, как скрипит половица под ногой мамы и как муха бьется о стекло где-то под потолком. Я не остановилась. Не замедлила шаг. Сохраняя абсолютное спокойствие, я прошла сквозь этот строй напряженных взглядов прямо к столу с напитками. Мои движения были плавными, отточенными годами тренировок в гостиной Слизерина, где каждое неверное движение могло стоить репутации. Взяла графин с тыквенным соком. Лёгкий звон стекла о стекло прозвучал в тишине подобно удару гонга. Налила сок в кубок. Медленно. Аккуратно. Ни капли мимо. Поставила графин на место. Затем я развернулась к залу, элегантно оперевшись поясницей о стол, и сделала маленький глоток. Сок был холодным и терпким. Они всё еще молчали. Близнецы переглянулись, явно не зная, шутить сейчас или прятаться под стол. Мама сжимала полотенце так, будто хотела его задушить. Я обвела их взглядом, слегка приподняв одну бровь — жест, который я бессовестно украла у профессора Снейпа и довела до совершенства перед зеркалом. — Знаете, — произнесла я, и мой голос прозвучал ровно, без единой дрожи, разрезая тишину. — Если вы будете смотреть на меня так пристально, я начну думать, что у меня на лбу проступила Чёрная Метка. Или, что ещё хуже, у меня криво сидит причёска. Я выдержала театральную паузу и добавила, глядя прямо на посеревшую Тонкс: — И ради Мерлина, Нимфадора, верни фиолетовый. Серый ужасно не идет к этим занавескам. Выглядишь так, будто увидела привидение, хотя Почти Безголовый Ник на каникулах. Секунда тишины. А потом Фред фыркнул. Громко, несдержанно. — Я же говорил! — заорал он, ударяя Джорджа по плечу. — Она не кусается! По крайней мере, до полуночи! — Это потому что она ещё не пила кровь христианских младенцев, Фред, дай ей время! — подхватил Джордж, уже расплываясь в ухмылке. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь. Кто-то хихикнул, а волосы Тонкс вспыхнули смущенным, но весёлым розовым цветом. Сириус снова захохотал, поднимая бокал в мою сторону, а Гермиона, стоявшая у лестницы, показала мне едва заметный большой палец. Я сделала ещё один глоток сока, пряча за краем кубка легкую улыбку. Атмосфера потеплела. Я все ещё была змеей в львином прайде, но, кажется, сегодня львы решили, что змея не так уж опасна, если у нее хорошее чувство юмора.

***

«Массовый побег из Азкабана. Вчера поздно вечером Министерство магии сообщило, что из Азкабана совершён массовый побег. В ходе беседы с репортёрами у себя в кабинете Министр магии Корнелиус Фадж подтвердил, что несколько часов назад из камер строгого содержания совершили побег одиннадцать заключённых, о чём, ввиду особой опасности беглецов, он уже проинформировал премьер-министра магглов». Буквы плясали перед глазами, словно насмехаясь. С черно-белой колдографии на меня скалилась Антонин Долохов, а рядом, с безумным блеском в глубоко запавших глазах, хохотала Беллатриса Лестрейндж. Это был не просто смех — это был беззвучный вопль, обещающий хаос. — Чёрт, — я откинула «Пророк» в сторону, словно он был заразным, и подняла глаза на Нотта и Малфоя. Газета с шуршанием приземлилась на персидский ковер, и лицо Фаджа, искаженное паникой, оказалось прижато к ворсу. Туда ему и дорога. Мы заняли Выручай-комнату, пока не было собрания ОД. Комната, чувствуя наши настроения, сегодня была обставлена в виде тёмной, роскошной гостиной в викторианском стиле: тяжёлые бархатные шторы, скрывающие несуществующие окна, камин, в котором потрескивал зеленоватый огонь, и массивные кожаные диваны. Один из них занимали парни, выглядя как короли преступного мира в изгнании. Драко нервно постукивал палочкой по бедру — тук-тук-тук, ритм его беспокойства, — а Теодор курил. Дым от его сигареты медленно поднимался к потолку, сплетаясь в причудливые фигуры. — Селеста будет нервничать, — я начала ходить туда-сюда, сложив руки за спиной. Каблуки моих туфель глухо стучали по ковру. Внутри меня всё сжалось в тугой комок. — Её дядя, Филипп Трэверс, тоже в списке беглецов. Она говорила, он тот ещё псих. Даже по меркам их семьи, а это, знаете ли, высокий стандарт безумия. Я представила Селесту, мою любимую соседку, которая обычно держится с грацией ледяной статуи. Новость о том, что её дядюшка, любитель проклятий, вызывающих удушье, теперь на свободе, вряд ли добавит ей здорового цвета лица. — Ракель, не мельтеши, — закатил глаза Малфой. В его голосе звучала привычная тягучая лень, но я слишком хорошо знала Драко. За ленью скрывалась натянутая струна. Он протянул руку, хватая меня за запястье, и рывком усадил на диван между ними. — От твоего хождения у меня начинает кружиться голова. Ты как маятник в часах, которые вот-вот взорвутся. Я плюхнулась на мягкую кожу, оказавшись в тисках ароматов: дорогой одеколон Драко с нотками сандала и терпкий табачный дым Теодора. Это было странно успокаивающее сочетание. Запах власти и опасности. — Почему вы так спокойны? — нахмурилась я, переводя взгляд с одного на другого. В Слизерине быть Уизли — это всё равно что быть овцой в волчьей стае, которой пришлось отрастить клыки, чтобы выжить. И сейчас мои инстинкты вопили об опасности. — Драко, твоя сумасшедшая тётка Лестрейндж теперь на свободе. Она явно заявится к Нарциссе. Ты читал статью? Она выглядит так, будто готова перегрызть глотку гиппогрифу голыми руками. — Белла хоть и ненормальная, но маму любит, — тихо произнёс Драко. Его голос звучал глухо, словно он пытался убедить в этом не столько меня, сколько самого себя. Взгляд глаз на секунду оторвался от моего лица и метнулся к камину, где языки пламени пожирали поленья. В этом огне он видел не тепло, а отражение того безумия, что теперь гуляло на свободе. — Она её не тронет. Семья — это святое, Ракель. Даже для таких, как Белла. Особенно для таких, как она. В их изломанном сознании кровь — единственная валюта, которая не обесценивается. Драко вдруг подался вперед, нарушая хрупкую дистанцию, и уткнулся носом мне в шею, туда, где под кожей билась жилка. Он жадно втянул воздух, наполняя легкие запахом моих волос, словно это был единственный кислород в комнате, отравленной страхом. Я чувствовала, как его холодные, аристократически тонкие пальцы переплелись с моими, сжимая их до белизны костяшек. Это было объятие утопающего. Он дрожал? Едва заметно, будто ток проходил по его нервам. Или это дрожала я, заразившись его скрытой паникой? Мы были подростками, играющими в игры взрослых, ставки в которых вдруг стали смертельными. С другой стороны дивана мою вторую ладонь накрыла широкая ладонь Теодора. В отличие от ледяного Драко, рука Нотта была тёплой и сухой, уверенной. Теодор всегда оставался уравнением, которое невозможно решить с первого раза. Если Малфой был диким огнём — вспыльчивым, ярким, способным обжечь, но быстро угасающим под ветром обстоятельств, — то Теодор напоминал глубокую воду. Тёмную стоячую воду в древнем колодце: снаружи тишь да гладь, но внутри может закипать такой водоворот, что затянет на дно любого, кто рискнет подойти к краю. Нотт не выказывал ни страха перед сбежавшими, ни щенячьей радости от грядущего хаоса. В его глазах читался только холодный расчёт. Он выпустил тонкую струйку сизого дыма в сторону, наблюдая, как она тает в полумраке, и ленивым движением мизинца стряхнул пепел в левитирующую рядом хрустальную пепельницу. — Вопрос с Амбридж решён, — вдруг произнес он, и уголок его губ дрогнул в ухмылке. Эта улыбка была похожа на лезвие, блеснувшее в лунном свете — она не предвещала ничего хорошего для Долорес, но обещала грандиозное зрелище для нас. — Завтра будь при параде, Уизли. Будет весело. И я имею в виду не то унылое веселье, которое мы изображали на приемах с самого детства. — Что значит «решён»? — переспросила я, чувствуя, как внутри, расталкивая липкий страх перед новостями из Азкабана, разгорается искра жгучего любопытства. Я высвободилась из объятий Драко, чтобы видеть их обоих. — Это значит, что наши общие старания, как и твои тайные переписки с моей матушкой, наконец-то принесли плоды и не прошли бесследно, — пояснил Драко, неохотно отрываясь от моей шеи. Он выпрямился, и я увидела перемену: страх ушел на второй план, уступив место злому торжеству. В его глазах заплясали опасные огоньки — те, что появляются у хищника, загнавшего добычу в угол. — Завтра утром в Хогвартс официально заявятся авроры. И не какая-то там мелкая сошка для проверки каминов, а лично мадам Амелия Боунс со своим отрядом, — Драко понизил голос до заговорщического шёпота, смакуя каждое слово. — Они арестуют её прямо за завтраком. Причём список обвинений такой длинный, что пергамент будет волочиться по полу Большого зала. Там не только применение Кровавого пера на учениках — о, нет. Вскрылись множественные финансовые махинации в Министерстве, которые она проворачивала на пару с Фаджем, и превышение полномочий такой степени, что это тянет на измену. Подробностей не знаю, мама решила сохранить интригу до конца, — добавил он, поправляя идеально сидящий галстук. — Но она намекнула, что в деле есть доказательства использования ею Непростительных заклятий для «допросов» неугодных сотрудников. За такое ей может грозить не просто Азкабан, а поцелуй дементора. Если, конечно, дементоры не побрезгуют целовать жабу. Я откинулась на спинку дивана, чувствуя, как с плеч сваливается тяжеленная гора. — Скатертью дорожка в ад, — фыркнула я с мстительным удовольствием. — Наконец-то. Больше не придется слащаво улыбаться, пить этот отвратительный чай с сахаром, от которого сводит зубы, и делать вид, что мне нравится ей «доносить» на Поттера. Я вспомнила наши тайные встречи с Гарри, когда мы сочиняли эти «доносы». — Поттер чуть со смеху не умер, когда узнал, какой бред я ей скармливаю, — усмехнулась я, вспоминая лицо друга. — На прошлой неделе я с абсолютно серьёзным лицом доложила ей, что Поттер строит в подземельях армию механических садовых гномов, чтобы захватить Министерство. И знаете что? Она поверила. Амбридж записала это в свой розовый блокнотик и пообещала выдать мне значок за бдительность. Теодор тихо рассмеялся, выпуская очередное кольцо дыма. — Садовые гномы? Изящно, Ракель. Ты бы могла писать сценарии для маггловских комедий. — Слишком много разговоров для одного вечера, — вдруг заключил Драко, резко выпрямляясь в кресле. Звук его голоса разрезал тишину, словно нож — переспелый фрукт. Ему явно нужно было чем-то занять руки, чтобы окончательно согнать остатки нервной дрожи, которая всё ещё пробегала по его плечам, выдавая пережитый стресс. — И катастрофически мало сахара, чтобы мозг мог всё это переварить и не расплавиться. Малфой выхватил палочку с элегантной небрежностью, напоминающей жест дирижера, готового обрушить на зал мощное крещендо. Он прицелился куда-то в угол гостиной, где бесформенной кучей была свалена его школьная сумка — хранилище не только учебников, но и контрабанды. — Акцио, сливочное пиво! Заклинание сработало мгновенно. Спустя пару секунд послышался нарастающий свист рассекаемого воздуха, и кожаная сумка недовольно дернулась. Из её недр, словно снаряды, вылетели три пузатые бутылки. Стекло аппетитно запотело, сверкая янтарными бликами в отсветах камина. Они неслись через всю комнату с угрожающей скоростью, но Малфой даже не моргнул. Две из них он перехватил в воздухе с той кошачьей ловкостью, которая делала его отличным ловцом на поле — хоть где-то эти навыки пригодились для чего-то действительно важного. Третью бутылку он, повинуясь какому-то невидимому импульсу, не стал ловить сам, а позволил ей мягко, почти ласково спланировать прямо в подставленную ладонь Теодора, который даже не повернул головы, зная, что подача будет идеальной. Ещё один ленивый, невербальный взмах палочки Драко — и пробки с веселым, праздничным хлопком отлетели в сторону очага, исчезая в жадных языках пламени. Из горлышек тут же полезла густая, кремовая пена, угрожая залить пальцы, и комнату мгновенно наполнил тёплый, обволакивающий запах ирисок, ванили и корицы. Этот аромат сейчас казался лучшим запахом на свете — запахом нормальной жизни. Нотт, не меняя своей вальяжной, расслабленной позы, наконец-то решил расстаться с сигаретой. Тлеющий окурок ткнулся в дно тяжелой хрустальной пепельницы, издав короткое прощальное шипение, словно крошечная умирающая змея. Последняя струйка сизого дыма, причудливо изогнувшись, медленно растворилась в воздухе, уступая место сладкому аромату напитка. Теодор чуть повернулся ко мне, и движение это было плавным, тягучим. Его рука, всё это время лежавшая поверх моей ладони и служившая единственным якорем в этом шторме эмоций, чуть сжалась — не больно, но ощутимо. А затем он наклонился. Его губы коснулись моей макушки. Жест был коротким, почти невесомым и совершенно не публичным. Так не целуют напоказ, чтобы вызвать зависть или обозначить статус. Так целуют, чтобы поставить невидимую печать: «моё, никому не трогать». В этом мимолетном прикосновении было странное, молчаливое обещание защиты, которое сейчас, в полумраке гостиной, значило куда больше, чем любые пафосные клятвы или героические речи. — За Хогвартс, — тихо, но с металлической твердостью в голосе произнес он, поднимая свою бутылку. Тёмное стекло тускло блеснуло, отражая огонь. — За школу без розовых кофточек, бесполезных декретов и этих жутких кошачьих тарелок на стенах, от которых рябит в глазах. — За свободу, — подхватил Драко. Я перехватила свою бутылку, чувствуя, как тёплое стекло приятно согревает озябшие пальцы. Густая пена уже начала лениво переваливаться через край, щекоча кожу, но мне было плевать. Я перевела взгляд с сосредоточенного профиля Драко на спокойное лицо Теодора и поняла, что этот список тостов всё ещё непозволительно короток. — И за то, чтобы у нас хватило яда пережить разбирательство этой жабы, — добавила я, вклиниваясь в их торжественный момент с ноткой мстительного веселья. Голос прозвучал хрипловато, но уверенно. — Желательно, не подавившись при этом собственным сарказмом. Теперь композиция была завершена идеально. Три бутылки встретились над центром стола с глухим, уютным стуком, который в гулкой тишине подземелий прозвучал куда лучше любой симфонии. Мы синхронно сделали по первому, самому длинному и жадному глотку. Горячая, приторная сладость сливочного пива обожгла горло, моментально смывая горький привкус тревоги и оставляя взамен лишь тепло и ощущение, что, пока мы сидим вот так, весь остальной мир может катиться к чертям. Бутылка со стуком опустилась на стол, но я едва это заметила. Всё внимание перетянул на себя Драко. Он смотрел на меня не с привычным вызовом, к которому я успела выработать иммунитет, а с каким-то странным, почти пугающим спокойствием. Будто он уже решил какое-то сложное уравнение, а я — единственный неизвестный элемент, который наконец-то встал на свое место. Я только открыла рот, собираясь уточнить, не прорезались ли у меня рога от передозировки сахара, как он протянул руку. Длинные пальцы мягко, но властно обхватили мой подбородок — движение, не оставляющее путей к отступлению, но и не требующее капитуляции. Он развернул мое лицо к себе, нагло игнорируя тот факт, что Теодор сидит в каких-то пятидесяти сантиметрах и, судя по исходящим от него вибрациям, мысленно уже расчленяет Малфоя. Не из ревности, нет. Скорее, из чисто спортивного интереса: как Драко посмел поцеловать меня первым в этом раунде? Я закатила глаза с такой театральностью, что мне позавидовали бы примы лондонских театров. «Серьезно, Малфой? Прямо сейчас? Посреди тостов за то, что мы ещё не сдохли, и обсуждения прелестей политических репрессий?» Но его моё негодование волновало примерно так же, как погода в Антарктиде. Драко наклонился и коснулся моих губ своими — невесомо, мимолетно, словно смахивая невидимую пылинку. Это был даже не поцелуй в привычном понимании, а скорее печать на документе: «мы всё ещё здесь, мы живы, и плевать на весь остальной мир». На вкус это ощущалось как смесь приторного сливочного пива и той дорогой морозной мяты, которая, кажется, была вшита в генетический код Малфоев. — Отвратительно, — буркнула я, когда он отстранился. Голос звучал уверенно, но предательский жар, ползущий к ушам, сводил на нет всю мою браваду. — Ты сбил мне весь боевой настрой. Ещё раз так сделаешь — вылью остатки пива тебе за шиворот. И я не шучу. Драко лишь скривил губы в своей фирменной ухмылке — той, за которую его обычно хочется то ли поцеловать, то ли ударить учебником по зельеварению. Впрочем, язвительный комментарий, явно уже готовый сорваться с его языка, так и умер, не родившись. Вмешалась «тяжелая артиллерия». Сзади материализовался Нотт, и его широкая ладонь по-хозяйски легла мне на талию. В этом жесте было столько же деликатности, сколько в захвате средневекового феодала, но спорить с ним не хотелось. Один короткий, властный рывок — и я уже впечатана спиной в его горячую грудь. Это была не просто поддержка, а безмолвная декларация прав собственности, написанная жирным шрифтом, плюс ненавязчивое напоминание: игнорировать Теодора — стратегия, заведомо обреченная на провал. Я шумно выдохнула, позволяя напряжению покинуть тело, и решила, что наглость — второе счастье. Откинувшись на Нотта, как на любимое кресло, я с вызовом закинула ноги прямо на колени Малфоя, не заботясь о сохранности его безупречно отутюженных брюк. Теперь композиция казалась завершенной. Мы представляли собой идеальный баланс: моя запредельная наглость, уютная монументальность Нотта и тихая истерика во взгляде Драко, предвещающая скорую катастрофу.